Читать книгу "Кабы я была царица, не поехала б в Сибирь"

Глава 7

***

– Ты что, спортсмен? – спрашиваю первое, что пришло на ум, лишь бы не чувствовать себя… вот так странно!

– С чего вывод? – хриплый голос Мишани что‑то заставляет вибрировать внутри меня.

Хотя я могу ошибаться, и это просто выходит адреналин из организма.

Отрываю чистый кусочек ватки, обильно смачиваю его в перекиси и прикладываю к ране на голове Царёва.

– Блин, ну больно же! – стонет он. – Что за женщина? Где твоя нежность, ласка, сострадание?

– Всё пало смертью храбрых, как и моя лобовуха, – огрызаюсь в ответ, но из последних сил сдерживаю себя, чтобы не придавить рану.

Синяк будет большой, да и шишка уже надулась. Радует только то, что кровь вышла, а не собралась под кожей.

«Боже, Таня, о чём ты думаешь?! Тебя чуть не пристрелили. Ты решила вспомнить бурную молодость. Волк ходит где‑то вокруг избы. Машина разбита. Снег не перестаёт, а только усиливается, будто специально замуровывая меня с этим медведем таёжным. А я переживаю о том, что здесь синяк не такой большой и рана перестала кровоточить?!»

Царёв снова шипит, когда я беру в руки бинт и заживляющую мазь и от души прижимаю к ране, стараясь пальцами стянуть разорванные края. Отрываю бумажку от пластыря, который нашла в аптечке, и приклеиваю с одной стороны. Повторяю все манипуляции с другой, а память, как подлая подружка, сразу же подкидывает мне воспоминания, в которых я вот так же точно обрабатывала рассечённую бровь своего покойного Севки.

Я, мелкая и невзрачная, дедушкиным ружьём в старом гараже отогнала троих уродов, которые уже били Севку ногами. Жаль, конечно, что у него там были холостые патроны. Но сработало!

А ещё отдача, которая выбила мне плечо! Но поняла я это только когда привела в себя Севу и обработала его синюю морду. Он ушёл, держась за рёбра, а через неделю приехал к нам домой, в съёмную квартиру, и предложил стать женой.

– Так с чего вывод, что я спортсмен? – голос Царёва прозвучал чуть ниже, но я чётко уловила изменение его настроения.

– По башке получил, но сознание не потерял, – начинаю перечислять и отхожу от него на безопасное для себя расстояние, начинаю убирать грязную вату. – Даже по яйцам получив, на колени не встал. А я так ждала, – закатываю глаза, снова входя в образ наглой и беспринципной стервы.

Сейчас это моё лучшее оружие, чтобы не слететь с катушек. Слишком много произошло за последнее время – того, что вспоминать бы никогда не хотелось.

– Ну, мои яйца видали и не такое, – хмыкает Царёв и снова откидывается, садясь в расслабленную позу и расставляя ноги – нужно сказать, мощные. «Или я уже об этом думала?» – А спорт мой – это брёвна таскать да контролировать процесс распила доски.

– Ну, могла бы догадаться, – фыркаю я и осматриваюсь вокруг.

Сгребаю в ладони всё, что израсходовано, и иду искать мусорное ведро – ну или хоть что‑то, отдалённо напоминающее то, куда можно всю эту гадость скинуть.

А ещё мне срочно нужно либо повысить градус в организме, либо уйти куда‑нибудь, чтобы не видеть, не нюхать и не чувствовать этого Мишку царской наружности.

– Слушай, крошка‑матрёшка, я начинаю волноваться за себя и свой дом, – в голосе Царёва слышится улыбка, но я стараюсь не смотреть на него. – И ты даже не спросишь, почему?

– Зачем спрашивать, если ты сам ответишь, – фыркаю и понимаю, что здесь нет ничего, что я ищу!

– Сначала издавала странные звуки своим дерзким ротиком, а теперь кругами пошла по дому, да ещё и с моей кровью в руках, – уже в открытую насмехается этот идиот. – Ты, случайно, не ведьма?

Резко оборачиваюсь на слова этого засранца и жалею, что взглядом нельзя убить! Хотя я бы сначала его раздела. Оценила бы по достоинству каждую часть тела, а потом, так уж и быть, казнила!

Я успеваю только рот открыть, как на улице раздаётся взрыв – довольно мощный, но по звуку понимаю, что где‑то в отдалении!

Царёв подскакивает со своего стула, будто не у него башка пробита, и быстро бежит на улицу.

Приходится всё стряхнуть с рук обратно на стол и идти за Мишей. Немного нервно и страшно от того, что от этого звука по коже пробежал противный озноб.

Царёв замер на крыльце и уставился в сторону, где над лесом поднимаются клубы чёрного дыма.

– Сука! Падла! – матерится Царёв, ловко сбегает по ступенькам, несётся вниз, а потом сворачивает за дом.

А я смотрю на чёрные клубы дыма и обхватываю себя за плечи. Снег вроде начал стихать, а вот мороз, наоборот, крепчать. Громкий грохот, звук запустившегося двигателя – и над моей головой загорается лампочка.

– А вот и свет, – хмыкаю, но что‑то мне не весело.

– Генератор я запустил. Бензина хватит, пока я вернусь. Иди в дом и… сделай что‑то бабское! – машет в мою сторону, будто я назойливая муха и рот не закрываю.

– Царёв, а ты случайно не глухой? – спрашиваю довольно спокойно, хотя очень жалею, что этот мужлан спрятал биту, когда искал аптечку.

– Продолжай, – рычит он, а я на каком‑то уровне улавливаю, что он сейчас злится – и очень сильно.

– Ушла! – рявкаю в ответ и возвращаюсь в дом.

Сажусь на стул, и следующие десять минут наблюдаю, как Царёв носится по дому, надевая куртку, валенки, вторые тёплые штаны, балаклаву. Берёт лопату, ружьё и даже огнетушители!

Всё это происходит молча и с чётко поставленными движениями. А через пятнадцать минут я даже перестаю слышать звук работающего двигателя снегохода, на который Царёв запрыгнул и укатил в закат – буквально!

На потолке еле слышно гудит лампочка. Вот только она не греет. А я начинаю слишком явно ощущать холод – и голод.

– Ну что, Таня, как тебе перспектива остаться на ночь в доме, который и не твой‑то? – спрашиваю сама у себя, обхватывая плечи и растирая их быстро. – Да нормально, чего уж! Шовинист, неблагодарная скотина, медведь неотёсанный. Одним словом – Царёв!

Хихикаю сама над своими мыслями и жду, что из‑за угла выйдет бабуля или мама и скажет, что это уже клиника, Танька. Разговаривать сама с собой – невоспитанно!

– А ещё я точно околею, если буду ждать этого лесного рейнджера, – добавляю и поднимаюсь со своего места.

Снова обхожу дом и стараюсь понять, где же взять хоть что‑то, что можно положить в печку и разжечь.

Когда‑то ж дедушка учил меня этому нехитрому делу! А я только плевалась и говорила, что я… да я… да вообще никогда в жизни не буду жить в деревне!

Открываю дверцу печки – и тихое счастье разливается в груди. Там уже всё готово. Нужно только спички…

– Да‑а‑а‑а, – тяну я и тяжело вздыхаю. – Чувствую, я быстрее согреюсь без огня, пока буду в этой медвежьей берлоге искать всё.

Но через десять минут я всё же нахожу спички и даже успеваю найти, где лежат дрова. А ещё через час в доме становится не просто тепло, а по‑настоящему… как дома.

Я даже умудряюсь пожарить картошку, которая не израсходовалась из лукошка. Но когда за окном стемнело, а Царёв так и не вернулся, я поняла, что день испорчен окончательно.

– И не буду я волноваться за этого медведя! – фыркаю я и иду на второй этаж.

О том, что не прочь помыться, я вспоминаю, когда забираюсь в постельку. Но сил нет ни на что. Руки вымыты, лицо тоже. Рабочая зона утратила свою привлекательность, так что можно не переживать, что её кто‑то захочет.

Но я совсем не ожидала того, что проснусь из‑за того, что чья‑то лапа со знанием дела будет сжимать мои сиськи и прижимать к горячей груди.

– Не мешает? – спрашиваю я севшим ото сна голосом, когда понимаю, что эта рука нашла себе удобную позицию и замерла – у меня под кофтой!

– Маловаты будут, но сойдёт, – слышу хриплое в затылок и тяжёлый вздох, а перед глазами уже вижу чёрное надгробье и себя рядом с ним – в широкополой шляпке с вуалью, а за поясом торчит бита!

Глава 8

Ага! Маловаты… у меня?!

– Ты что, охренел совсем?! – вырывается у меня, но голос звучит не грозно, а скорее растерянно.

– Проверяю, не замёрзла ли ты, – хрипло отвечает Царёв, не торопясь убирать руку. – Холодная, как лягушка.

Ага!

Мать твою, да мой мозг ещё никогда так не косячил – чтобы подпустить к себе мужика так близко и продолжать давать ему щупать мои сиськи!

– Отпусти! – наконец нахожу здравый смысл – а не тот, который оценивает размер руки этого гиббона – и стараюсь вывернуться из нежданных объятий.

Вот только Царёв явно со мной не согласен и лишь крепче прижимает меня к себе, уткнувшись носом в волосы. А мой нос начинает улавливать запах гари, что пробрался в комнату, и бензина.

– Не дёргайся! – спокойно и слишком самоуверено произносит Царёв и даже тяжело вздыхает. – Я устал как собака. Дай пять минут покоя.

– Пять минут покоя?! – уже выкрикиваю, но тут же осекаюсь, потому что его пальцы слишком нагло скользят по рёбрам, будто случайно задевая вторую сиську, которая всё не могла спрятаться под мышку! – Царёв, зараза такая!

– Я зараза? – он чуть приподнимает голову, и я чувствую его усмешку на своей шее. – Интересное замечание, но я спешу с ним не согласиться. И вообще‑то я просто пытаюсь согреться. Или ты предлагаешь мне спать на полу?

– Именно! Пшёл отсюда! И быстрее! У тебя есть ещё одна комната – вот туда и вали. Это место занято! И кто-то только что сказал, что это я холодная, как лягушка! – вырываюсь из его захвата и резко сажусь на кровати.

Царёв тоже приподнимается, опираясь на локоть. В полумраке его глаза блестят, а на губах играет та самая раздражающая ухмылка. В свитере и штанах. Но всё такой же здоровый, зараза!

– Ну и злюка же ты, крошка‑матрёшка, – тянет он. – А ведь я, между прочим, рисковал жизнью – и всё по твоей вине.

– Я сейчас твою жизнь быстренько упрощу! – я не могу сдержать сарказма.

Подскакиваю с кровати и подхожу к шкафу, который заметила ещё до того, как меня вырубило. Но я так и не нашла в себе силы открыть его. И очень даже зря! В нём оказалось несколько одеял, подушка и даже постельное бельё!

Выкидываю всё из шкафа на пол – и через пару минут уже готово спальное место.

– Это сейчас что будет? – спрашивает Царёв, тяжело вздыхая и уже садясь на кровати.

– Спать собираюсь, чтобы твою царскую задницу не морозить своей лягушачьей шкуркой! – шиплю в ответ и забираюсь под холодное одеяло.

– Ну что же ты такая сложная, а вроде маленькая, – и снова этот тяжёлый вздох.

– Тебе бы заткнуться, Царёв! А то я сейчас тебя вырублю, сгребу всё твоё добро и укачу в закат! – огрызаюсь ему из‑под своего одеяла.

– Хотела бы – давно уже укатила, – хмыкает он, а потом в одно движение поднимается на ноги и начинает раздеваться.

Мне бы отвернуться, смутиться, не смотреть. Я же девочка! Должна быть приличной, воспитанной! Вы мне главное не наливайте – и будет вам счастье! Но нет же!

А этот Царёв будто специально начинает демонстративно медленно стягивать свитер, футболку, бряцает бляшкой ремня, расстёгивает пуговицу и вжикает молнией. Штаны сами падают на пол, а я почему‑то слишком громко сглатываю, смотря на ЭТО в трусах.

Широкие плечи, рельефные мышцы, несколько белых полосок шрамов и действительно мощные, красивые ноги!

– Нравится? – Царёв будто специально смотрит мне в глаза и довольно усмехается.

– Ага, – киваю я. – А ещё я теперь понимаю, что в штанах у тебя точно был спрятан пистоле или что‑то подобное.

– Поподробнее, – тянет Царёв и хмурит бровки.

Ой, Таня, заткнись! Ну жизнь тебя учит‑учит, а ты всё туда же!

– Штаны снял – и пукалка сдулась, – хмыкаю я. – Или это от холода он сморщился, бедолага?

Царёв замолкает. Смотрит на меня несколько секунд, а я уже соображаю, в какую сторону будет быстрее дать дёру: в дверь или окно!

Но вместо ожидаемого Царёв разражается смехом. А я… снова подвисаю, смотря на то, как этот мужик выглядит в обычных трусах!

– Крошка‑матрёшка, тебе не говорили, что твой язык до добра не доведёт? – он спрашивает всё тем же смеющимся голосом.

– А тебе не говорили, что слишком самоуверенным быть вредно для здоровья? – вопросом на вопрос отвечаю я.

– Забавная, – улыбается он. – Оставлю я тебя, пожалуй, себе.

– Ты рискуешь не открыть глаза утром! – снова злюсь.

Но вместо ответа Царёв ложится на кровать и закидывает руки за голову, довольно потягиваясь.

«Не смотри на него, Таня!»

И чтобы мой мозг не спорил с моим телом, я отворачиваюсь к стене.

– Может, всё же передумаешь, крошка‑матрёшка? – довольно спрашивает Царёв, а я молчу, даже рукой накрываю свой рот, чтобы не отвечать. – Кровать большая. А я согрею тебя.

– Царёв, спи! – бурчу я. – Утром я уеду, чтобы не раздражать твою царскую натуру. И не нервируй меня тоже!

– Как скажешь, – его голос звучит сонно, но с какими‑то странными нотками.

Через несколько минут его дыхание становится ровным. Он уснул. А я лежу, прислушиваясь к шуму ветра за окном, и думаю: «Вот не сказочная ты героиня, Таня! Тебе только громко плакать или метко бить! Но как же угораздило меня из одной задницы влипнуть в другую?»

С такими мыслями я даже не сразу понимаю, что снова засыпаю. И вроде даже согрелась. Вот только утром я открываю глаза и понимаю, что лежу на кровати под двумя одеялами. Резко сажусь и дышу, как загнанная лань!

– Вот же зараза такая! Когда только успел?

Вылезаю из тёплой кровати и уже готова идти и ругаться, но нос улавливает божественный запах каши и… оладушков?!

Спускаюсь со второго этажа и застаю Царёва возле плиты. Он ловко снимает пышные оладушки, на краю стоит кастрюлька, из которой идёт пар, а на столе уже стоят две кружки с чаем.

– Предлагаю сначала поесть, а потом уже я буду готов послушать все твои претензии, – довольно произносит Царёв, стоя ко мне вполоборота.

– И кто сказал, что сейчас будут претензии? – спрашиваю и сглатываю вязкую слюну, а на весь дом разносится совсем неприличное урчание живота.

– По твоему убийственному взгляду чую, – хмыкает он. – Хотя нужно сказать, проверку ты прошла, крошка‑матрёшка.

– Проверку? – опешившая, я окончательно замираю, так и не спустившись с последней ступеньки.

– Ну да, – пожимает плечами Царёв и поворачивается ко мне, являя наглую улыбку. – В трусы не полезла. Член не трогала. Даже из‑под одеяла не выбралась, когда я снова решил проверить точно ли определил твою двоечку.

– Ах ты, медведина ненасытный! – взвизгиваю я и осматриваюсь, чтобы найти, что запустить в эту наглую рожу. – Я тебе покажу сейчас и двоечку! И член в трусах!

– Уймись, буйная! – хохочет он снова. Весело ему, заразе! – Ты всё равно не в моём вкусе. Слишком мелкая, тощая. Да и… вообще, – он ещё и ложкой, которой только что тесто накладывал в сковороду, обводит меня и кривит губы, будто и правда я для него не меньше букашки. – У тебя же даже подержаться не за что.

И так это звучит, что я не сразу соображаю, что стою и не дышу. В своей жизни я слышала многое. И всё это было приправлено самыми разными эмоциями от самых разных людей. Но сейчас… отчего‑то в груди всё леденеет, будто туда только что жахнули из пушки – только вместо ядра огромный снежок прилетел в голову.

– А, – киваю я, стараясь выдавить из себя улыбку. – Тогда всё хорошо. От завтрака, пожалуй, откажусь. Не буду больше занимать твой дом. Как говорится, спасибо вашему дому – поехали мы к другому.

Обвожу взглядом комнату, нахожу свою шубку, сумочку и даже сапоги здесь. Хорошо, что вещи не достала вчера. Чувствую, как воздух вокруг резко меняется, но на Царёва не смотрю.

Я вообще не понимаю, какого хрена меня накрыло, но оставаться здесь нет желания. Дёргаю ручку двери и понимаю, что она не поддаётся.

По спине пробегает озноб, а тело уже улавливает, что за мной выросло тело, которое меня только что назвало мелким недоразумением. И, судя по громкому дыханию, что‑то сейчас будет.

Эх, слабоумие и отвагу мне в помощь.

Глава 9

***

Вот вроде уже и четвёртый десяток разменял, а так и не понимаю я этих женщин! Я ей только что сказал, что приставать не буду, потому что она мне не вставляет, а она собралась уезжать! А меня спросила? Я ведь добра не давал. И вообще, чего бесится, если приставать не буду!

Хотя вру же! Буду, сука! В мыслях пристаю с ночи!

Я чуть, как подросток, в трусы не спустил, когда переложил её ночью к себе под бок и прижался. Хрупкая, маленькая, почти невесомая – и так пахнет, всё тем же мёдом и молоком, что слюной капать готов на неё!

Кирсан, тварина, решил отыграться на моей же тачке, что осталась без бензина на дороге. Там же и канистру нашёл, из которой эти твари поливали её. Позвонил знакомому МЧСнику по спутниковой связи, пока добирался до тачки.

Пожар мог пойти куда угодно. Тем более лес вокруг! Но всё обошлось. Зато парни быстро собрали все улики и показания.

Тоха предлагал ещё и в больничку съездить, чтобы зафиксировать побои. Но куда я поеду, когда в доме ждёт снегурка?

Когда вернулся домой, прошёлся по дому – и охренел окончательно! Тепло. Печка горячая, а на столе, в сковороде под крышкой, остыла жареная картошка! Это кто сделал? Эта мелочь?!

Поднялся в комнату, а она спит. Скрутилась в клубочек и спит, поджав коленки. Залез за спиной и даже пропустил то, что я не могу спать с кем‑то в одной кровати! Рукой её прижал к себе и начал ждать.

А чего – хрен его знает! Но Танюша только расслабилась, а через несколько минут и сама ближе придвинулась, упираясь своей мелкой попой мне в пах!

Я чуть не закашлялся, когда мой товарищ по несчастью, что от всей души сегодня подвывал вместе с яйцами, быстро принял нужную стойку.

Мозг, вероятно, отключился, так как через мгновение понял, что уже забрался под кофту Танюши и медленно повёл по худенькому телу, пробираясь к заветным холмикам.

Но стоило накрыть рукой одну грудь, как эта метательница ядер встрепенулась. Да откуда в такой крошке столько дури? Вот скажите мне на милость, что я творю? Гнать её нужно, а я дышу ею, как идиот, и только сильнее жму к себе!

А она, мать вашу, взбрыкнула! Да не просто выперла меня, а свалила спать на пол! Как не сорвался и не скрутил её, чтобы уложить на кровать, – не знаю. Хотя прекрасно понимаю, чем закончились бы такие игры: скрутил, трахнул – в тюрьму! Хотя и всё бы сделал, чтобы по обоюдному согласию было! Но нет! Мама не так нас с Володькой воспитывала!

Я еле дождался, когда она уснёт. Даже самому пришлось прикинуться спящим. А потом перетащил её к себе снова и задрых до самого утра, утыкаясь в её тоненькую шейку.

Утром ушёл от греха подальше, потому что не нужна она мне! Нахрен эти проблемы!

Вот не зря говорят: утро вечера мудренее! Моё же точно стало мудрым, раз не дало подомнуть под себя эту соломинку и хорошенько разбудить! Раз вдова, значит многое умеет! Вот только какого хрена зубы стираются друг о друга?

И действительно же. Никогда не привлекали мелкие, несуразные девки. Да и как она вообще рожать будет, если и жопы нет? И эта копна волос, которые так и хочется на кулак намотать!

Рычал сам на себя и, как ужаленный, перерубил целую поленницу дров!

Но… но, чтоб меня!

Стою сейчас за её спиной и убеждаю себя, что нужно просто достать ключ из кармана и открыть дверь! А в мысли заскакивает одна шальная и размахивая белым плакатом, вопит, что нужно было его в трусы сунуть – ключ этот.

Обидел. Намеренно. Хотя не думал, что вот так отреагирует!

«Думал, Миша, думал! Если бы не думал, аккумулятор с тачки бы не снял».

Прикрываю глаза и опираюсь руками по обе стороны от крошки‑матрёшки. Где-то за спиной потрескивает огонь в печке, оладушки жарятся, а я чувствую себя кобелём, который учуял самку!

Бля‑а‑а‑а‑а, ну где холодная голова и здравый смысл, когда они так нужны? Не нужна она мне! Так чего же не отпускаю? Баба не должна так вставлять, особенно, залётная!

– Крошка, а ты помнишь, что я тебе ночью сказал? – спрашиваю и провожу носом по белой макушке.

Она не дышит. И не шевелится! Мне бы насторожиться, но я будто под гипнозом. Вот же ведьма! Не зря вчера круги с моей кровью наматывала по дому!

– Забавная ты, – повторяю слова, что будто стамеской прошлись под кожей, выцарапывая каждое слово, – оставлю тебя, пожалуй, себе.

Танюшка вздрагивает. Слишком явно. Вот только напряжение из воздуха никуда не девается, а будто сильнее сгущается. Её спина выравнивается так, будто ей прямо сейчас кол привязывают к позвоночнику.

Одно движение – и острый, как мне казалось, маленький локоток прилетает мне прямо по печени!

– Пффф! – выдыхаю, совсем не готовый к такому повороту, а она уже обернулась, и наши лица застывают друг напротив друга.

Вот понимаю, что сейчас будет, но не успеваю даже рот открыть, как её лоб прилетает мне в переносицу!

– Ёб твою мать! – ору гнусаво, а вот Танюша поплыла! – Да что же ты творишь, неугомонная?

Глава 10

***

Нужно научить себя правильно формулировать запрос во Вселенную. Ну кто же первым о помощи просит слабоумие?

В глазах звёзды, а над глазами – в буквальном смысле – растёт рог! Единорожка Таня, ети вашу мать!

А ещё пребывание в этом лесу действует на меня очень плохо! Я забываю культурную речь! А это плохо. Вот что я буду делать, если мне встретится воспитанный лось или медведь?

– Да что же ты творишь, неугомонная? – ревёт раненым гиббоном Царёв и встряхивает своей тупой башкой, как бык, что между рогов получил.

Так, медведя с сохатым пока отодвигаем на задний план – тем более здесь где‑то волк ходит, а передо мной стоит мужик, который уже дважды за два дня отгрёб от меня.

– Сгинь, чудище. И у тебя что‑то горит, – киваю на печку, где от сковороды начинает подниматься уже чёрный дымок.

– Вот же… – шипит и матерится Царёв, а я снова осматриваю дверь.

Перед глазами и правда плывёт. Если отпущу ручку, в которую вцепилась, – грохнусь. Прикрываю эти самые затуманенные глаза, а через мгновение слышу грохот железа о железо, ещё набор самых лестных слов о том, что я вроде бы и мелкая, а бью как заправский мужик.

А дальше происходит то, чего я точно не ожидала и даже не планировала в ближайшем будущем. Вот вообще ни капельки!

Меня вжимают в злосчастную дверь, а руки попадают в захват лапищ Царёва. А вот вторая рука ложится мне на шею и задирает голову так, что я готова уже звёзды увидеть. Но вместо этого прекрасного зрелища вижу рожу лесного человека, у которого на лбу уже синеет пятно.

– Пусти! – дёргаюсь в его руках, но ничего не получается.

А точнее, получается, но совершенно не то, чего я ждала! Глаза Царёва темнеют так быстро, что я успеваю только заметить, как он тяжело сглатывает, а в следующий миг его зрачки уже заволокло темнотой!

А стоит мне понять, что же мне начинает так давить в живот, как по коже пробегает дрожь, рассыпаясь миллионом мурашек. Или, может, это у него здесь муравьи в доме водятся?

– Танюша, ты мне скажи, что непонятного в моих словах, что ты остаёшься? – его голос низкий, рокочущий.

И вот попой чую, что этот медведь‑переросток сейчас не играет! Не напускает на себя брутальность, а ещё…

Так, нужно быстро вспоминать весь мой словарный запас, который ещё вертится на кончике языка, но всё идёт нахрен, когда Царёв проводит большим пальцем по линии лица и кладёт его на жилку, которая бешеным кроликом пульсирует на шее.

– Доски, у которых не за что подержаться, не обладают особым интеллектом, знаешь ли, – выдаю как на духу, но так и хочется треснуть себя по пульсирующему лбу ещё раз и уточнить: «Откуда вообще эти слова взялись у меня?»

– Вот же незадача, – Царёв растягивает губы в улыбке, а я понимаю, что у меня и сердце сейчас выскочит из груди!

Да ну нет! Таня, очнись! Тебе не может нравиться этот деревенский мужик, который только и знает, что ружьё для зверья беречь да сочных баб тискать! Так же?

И чтобы понравиться, нужно как минимум что‑то испытывать к этому экземпляру! А я ничего не испытываю! Ну если не считать желание убить его довольно сильной эмоцией.

– А я как раз‑таки умею управляться с досками любой сложности, – добавляет Царёв, вырывая меня из мечущихся в панике мыслей.

– Сомневаюсь! – огрызаюсь уже больше на автомате.

Вот только Царёв слишком резко склоняет голову к моей шее, что я не могу сдержать визг. Мне страшно, но как‑то по‑странному. Я три дня назад уезжала из дома, который считала своим по‑настоящему, боясь. А здесь… От этого страха у меня приятно тянет низ живота. До щекотки!

Шумный вдох у самого уха и усмешка, которую я чувствую на губах Царёва, просто отрубает все инстинкты, которые клятвенно обещали меня защищать, пока смерть не разлучит нас!

– Ты пахнешь мёдом и молоком, – окончательно севшим голосом хрипит Царёв, и я чувствую, как его губы касаются бьющейся жилки.

– Нет! – снова взвизгиваю, но только кому это сейчас прозвучало, даже представить не могу! Вариант – пятьдесят на пятьдесят. Нас здесь только двое!

– Это ты сейчас кому сказала? – вопрос прилетает в самое ухо, а меня накрывает новой волной страха.

Я боюсь себя!

– Царёв, я же слишком буйная, тощая и вообще не в твоём вкусе, – выдаю скороговоркой. – И если ты сейчас не успокоишь свои проверочные инстинкты, то можешь быть изнасилова‑а‑ан! – последнее снова визжу, потому что этот медведь одной рукой ловко так подбрасывает меня в воздух, закидывая на плечо. – Больно! – кричу, потому что и правда приложилась рёбрами о его кости.

– Сейчас всё исправлю, крошка‑матрёшка, – довольно произносит Царёв и с рыком шлёпает меня по заднице.

– Поставь, где взял! – ору я и начинаю колотить его по спине и заднице – куда достаю.

– Всегда мечтал быть изнасилованным, – полностью игнорируя мои крики, отвечает Царёв. – Надеюсь, ты сделаешь это качественно, крошка!

И я понимаю, что мы поднимаемся по ступенькам на второй этаж.

Ну нет! Я не готова! Да и…

– У меня ноги волосатые! – ору дурниной, на что получаю громкий смех Царёва.

– Теплее будет по ночам.

– Я девственница! – кричу последнее, что приходит на ум, и, не удержавшись, всё же бью себя по лбу.

– Вдова‑девственница? Я такого ещё точно не пробовал, – всё тем же довольным тоном отвечает Царёв и заносит меня в комнату.

Он ловко спускает меня с плеча, но не даёт даже пола коснуться. Я повисаю на одной его руке, и правда как матрёшка какая‑то. Не знаю, что он видит в моих глазах, но в его – только дикое, необузданное, обжигающее предвкушение. А довольная ухмылка на губах запускает у меня бешеный приступ слюноотделения.

Мы молчим, и только наше дыхание, которое смешивается где‑то на середине пути, разносится по комнате, будто подстёгивая каждого из нас!

– Я есть хочу, – шепчу еле слышно, так как слюна во рту не даёт говорить нормально. Вот‑вот и закапает изо рта!

– Я тебя сейчас накормлю, Танюша, – хмыкает Царёв, и меня срывает…