Читать книгу "Желтое предупреждение: сибиряк идёт на примирение"

Глава 5

– Вы совсем ополоумели? – кричу я и прикрываю ухо, отскакиваю от этих двоих представителей не самой приятной части нашего городка.

Не знаю, что на них больше действует: мой крик или шок от того, что самцовые замашки одного из них сломались о моё ухо, но мордовороты тоже замирают.

– Товар наш где, рыжая? Когда фуры приедут? – вот теперь подаёт голос второй мордоворот – тот, что со шрамом.

И от его тона мне становится не по себе, а по спине и прямо до самой попы устремляется парад мурашек с раскинутыми транспарантами «помогите»! Но интересно: а если я ему в рифму отвечу, где их товар, мне и во второе ухо прилетит?

– Граждане, – мой мозг в данной ситуации подбирает самое оптимальное обращение к этим двоим, – все фуры идут по своему маршруту. У каждой есть путевой лист, и они скоро…

– Ты чего нам мозги пудришь, рыжая? – второй мордоворот, тот, что со шрамом, делает ко мне быстрый шаг, нависая скалой надо мной. И по его взгляду видно, что если я ещё слово скажу, которое ему не понравится, будет совсем больно и не красиво.

А ещё от него немного пахнет. Вот самую малость, очень неприятно. Но такое ощущение, будто он после спортзала, сразу же вылил на себя флакон дедового одеколона, и ещё и в курилке постоял.

– Ты баба Кузьки, значит, тебе и отвечать за простой, – поддакивает второй. – А время – деньги. И будешь ты отрабатывать их…

Я кто? Баба Кузьки?! Это что ещё за замужество без моего ведома?

– Значит, так, мальчики! – вот я всегда стараюсь быть приличной. Даже юбки ношу, но когда какие‑то… вот такие представители, например, открывают свой рот и начинают угрожать, срабатывает рефлекс.

Но сейчас главное то, что этот мой тон возымел действие. Оба замерли. А у того, что со шрамом, даже глаза открылись, широко‑широко, и оба! Дедушка всегда говорит мне, что я слишком много в детстве общалась с мальчиками, и это сыграло со мной злую шутку. Девчушка выросла красивая, а характер, как у командира полка.

– Я своя баба, если уж говорить вашим языком. Кузьма Семёныч – только мой работодатель, и, судя по последним событиям, ненадолго, – последнее добавляю уже злясь не на шутку. – Какие у вас дела с Семёнычем, я понятия не имею, но у нас за последние два месяца нет ни одной задержки. А если у вас лично есть вопросы, то милости прошу к его шалашу, то есть в больницу. И покиньте помещение!

Я даже руку вскидываю в нужном направлении, а эти два мужика стоят и смотрят на меня так, будто я им только гимн на китайском пропела. Луп‑луп глазёнками, а действий никаких.

А потом происходит невероятное, точнее, ожидаемое, но всё же… Тот, что со шрамом, очень быстро покрывается красными пятнами – начиная с открытой шеи и заканчивая кончиками немного странных ушей. И уже даже руку заносит.

Я слышу, как за спиной резко хлопает дверь какого‑то кабинета, но не оборачиваюсь. Просто замираю на месте, теперь уже я как пришибленная. И судя по всему, скоро так и случится. Зашибут, блин!

– Ну что же ты, рыжая, так некрасиво выражаешься? – уже тише, но с улыбкой произносит тот, кто первый заговорил со мной, одновременно кладя свою руку на плечо тому, что со шрамом. – Видишь, серьёзные люди пришли. Могла бы и чай предложить, или кофе.

– Чая нет, а кофе не пью, – отвечаю на автомате, но всё равно не свожу взгляд с этого бычары, который стоит красный, как помидор.

– А ты знаешь, почему бабы становятся язвами, рыжая? – ещё один вопрос от первого мордоворота.

Вот только он мне совсем не нравится. Да и тон его ничего хорошего мне не обещает. Но когда вопящий об опасности мозг мог остановить мой рот?

– Вероятно, когда рядом у мужиков отпадают яйца, – и я не спрашиваю сейчас.

И снова наблюдаю шок на лицах этих типов. А вот сама всё больше уверяюсь в своих словах. У нас же здесь половина коллектива мужики. Где они сейчас? Где охрана, которая должна была проверить и не пускать сюда никого? Где все?

– Ты хоть понимаешь, курица, на кого рот открываешь? – а это уже спрашивает тот, что со шрамом.

– Вам пора! – твёрдо произношу я. – Если у вас есть какие‑то документы, по которым я могу отследить ваш товар, то оставляйте и уходите. Как только Кузьма Семёныч выйдет из больницы, он сразу же с вами свяжется.

– Кузька из больницы выйдет теперь не скоро, – по‑идиотски хохотнул мужик со шрамом. – Так что готовь все свои дырки. У тебя трое суток. Товар наш не приедет – будешь отрабатывать сама.

И они оба разворачиваются и уходят. Молча. Больше никто ничего не говорит. А я стою и пытаюсь сообразить, чего мне хочется больше: поехать и добить нашего шефа или бежать писать заявление на расчёт, пока меня не сделали ответственной за всё, что происходит в этом цирке?

Глава 6

***

– Сынок, ну как так можно? – мама смотрит вперёд на дорогу, пока я везу её на приём в поликлинику, и обиженно поджимает губы. – Вот для чего тебе такая большая машина? Кого ты в ней возить будешь?

– Тебя везу, мам, – спокойно отвечаю я и сворачиваю на светофоре.

– А я с тобой жить не собираюсь! – фыркает мама и отворачивается в другую сторону. – Я внуков хочу. Хочу малышей, которые будут приходить ко мне в гости и есть пироги. А ты…

Как‑то я отвык от таких разговоров с мамой. И самое паршивое, что в данной ситуации я не могу отключиться и сослаться на занятость. Приходится слушать и кивать. Мама – это женщина, которой я благодарен за многое. И в первую очередь за жизнь. Но сейчас…

– Мам, а если бы я привёз какую‑то непонятную особь, которая начала бы выносить мозг не только мне, но и тебе? Что бы тогда ты делала? – спрашиваю я, а память услужливо подкидывает момент, как мужики, с которыми я работал столько лет, выли от своих современных правильных жён.

– А зачем мне твоя жена? Мне внуки нужны, Глеб! – строго замечает мама.

– Я не нашёл ту, с кем готов прожить всю жизнь, – отвечаю маме ровно и мысленно радуюсь тому, что мы заезжаем на парковку.

Вот на работе всё намного проще. Ты знаешь, кого послать, кому не отвечать, а кого припугнуть. Здесь же… Вероятно, единственное место, где не работает ничего из того, что я перечислил.

– Давай я тебя провожу на приём, – глушу двигатель и разворачиваюсь к маме.

А натыкаюсь на её грустный взгляд. И я даже понимаю, в чём причина. Мама слишком долго одна. И не знает, куда девать свою любовь. Когда я объявил ей неделю назад, что приезжаю, она наготовила на роту солдат. А сейчас, спустя несколько дней, эйфория отошла, и теперь мама хочет того, что я ей не могу дать.

– Глеб, сынок, я же не молодею, – вздыхает она так грустно, будто собралась умирать. И этот приём я тоже знаю. – Мы не можем знать, что с нами будет завтра. А если я не проснусь? И знаешь, даже если тебе всё равно, то я очень хочу увидеть твоё продолжение.

Набираю в грудь побольше воздуха и тут боковым зрением замечаю, как из центрального входа вылетает рыжий вихрь. В руках – то ли апельсин, то ли мандарин. Но по тому, как капает сок из него, понимаю, что Лисичка не просто спешит. Она явно кого‑то хочет убить.

И что она делала в больнице? Какого чёрта, спрашивается, она забыла здесь? Да ещё в таком состоянии!

Я даже на мгновение забываю о том, что происходит вокруг: о маминой философии и мироздании. Мозг вопит, чтобы я встал и пошёл за ней, но вот профессиональная часть сидит ровно и следит за тем, куда это чудо идёт.

– …И я надеюсь, ты меня поймёшь, когда у самого будут дети. А провожать не нужно. Я сама дойду, – последнее добавляет мама и выходит из машины.

Я же тоже выхожу следом и, сказав маме, что прогуляюсь пешком по родному городу, пока она будет на приёме, и чтобы она позвонила, как закончит, иду в сторону, где только что за домом скрылась Лисичка.

Что там вчера сказал Царёв? Она работает в Кузькиной фирме. И да, я её пробил сразу же. Напрягает она меня, да и сам Кузя ещё тот чёрт, который слишком хитрожоп и скользкий. Не люблю таких мужиков. Хотя за свою жизнь видел и похуже. Но мне совершенно точно не нравится, что Лисичка работает с ним!

Что там мама хочет? Внуков? Ну так я уже нашёл ту, которая родит самых лучших и красивых детей. И даже если она ещё не согласна со мной, я найду способ уговорить Лизу.

Лиза. Мысленно перекатываю её имя, и молния бьёт по нервным окончаниям. Я столько лет запрещал себе думать о ней, вспоминать. Хотя поначалу следил и знаю всё, что с ней происходило. В какой‑то момент понял, что превращаюсь в того самого маньяка, который не может отпустить прошлое.

Я сам ушёл. Так было нужно и безопасно для всех. Но сейчас, когда вместо того, чтобы самому работать на дядю, все хотят работать на меня, я понимаю, что когда‑то потерял то, что и заставляло меня идти каждый день вперёд.

– Коршун, ты же мог жениться на любой. Мог уже несколько раз стать отцом. Да ты в таких кругах крутился, что многим даже и не снилось. Но ты снова вернулся сюда. В нашу глушь. И снова ищешь внимания той, которую бросил без объяснения, – слова Царёва слишком ярко всплывают в голове. И каждое из них бьёт по нервам.

Но он тот, кому я и объяснять ничего не должен. Он знает всю мою тёмную сторону от начала и до конца. Царёв как раз и стал тем, кто спас меня, заставив уехать.

Выхожу на широкую улицу и замечаю, как Лиза входит в небольшое кафе. Осматриваюсь вокруг и замечаю небольшой цветочный магазин. Вхожу в него, и первое, что вижу, – шикарную корзину с жёлтыми тюльпанами и мимозой.

Жёлтые… шикарные… Не знаю почему, но только в этих цветах я видел всегда Лисичку. Она как солнце была для меня. Только вот я не мог контролировать всё, что горело во мне от каждого её взгляда. И эта опасная зависимость стала причиной многого, что и произошло дальше.

Подхожу к кафе и сразу же замечаю её в окне. Я даже не могу представить, как выгляжу сейчас со стороны, кого напоминаю. Бородатый мужик, который стоит у окна кафе и пускает слюни на посетительницу.

Лисичке приносят какой‑то тортик с белым кремом и чашку кофе. Она берёт ложечку и, отломив маленький кусочек, кладёт в рот, прикрывая глаза. А я готов кончить от её вида. Чёрт, старею! И всему виной эта женщина, которая так и не исчезла из моей головы. Так что, раз ты, Лисичка, клеймом запечатлена у меня в сердце, быть тебе матерью наших детей.

Толкаю дверь кафе и быстрым шагом иду к её столику. Но стоит мне присесть рядом, как в меня впиваются два омута глаз Лисички.

– Коршунов, ты портишь мне аппетит, – Лиза сидит за столиком в кафе, вся такая яркая, воздушная и… моя! А её запах – это отдельное наслаждение.

Что я там говорил Царёву о воздухе? Надышался? Вот да! Это сейчас и ко мне относится. А может, я вспомнил, что в нашем мире есть ещё не только игра на публику, а и что‑то настоящее.

– Ну что ты, Лисичка моя, – скалюсь и ставлю на стол корзину с цветами. – Я пришёл предложить свои услуги.

Лиза испепеляет меня взглядом, а в её тоненьких пальчиках дрожит ложка, которой она очень красиво ела десерт. Впрочем, всё идёт, как нужно.

– Я знаю все твои способности, Глеб. Ни одна не интересует, – гордо отбривает меня эта лисица, от чего я чувствую, как жар пробивает всё, что ниже пояса.

– Зря. Тебе нужно снять напряжение. Слишком нервная Лисичка. А кто, как не я, может тебе в этом помочь? – и специально провожу языком по губам. – А то бедный апельсин пострадал уже. Неизвестно, кто будет следующим.

– Ты за мной следишь? – шипит Лиза, сощуриваясь.

– Нет, – улыбаюсь ей и чуть склоняюсь вперёд, чтобы вдохнуть её запах. – Я просто хочу, чтобы ты приняла мой подарок, Лисичка.

И я знаю, что эта Лисичка точно понимает, что с ней может быть: её ножки быстро прижимаются друг к другу, а щёчки заливает предательский румянец!

Глава 7

***

Почему я до сих пор работаю с Кузьмой Семёнычем? Да потому что он, по крайней мере, казался мне вполне адекватным человеком. А что по итогу?

– Лизонька, ты что хочешь от меня сейчас услышать? – он смотрит на меня так, будто я и правда его жена, которая не понимает элементарно: ну не встаёт у него!

Семёныч сидит на больничной койке, и вместо ожидаемого сломанного носа и болезненной спины у него теперь ещё и рука в гипсе.

– Я хочу понять, уважаемый Кузьма Семёныч, каким боком я стала вашей женщиной и что это за два представителя тёмной стороны нашего любимого города были сегодня у нас в фирме, предъявляя мне претензии и угрожая? – задаю вопрос уже по‑другому.

Здоровьем я поинтересовалась. Даже мандаринов принесла. Стояла, выбирала их в овощной лавке и примеряла каждый в руке. Желание устроить игру в выбивного прямо полыхает в груди.

– Лиза, а что ты хотела? – ещё один вопрос от Семёныча, вот только его тон мне совершенно не нравится сейчас. – Ты сколько лет работаешь у меня? Я тебя хоть раз обидел? Даже зарплату платил больше, чем другим.

– На тысячу рублей? – в полном остолбенении уточняю я. А вот то, как фыркает сейчас Семёныч, мне совершенно не нравится.

Какое‑то неприятное чувство поднимается в груди!

– Зато вся твоя зарплата проходила по белому. И радуйся, что я за тебя платил все отчисления, – выдаёт Семёныч и поднимается с койки, поправляя домашние штаны с оттопыренными коленками, которые сползли с живота. – И ты должна быть мне благодарна, Лиза. А ты ещё и нос свой воротишь! Так что теперь, пока меня не выпишут, будешь отрабатывать мою щедрость.

Нужно было брать грейпфруты, а не мандарины. Жаль только, что хорошая мысль приходит опосля.

– И да, ну что за воспитание, – тяжело вздыхает Семёныч и подходит ко мне почти вплотную. Немного расставляет ноги, вероятно, чтобы снова не потерять равновесие. Склоняется ко мне и проводит влажными, потными пальцами по щеке, пытаясь заправить прядь за ухо.

– Я ждал тебя с бульончиком. И почему ты не интересуешься, как я себя чувствую? Я здесь оказался по тво… – завыл Семёныч, так и не договорив, а голова начала опускаться всё ниже и ниже.

Оказывается, это такое удовольствие видеть, как в глазах недальновидного сорокалетнего подростка растекается осознание, что папой ему больше не быть.

– Слушай сюда, Семёныч, – теперь уже я начинаю медленно склоняться над его головой, чтобы не терять ту связь во взгляде, которая сейчас так и искрит напряжением Семёныча. – Я с тобой работала и получала свою зарплату за то, что работала за пятерых. Даже когда я выходила и разбиралась с твоими водителями, которые косячили при каждой перевозке, ты мне всё так же доплачивал только тысячу.

– Су‑у‑у‑ука‑а‑а! – шипит он и брызжет слюной во все стороны, опускаясь на колени передо мной.

И та самая милая и ласковая девочка, что живёт внутри меня, уже бьётся в истерике, понимая, что может ждать меня в ближайшее время. Особенно если учесть, что гнильца в Семёныче была всегда. Просто когда она не касалась меня, я старалась не замечать этого.

– Семёныч, ты же прекрасно понимал, куда лезешь. Так что не нужно называть моё истинное имя, я не стану твоей слугой после этого, – хмыкаю я, вспоминая один старый сериал, где ведьмы выпытывали у демонов их имена, чтобы приказывать им.

– Да кому ты н‑н‑нужна? – заикаясь от боли, снова спрашивает Семёныч. – Я с тобой та‑а‑кое могу с‑сделать…

– Не возбуждает, – тяжело вздыхаю и встаю со стула, на котором всё это время сидела. – Мне здесь уже предложили готовить все свои дырки.

Замечаю слёзинки на щеках у Семёныча и… нет, мне не жаль его. Вот, кстати, один из плюсов моего прекрасного возраста: я совершенно перестала жалеть тех, кто по природе должен быть сильнее и защищать, а не прятаться за юбками.

– Я увольняюсь, Кузьма Семёныч, – говорю и беру одну мандаринку из пакета. – И предлагаю тебе самому готовить свои дырки.

– Ты думаешь, просто так сможешь уйти? – хрипит он севшим голосом и, смотрю, даже пытается подняться на ноги.

Вероятно, часто получал по яйцам, если так быстро смог прийти в себя. Но это не утешает сейчас.

– Товар пропал, – скалится Семёныч. – И с братками придётся рассчитываться. Так что нужно было соглашаться на меня, Лисицына.

– А ты стриптизёр недоделанный! – рычу я и, сжав мандарин со всей силы, бросаю в Семёныча.

Глава 8

Это что за издевательство такое? Почему так сложно становится быть независимой, красивой и самодостаточной женщиной без всех этих незатейливых приключений?

Злость кипит в груди с такой силой, что даже любимый тортик не в силах поднять мне настроение. Хотя вру. На несколько секунд мне стало вкусно и приятно от того, как нежный крем растаял на языке.

Но сейчас я смотрю на довольную рожу Коршунова, на корзину чёртовых жёлтых цветов и… пытаюсь убедить себя, что кто‑то вырастает и становится умным, а к кому‑то приходит только возраст – без ума.

– Глеб, ты кто вообще? – задаю логичный вопрос, но не для себя, а для спасения жизни утопающего. В данном случае – это Коршунов.

Но, судя по тому, как у него растягиваются губы в довольной улыбке и сколько шалости в его глазах, понимаю, что не доходит мужику, что не нужно было вообще со мной разговаривать.

Я ещё после ночных снов не остыла, а тут он… Со своим подарком, зараза! И даже если тело моё, как верная собачонка, чувствует запах Коршуна и готово на спинку упасть, то память, как противная старуха, быстро подсовывает мне моменты жизни, когда я рыдала ночами, слушала упрёки мамы, что сама виновата, и то, как ломала себя, учась жить без него.

– Лисичка, что ты хочешь услышать? Скажи, и я тебе отвечу, – неожиданно отвечает Глеб и всё так же не отводит взгляд.

Смотрит так, будто и не было всех этих лет, а он вышел… Ну куда там обычно выходят мужья? Вот только Глеб мне не был мужем.

– Глеб, я устала, – выдыхаю я и сдуваюсь, как шарик. – И ты мне правда портишь аппетит. Цветы можешь оставить – я их добавлю к гербарию дома, а сам бери свою прекрасную задницу и уноси её отсюда.

Почему‑то именно в этот момент я осознала, что моя злость, угрозы, предупреждения не сработают на этого бронированного мужчину.

– Эй, Лисичка, – Глеб так тихо, с лёгкой хрипотцой позвал меня и склонился почти к самому лицу, аккуратно поддел подбородок и приподнял лицо, заглядывая в глаза, что я затаила дыхание в ожидании чего‑то… родного.

Я жду, что он сейчас что‑то скажет, что начнёт снова паясничать или кидать свои излюбленные пошлые шуточки, но Коршунов молчит. Только его молчание намного громче сейчас, чем любые слова. Его глаза затягивают, и я тону. Сама тону. Никто меня не тащит в этот омут, где черти стали только матёрее с возрастом.

А его шаловливый палец, который, еле касаясь моей щеки, поглаживает и запускает волны дрожи по всему телу, вообще запрещённый приём! Особенно сейчас, когда я и так на пределе: злая, растерянная, шокированная новыми открытиями и полностью разочарована в людях.

С одной стороны, хочется оттолкнуть этого упёртого барана и от души врезать. И я даже представляю эту картину мысленно, наслаждаясь тем, как краснеет уже его другая сторона. Но…

– Давай, перед тем как ты всё же врежешь мне снова, – хмыкает Глеб, снова превращаясь из серьёзного бородатого мужика в шаловливого – всё так же бородатого, только подростка, – послушаешь, что я тебе скажу. Ну или для начала просто спрошу. И ты клятвенно обещаешь сказать мне правду и ничего кроме правды.

– Коршунов, ты не судья и не батюшка, чтобы я перед тобой исповедалась, – фыркаю и уже хочу оттолкнуть его, но Глеб накрывает мои руки, не давая отодвинуться от него.

– Лисичка, скажу тебе по секрету: я хуже, чем все вышеперечисленные, – и вот вроде он улыбается сейчас, и снова мелькает его шаловливый язык между зубов, но глаза становятся предельно серьёзными, да так, что у меня холодок пробегает по спине.

– Не называй меня так, Глеб, – шепчу ему хоть что‑то, потому что мозг прямо вопит сейчас об опасности.

Интуиция вообще бьётся в истерике, быстро подкидывая мне логические заключения, в которых не хватает информации лет так за десять! И самое паршивое, что когда напротив меня стояла парочка братков и тыкала мне в уши своими пальцами‑сардельками, я так не боялась, как сейчас.

– Предлагаю тебе сделку, Лисичка. Три дня дай мне, – совершенно спокойно продолжает он, полностью игнорируя мою просьбу. – И если я не решу твои проблемы за эти дни, то ты можешь не идти со мной на свидание.

И он берёт мою ложечку, отламывает кусочек десерта и подносит к моему рту. Может, ткнуть ему в глаз, чтобы он не смотрел на меня так? Но я же взрослая девочка и в общественном месте, так что разговариваем ртом, Лиза!

– Ну, во‑первых, кто тебе сказал, что мне нужна помощь и что я пойду с тобой куда‑то? – стараясь говорить чётко, но сама уже слышу, что злость, которая так и не успела улечься, снова поднимается. – И во‑вторых: как же вы задолбали с этими тремя днями!

Отбиваю руку Коршунова, которая так и застыла с ложечкой у рта, но этот непробиваемый пернатый птиц перехватывает мою руку второй, дёргает на себя и закрывает мне рот горячим, жадным поцелуем.