Текст книги "Рассказы о прожитом"
![](/books_files/covers/thumbs_240/rasskazy-o-prozhitom-137682.jpg)
Автор книги: М. Теребихин
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Февральская революция
О феврале 1917 года у меня в памяти сохранилось какое-то неопределенное впечатление. Перед этим мы слыхали о рабочих забастовках, в полку несколько солдат было арестовано «за политику». Но нам все это не казалась настолько серьезным, чтобы ждать падения царской власти. Вероятно, главные предреволюционные события, происходившие в столице, скрывались от нас. Однако в полку как-то сразу резко снизилась дисциплина, участились самовольные отлучки солдат в город. Фронтовики вечерами собирались в большие группы, никого не подпускали к себе и о чем-то спорили.
Заговорили о возможном восстании против правительства и в нашей команде.
– Ничего из этого не выйдет, – рассуждали одни. – В пятом году что получилось? Теперь тем более баррикады бесполезны. Фронт от Петрограда не так уж далеко. Двинут казаков, солдат с пушками и пулеметами – какие баррикады устоят?
– Пушки-то у солдат, их можно в любую сторону повернуть. Посмотрите на наших фронтовиков, будут они в рабочих стрелять? – говорили другие.
– Наши не будут – других найдут. Армия большая.
И вдруг – известие: Николай отрекся от престола!
Потом еще известие: царя совсем никакого не будет! Ни Николая, ни его братьев! Свобода! Воспрянь, Россия! В столице у власти Временное правительство из революционеров! В те дни и князя Львова называли революционером. Казавшийся нам молчуном студент-эсер прицепил к шинели красный бантик и начал выступать на солдатских митингах. Его слова о свободах и передаче помещичьих земель крестьянам слушателям нравились. Солдаты ликовали. Разговоры, споры, сияющие радостью лица.
– Кто говорил, что Николашку никакой силой не сковырнуть? Сковырнули!
Хватит с нас, натерпелись!
– Теперь скоро и войне конец. Это все они, Николашка да старец Распутин затеяли. Теперь жди замирения…
И новые, уже местные, вести и слухи. В Ростове застрелился какой-то генерал. Застрелился адъютант нашего командира полка, всегда чистенький и подтянутый поручик. Куда-то исчез злюка-подполковник Малышкин. Убыли в другие части наиболее ненавистные солдатам офицеры, в их числе оказался и поручик Ольхин со своей плеткой. Однако большинство офицеров, как в штабе, так и в ротах, осталось на своих местах.
Полковник Волчанский надел парадную форму и вывел полк на городскую площадь. Там уже стояли другие части гарнизона. Офицеры – в парадном, солдаты – в стройных рядах. Площадь запружена народом. Был митинг. Выступавшие взахлеб говорили о долгожданных свободах. Все нам нравилось, все были довольны происходящими событиями. Казалось, что началась какая-то новая, сказочно-радостная жизнь, что вместе с рухнувшим царским троном уйдут в прошлое все людские несчастья, беды и страдания. Велика психологическая сила подобных митингов! Мы стояли на площади, как заколдованные, и с готовностью принимали на веру каждое слово.
В связи с такими огромными переменами в жизни империи каждый из нас ждал таких же больших перемен и для себя. Каждый надеялся, что теперь-то его помыслы и желания начнут наконец сбываться. Особенно страстно ждали мы конца войны и возвращения по домам. Солдаты надеялись вернуться в свои деревни если не к посевной, то к сенокосу, отправляли родным бодрые письма. Занятия в учебной команде продолжались, но будущие унтер-офицеры уже меньше интересовались устройством пулемета и тренировками по его использованию в бою. «К чему она нам, эта смертоубойная машина? – говорили они. – Царя-то из-за войны и сбросили, замирение будет. Мы на фронт так и так уже не попадем». Занятия тоже превращались порой в своеобразные митинги. К политике потянулись все – и грамотные и неграмотные. Коллективные мечты о скором мире захватили и меня. Постоянная неодолимая тяга к семье, к родным лесам и полям заслоняла собой все, мешала думать о чем-либо другом.
Но проходили дни, недели, и постепенно прояснялось, что наши надежды на скорое возвращение к семьям были преждевременны. Побурлив водоворотами и пенным разливом митингов, революция в Ростове улеглась, армейская служба потекла по старому руслу.
– Чтобы закрепить победу над самодержавием, надо разбить внешних врагов и закончить войну победой. От своего царя избавились, так разве теперь можно становиться на колени перед немецким царем-кайзером? – убеждали солдат офицеры.
Война продолжалась. Как и до революционных митингов, наш полк готовил и поставлял пополнение в окопы. Разговоры о демобилизации пресекались как шпионские и предательские. В ротах то и дело проводились политические беседы. Устраивались новые митинги со знаменами и оркестром. Приезжали какие-то комиссары, на все лады расхваливали Временное правительство и его «народных» министров. И опять мы верили выступавшим ораторам. Думали: и верно, какая же революция, если немцы и австрийцы захватят Россию?
В апреле меня вызвали в штаб полка и вручили предписание. Мне следовало убыть в Одесскую школу прапорщиков. Заикнулся было об отпуске перед учебой, но вручавший предписание усатый штабс-капитан только махнул рукой: «Не то сейчас время, чтобы в отпусках разгуливать. Не прибудешь в Одессу в указанный срок – пойдешь под суд».
В школе прапорщиков
Было похоже, что в Одесской школе прапорщиков февральская революция ничего не изменила. Преподавательский и командный состав остался там старый, учебная программа действовала прежняя. Остался тот же строгий строй по ранжиру, те же юнкерские погоны на суконных гимнастерках.
Но так казалось на первый взгляд. Уже через несколько дней мы, прибывшие на учебу из разных гарнизонов и госпиталей, увидели, что за сохранившимся в школе внешним лоском прячутся те же порочные для армии слабости, которые наблюдались и в линейных частях. Юнкера и солдаты обслуживающих подразделений уже успели отвыкнуть при общении с офицерами от «благородий» и в разговорах со старшими по званию допускали неслыханные раньше вольности. Послушные в строю, на городских улицах солдаты не торопились отдавать честь поручикам и капитанам. Офицеры были вежливы и предупредительны с подчиненными. Брань и оскорбления нижних чинов рассматривались как «посягательство на революцию». Во всем чувствовался показной, демонстративно выставляемый на всеобщее обозрение демократизм. Начальство старалось как-то приглушить революционные настроения людей, повести их за собой по нужному для господ руслу.
Фронтовые нужды в младших офицерах заставили командование и набор в школу проводить по упрощенным «демократическим» принципам. Вступительных экзаменов мы не держали – было бы образование и необходимая военная подготовка. Состав юнкерских рот набрался весьма пестрый. В одном строю стояли и холеные дворянские сыновья, и мужиковатые унтеры, и юные первогодки, и побывавшие на фронте дядьки с «георгиями» на груди.
Столь же пестрыми были юнкера и по политическим воззрениям. Я к этому времени уже слыхал кое-что об основных российских партиях, хотя разбираться в их программах у меня не было никакого желания. В нашей роте верховодили чаще всего сторонники кадетской партии. Они во всю превозносили своего министра иностранных дел Милюкова. Были в роте эсеры. Были и заядлые монархисты, которые доказывали, что без царского престола Россия неминуемо погибнет, раскрошится на мелкие республики, как крошилась на удельные княжества древняя Русь. По-моему, было в роте и несколько большевиков. Двоих, видимо, по созвучию фамилий, я запомнил: железнодорожного инженера Арешко и фронтовика Полешко. Правда, большевиками они себя не называли, но, судя по их высказываниям и по той вражде, какую питали к ним кадеты, это были противники Временного правительства. Немало пришло в школу и таких юнкеров, как я – без каких-либо политических убеждений.
Частые митинги и споры проходили в школе шумнее, чем в полку. Политика занимала столько места, что порой из-за нее срывались занятия на целый день. Выступает кадет – призывает к одному, за ним выходит эсер – говорит свое, берет слово Арешко – громит предыдущих ораторов. На скамейку выскакивает еще один агитатор и называет Арешко предателем, которого надо бы расстрелять перед строем. Иногда дело доходило до драки, и мы, «нейтральные», разнимали противников, успокаивали их, утирали разбитые носы, давали закурить. Трудно было разобраться во всей той мешанине мыслей, мнений, призывов, которая обрушивалась па наши головы.
Большинство офицеров от участия в митингах уклонялось. В разговорах с юнкерами и солдатами многие, пожимая плечами, уходили от острых вопросов. К нам некоторые преподаватели и командиры, играя в революционный демократизм, относились чуть ли не как к коллегам, на полевых занятиях за городом вели себя панибратски, об уставах и служебной субординации забывали.
Однако оставались и такие офицеры, которые, несмотря на своеобразие и шаткость обстановки в стране, хранили верность долгу, проявляли взыскательность и строгость, требовали от нас исполнительности, подтянутости и дисциплины.
– Вы будущие командиры революционной армии, – говорили они нам. – Готовьтесь достойно исполнять свои обязанности по защите свободного Отечества. Анархия и беспорядок – враги свободы. Если вы и на фронте начнете митинговать, пруссаки скажут вам спасибо! Пусть о политике думают политики, а мы люди военные, наше дело – воевать до полной победы.
Этих строгих, по-настоящему верных новой власти офицеров мы недолюбливали за приверженность к «старо-режимным придиркам», но уважали их больше, чем тех, которые вместо занятий играли с нами в карты или укрывшись со взводом в кустах, убивали часы пустой трепотнёй и пошлыми анекдотами.
В целом же воинская дисциплина в школе прапорщиков весной и летом 1917 года была, конечно, весьма слабой. В город и к морскому берегу мы уходили совершенно свободно, не опасаясь патрулей – юнкеров они не останавливали. Занятия пропускали, находя для оправдания лени множество причин. Офицеры вместо наказаний за проступки чаще прибегали к увещеваниям и угрозам отчислить из школы с отправкой на фронт.
Не успели мы проучиться двух месяцев, как командование школы объявило запись добровольцев на фронт. Желающим убыть в действующую армию обещали досрочно присвоить звание прапорщика, выдать комплект офицерского обмундирования и денежное вознаграждение. Желающих нашлось немного. В нашей роте из 120 человек вызвались идти добровольцами на фронт юнкеров 8—10, остальные воевать не торопились. Меня в это время тоже уже не тянуло к воинским подвигам – больше хотелось закончить учебу да побывать дома.
Школу построили на плацу. Добровольцев из всех рот в новеньком снаряжении поставили под знамя впереди строя. Были произнесены горячие патриотические речи, высказаны поздравления и напутствия. Гремел оркестр. На медных трубах и золотых погонах новоиспеченных прапорщиков сияло жаркое солнце.
Прошло несколько недель, и некоторых из торжественно отправленных на фронт добровольцев привезли в Одессу убитыми в боях. Так же торжественно и с почестями их хоронили на городском кладбище. И опять на трубах, игравших печальные мелодии, сияло яркое южное солнце. Это были жертвы большого и, как говорили позже, бесплодно-кровавого июньского наступления русской армии.
Через какое-то время после печальных похорон нашу школу посетил Керенский со свитой. Говорили, что он заехал в Одессу по пути, инспектируя фронтовые штабы. Нас, как обычно, построили на плацу. На помосте для выступающих было тесно от высоких военных чинов. Вид у Керенского был утомленный. Офицеры шептались, что перед приездом в Одессу он не спал двое суток. Но говорил он громко и бодро. Призывал нас скорее кончать школу и отправляться на фронт, чтобы с победой завершить надоевшую войну и отпустить солдат по домам. Запомнилась еще одна мысль из его выступления: если мы не победим в войне, враги принесут на своих штыках в Россию старые порядки, русские крестьяне и весь трудовой народ опять окажутся под ярмом царских чиновников и сельских исправников. Мы слушали Керенского, раскрыв рты, и искренне верили, что, действительно, интересы революции требуют завершить войну победой. Глава Временного правительства казался нам в те дни каким-то новым революционным царем. Психологическое воздействие его короткой, но энергичной и ясной речи на офицеров, юнкеров и солдат было огромно.
Не помню точно, до или после приезда Керенского порядки в школе начали ужесточаться. Группа юнкеров, в том числе Арешко и Полешко из нашей роты, были отправлены рядовыми на фронт. Заменили и некоторых чересчур «демократичных» офицеров. Возобновились наказания за самовольные отлучки и пропуск занятий. Валяться на морском берегу и плескаться в соленой воде удавалось все реже.
В конце августа состоялся выпуск из школы. К нашему удивлению и к нашей радости, на фронт отправили меньше половины выпускников, а остальных распределили по внутренним округам. Нас, троих уроженцев северных губерний, откомандировали в распоряжение Казанского военного округа, а в Казани я получил назначение на должность командира взвода в 106-й запасной стрелковый полк, который размещался в Вятке (теперь гор. Киров). Так и не довелось мне повоевать в ту войну ни за царя-батюшку, ни за Временное правительство Львова, потом Керенского.
Моя основная военная судьба была еще впереди. Но я горжусь тем, что пусть не в боях, а в тыловых частях, я все-таки служил в славной русской армии и до Октябрьской революции. Ведь в старой армии служили не только малышкины, ольхины и дураковатые унтер-офицеры. Самые добрые воспоминания остались у меня о полковнике Волчанском, прапорщике Василии Харитоновиче, многих офицерах 252-го полка и школы прапорщиков. Я уж не говорю о друзьях-товарищах, с которыми мы ели кашу из одного котла – солдатах, унтер-офицерах, юнкерах. Товарищество, армейская дружба, взаимная моральная поддержка помогали нам переносить и обиды, и унижения, и тяготы службы.
Вятка, считай, была рядом с Котласом, а от Котласа рукой подать и до моих родных мест. Перед вступлением в должность мне дали двухнедельный отпуск, и я впервые за два года навестил семью. Сбылась-таки зародившаяся у меня в Вязьме мечта – приехал в деревню офицером. Были на мне золотые погоны и скрипящие ремни. Только вместо боевых наград на гимнастерке поблескивал значок-крестик, который вручался юнкерам при производстве в прапорщики.
Младшего сына Мишу, который уже ходил по избе сам и лепетал кое-какие слова, я увидел первый раз. Он родился после моего ухода на службу. Пете шел четвертый год. Когда я вошел во двор, он играл с соседским мальчишкой у колодца, не узнал меня, побежал к матери в дом: «Мама, к нам большой солдат пришел!» Растерянная, ошеломленная неожиданной радостью Ольга встретила меня на крыльце…
Две недели отпуска пролетели счастливо-бурным вихрем. Кое в чем помочь отцу удавалось только с утра, а к обеду собираются гости – христофоровские и из соседних деревень. Приносят бражку, медовуху, настойки. Жили мои земляки в общем-то бедновато, но таких голодух, о которых я слыхал в Ростове, у нас не было. Отец пожертвовал на застолья барана и овцу.
![](image2_574d6a9d49a37b05002ac4cd_jpg.jpeg)
Ходили с Ольгой по полям, знакомым пожням, начавшему желтеть березняку. Не мог надышаться родным воздухом, запахами убранной ржи, коптящих овинов, увядающих трав. Страшно хотелось сбросить с себя военную форму и остаться в своей избе, в своей семье. Но служба есть служба. Пришлось возвращаться в полк. Родня опять провожала меня до Сольвычегодска. По ледяной воде Вычегды еще шли пароходы. Я во второй раз смотрел с кормы на оставленную пристань, где плакала Ольга, а наши родственники махали вслед пароходу платками и картузами.
Октябрьская революция
В 106-м полку я пробыл недолго, близко ни с кем не успел сойтись, поэтому не помню сейчас по фамилиям ни командиров, ни сослуживцев. Вернувшись из отпуска, принял взвод, но командовать им, можно сказать, мне не пришлось. Народ во взводе подобрался боевой, большей частью из бывалых солдат, прибывших в Вятку из госпиталей. Слушались они меня плохо, обращались ко мне чаще на «ты», звали по имени-отчеству, а с вопросами, бытовыми и служебными, шли обычно не к командирам, а в солдатские комитеты. Комитеты были избраны и в полку и в каждой роте.
Учебные занятия в ротах не велись. Единственное, что мы делали, так более или менее сносно несли караульную службу да выходили на хозяйственные работы по обслуживанию внутренних потребностей полка. В казармах шли бесконечные споры на знакомую тему: скоро ли кончится война? Я выше говорил о низкой дисциплине в Ростове и Одессе, но то, что я увидел в Вятке, не подлежало никаким сравнениям.
Солдат никто ни от чего не удерживал. Офицеры, словно предчувствуя конец своей власти, старались не замечать безобразий. Солдатские комитеты тоже по существу бездействовали, только давали наряды на работы да выносили порицания за проступки в карауле или за хулиганство в городе.
Полк катился к полному разложению. То выявится пропажа оружия и патронов, то группа солдат растащит продукты в частном магазине, то пьяный часовой откроет беспричинную стрельбу, то в столовой возникнет кем-то спровоцированная драка. Многие солдаты перестали бриться и постригать бороды, ходили в распахнутых шинелях без ремней, курили где попало, являя собой пример распущенности, апатии, безразличия ко всему, что делается вокруг. Росло число дезертиров.
Офицерский состав, практически отстраненный солдатской массой от командования, находил утешение в пьянстве и в спорах-разговорах о будущем России. Пытались создать некую офицерскую организацию и тайком от солдат устраивали собрания. На двух таких собраниях, проходивших в доме какого-то местного политика, присутствовал по приглашению батальонного командира и я. Главным вопросом на этих собраниях было – что делать с солдатами, как вернуть их к послушанию? Одни предлагали пустить в роты опытных агитаторов из «цивильных» горожан. Другие советовали похитрее действовать через солдатские комитеты. Находились и такие, что требовали арестовать полковой комитет и для устрашения солдат расстрелять перед строем нескольких смутьянов. Их одергивали: «Поздно! Они тебе так расстреляют – костей не соберем».
Среди других отличался особой активностью немолодой штабс-капитан. Его знали и в городе и в полку, так как он часто выступал на митингах и писал заметки в вятскую газету. Он, по-моему, был одним из организаторов офицерских собраний.
– Почему мы смотрим в рот полковому комитету? – горячился этот штабс-капитан, потрясая кулаком. – Позор! Председатель комитета – повар, малограмотный мужик! Он превратил полк в стадо баранов, а мы, доблестные русские офицеры, распустили нюни, все ждем команд сверху. Не будет нам никаких команд! Надо действовать самим! Надо добиваться переизбрания комитета, ввести туда верных нам людей.
Мне собрания не понравились. Очень уж пахнуло на них старорежимными офицерскими замашками. Отошел в сторону, на очередные сборы не являлся и вскоре заметил острое недовольство со стороны своих прямых начальников. Командир батальона вызвал меня к себе: «Ты не вздумай солдатам рассказывать о том, что слышал на наших вечеринках. Болтовня одна там, а узнают солдаты – кровь может пролиться. И эта кровь будет на тебе. Всю жизнь не отмолишь… если еще сам живой останешься». Об офицерских собраниях я никому не рассказал. Во-первых, дал батальонному честное слово. Во-вторых, мне казалось, что и без того озлобленные на многих офицеров солдаты в самом деле могут поднять их на штыки.
В те дни, как никогда раньше, я чувствовал себя на распутье – от солдат вроде бы отстал, они чуждались меня из-за звездочки на погонах, но и к офицерам не пристал, понимая, что они гнут не мужицкую, а господскую линию.
Не могу точно сказать, какого числа мы узнали о новой революции в Петрограде. Я услышал о падении Временного правительства в день заступления на дежурство по караулам от солдат своего взвода.
– Слыхал, Михаил Федорович, вести из Питера? – обступили меня радостно возбужденные солдаты. – Нету больше Керенского! Спихнули, как и царя!
– Сказывают, какая-то телеграмма пришла. Ребята в город ходили, слышали от людей. А наши штабные «благородия» молчат, корень их за ногу! На глаза не показываются. И в комитете ни хрена толком правды не знают.
– Правительство, говорят, на съезде революционеров новое выбрано. Начисто из рабочих да солдат. А главным – Ленин!
– Эх, братцы, теперя дела двинутся! Может, и воевать перестанем…
Полученную Вяткой новость подтвердил мне в комендатуре капитан, проводивший инструктаж:
– В Петрограде власть перешла к социалистам. Верховодят пока большевики. Не знаю, надолго ли, но каши, судя по всему, наварено много… Ну-с, большевики большевиками, а служба службой. Смотри, прапорщик, сегодня в оба. Стемнеет, думаю, что начнется кошмар, какого тихая Вятка еще не видывала. Солдаты в частях бузят, обыватели из дома в дом забегали, в некоторых местах рабочие в кучки собираются…
Вопреки настороженным ожиданиям, вечер и ночь прошли в городе и в казармах без особых «кошмаров». Были случаи грабежа на улицах, бандиты выломали двери у двух магазинчиков, на одной из улиц поскандалили с местными жителями пьяные солдаты. Все это было в те времена явлениями обычными. К поддержанию порядка подключились солдатские комитеты. Военные патрули вместе с дружинниками из безоружных рабочих разгоняли дерущихся, доставляли в каталажку пьяных, взяли под охрану взломанные магазинчики. Жители, не высовывая носа за ворота, отсиживались в темных домах.
Под утро, как мне показалось, город совсем утих. Я прилег поспать, но вскоре на столе зазвонил телефон. Чей-то властный голос (наверное, это был начальник гарнизона), не называя себя, хлестко выбранил меня за то, что не сразу взял трубку, и приказал: «На реке полгорода собралось, водку со льда черпают. Много солдат. Галопом – туда! Выяснить, в чем дело и навести порядок!».
Разбудил одного из солдат, сели с ним на стоявших у дежурки оседланных коней, поскакали к реке. Начинало светать. В центре города улицы были пустынны и тихи, но на окраинных улочках мы увидели множество людей, торопившихся в сторону реки. На берегу Вятки нам открылось странное зрелище. Густая толпа копошилась на льду. Одни кружками, другие прямо ладонями набирали в котелки, ведерка, миски какую-то мутную жидкость из разлитой по льду широкой лужи. Солдаты смешались с гражданскими. Веселое гоготанье, крики, смех. Из города, кем-то оповещенные, бежали на ледяной пир новые группки людей.
Еще разозленный бранью начальника по телефону, не думая о последствиях, я направил коня прямо в винное озерцо и приказал толпе расходиться, а солдатам дал команду: «В две шеренги становись!» Ничего хорошего из этого не получилось. Вид офицера, посмевшего опоганить лошадиными копытами «дорогую» лужу, разъярил толпу.
– A-а! Офицерье!.. Сами не успели вылакать и нам не дают!
– Бей его, гада!
Нас спас от избиения конный взвод. Пославший меня к реке начальник, вероятно, сообразил, что один я ничего не сделаю, и сразу же позвонил в комендатуру или прямо в казармы, приказал поднять дежурный взвод. Кроме того, мой спутник-солдат оказался храбрым и находчивым парнем. Когда пьяные руки потянули меня с коня, он подскакал с оголенной шашкой:
– Отступись от прапорщика! Порублю, черти! – А когда люди отпрянули в сторону, вступил с ними в разговор. – Вы что, думаете, мы по своей воле к вам приехали? Мы бы тоже непрочь испробовать из ваших котелков и фляжек, да служба не дает. Прапорщик – дежурный по караулам. Видите, дураки, повязку? А вы его за сапоги! Другой на его месте выхватил бы револьвер, живо бы двоих-троих навечно успокоил…
Начался спор. Никто не расходился. Ждали, что мы поговорим-поговорим да и уедем. Некоторые опять принялись черпать жидкость в свои посудинки. Тут и подскакал конный взвод. Толпа, угрюмо ворча и поругиваясь, побрела к берегу.
Не знаю достоверно, как появилось винное озерцо на льду Вятки. Говорили разное. Одни обвиняли местных руководителей, которые будто бы решили покончить с пьянством, уничтожив все запасы спиртного в городе. Другие говорили, что то ли крупный виноторговец, то ли хозяин водочного завода, опасаясь погрома, вылил запасы напитков в канализацию, а оттуда хмельной ручей вытек на лед. Так или иначе, а первыми обнаружили находку бабы, рано утром пришедшие к проруби за водой. С них и началась беготня с котелками.
Такой вот эпизод выпал на мою долю в ту историческую для города Вятки ночь. Ничего другого о своем участии в октябрьских событиях рассказать не могу. Напомню еще раз, что я в то время и по своему образу мышления и по своим действиям стоял далеко от всякой политики.
Насколько помнится, установление Советской власти в Вятке произошло мирным путем. Вооруженных схваток в городе, по-моему, не было. Перестрелок мы не слышали. В нашу и другие роты постоянно приходили какие-то гражданские люди и дружески общались с солдатами. Почти весь штаб полка во главе с командиром куда-то исчез. Скрылся и наш батальонный командир. Обязанности командира полка взял на себя, по предложению комитета, один поручик-фронтовик. Он пользовался уважением среди солдат, имел боевые награды и отличался спокойным характером. В ротах большинство офицеров осталось на своих местах. Однако фактически всеми делами в полку продолжали управлять комитеты. Вопреки мрачным прогнозам кадровых офицеров, дисциплина среди солдат не снижалась, а укреплялась. Как будто кто-то невидимый действовал в ротах, подтягивал распущенных людей и вносил в казармы организованность, порядок, деловитость. Крикунов и лодырей одергивали сами же солдаты: «Ты что горлопанишь? Народная власть тебе не по нутру?».
Комитеты начали поднимать авторитет оставшихся в полку офицеров, приглашали на свои заседания, советовались с ними, давали поручения. Мне, например, предложили возглавить комиссию по наведению учета оружия и боеприпасов во всех подразделениях. Другие приводили в порядок запущенные штабные документы, продовольственную и вещевую службы, проверяли полковую казну. В ротах начали обозначать проведение занятий по строевой и огневой подготовке. Приходившие городские агитаторы вели беседы на политические темы.
Вспышками радости были встречены газеты с декретами о мире и о земле. Их смысл был понятен каждому, как бы далеко он не стоял от политики. Я, как и другие, прикидывал, что изменят эти декреты в моей жизни и в жизни всей моей семьи. Планы рисовались радужные. Если раньше мужик мечтал о достатке своей земли, теперь эта мечта узаконилась декретом Советской власти. Если раньше из запасного полка еще можно было угодить на фронт, теперь опять усиленно заговорили о скорой демобилизации.
![](image3_5755358702e7b3060070a8b9_jpg.jpeg)
Не знаю, были ли в 106-м полку большевики, мне лично встречаться с ними в Вятке не приходилось. Но, наверное, все-таки были. Навряд ли без них так оживилась бы работа солдатских комитетов, в ротах воцарился бы относительно здоровый дух и одерживали бы верх сторонники дисциплины и порядка.
В полк пришла бумага о выборном начале в армии и об уравнении всех военнослужащих в правах. Всех офицеров разжаловали в рядовые. Им приказали снять погоны. У тех, кто все-таки являлся на службу в погонах, солдаты срывали их силой. Один офицер, оказавший сопротивление, был даже избит. После этого еще несколько офицеров оставили полк. Были новые дезертиры и среди унтер-офицеров.
Полковой комитет организовал выборы командиров. Делалось это быстро, без долгих разъяснений и обсуждений. Сначала выбирали в ротах командиров отделений, взводов и рот, а также делегатов на батальонные и общеполковое собрания. Потом на делегатских собраниях выбирали командиров батальонов и командира полка. Выборы проходили в весьма оживленной, я бы даже сказал, в веселой обстановке. У солдат было приподнятое, праздничное настроение. Шутка ли, впервые в истории русской армии они выбирали командиров из своей среды! Армия превращалась в подобие некой казачьей вольницы. Во время Гражданской войны эта ошибка была исправлена – в частях молодой Красной Армии командиров стали назначать приказами вышестоящих штабов.
Вот как, например, проходили выборы в нашей роте. Командиров отделений и взводов выбрали моментально – в роте и при офицерах были негласные солдатские «вожаки». Любопытно, что среди выбранных оказались и разжалованные по разным причинам бывшие унтер-офицеры. Для выбора ротного командира собрались на своей «жилплощади» в казарме. По-домашнему расселись на койках, скамейках, табуретках. В проходе поставили столик. За него сел солдат из полкового комитета, поднял руку, и, когда все утихли, он дал слово нашему командиру роты, только что разжалованному из поручиков. Не помню его фамилии, но человеком он был неплохим, малословным и достаточно по тем временам требовательным. С людьми он умел ладить без криков и оскорблений, но и без панибратства. Командир вышел к столу и предложил выбрать нового ротного из числа уважаемых солдатами бывших унтер-офицеров, побывавших на фронте. Представитель комитета сидел молча и только кивал на слова поручика головой. Рота тоже вначале молчала, потом кто-то из дальнего угла спросил:
– А можно, если командиром и останется гражданин поручик?
– Почему нельзя? На все теперь ваша воля, – ответил комитетчик. – Только он теперь не поручик. Выберете – называйте его просто: товарищ комроты.
Поднялся шум:
– Ребята, выбираем поручика!
– Не надо, пускай рядовым послужит! Не все ему командовать!
– Желаем оставить поручика! Справедливый человек…
Выкрикнули и другие фамилии, в их числе я услышал и свою. Но когда начали голосовать, подавляющее большинство рук поднялось за старого командира. Меня на этом же собрании выбрали помощником командира роты. Солдат из полкового комитета сказал, что мое звание теперь – «товарищ помкомроты».
После выборов порядка в полку стало больше. Обращались с нами, выборными командирами, правда, по-свойски, вместо непривычных званий чаще называли по имени-отчеству, а то и просто по имени, но наши распоряжения исполнялись беспрекословно и в строю и в обыденной жизни. Нарушителей дисциплины одергивали сами солдаты. Спали мы в отведенном для командиров углу казармы, только ротный чаще уходил ночевать домой – он был женат. Питались вместе со всеми в столовой из одного котла. Знаков различия на обмундировании никаких не было.
Полк продолжал нести караульную службу, помогал местным властям поддерживать порядок в городе. В ротах помимо военных занятий проводились собрания и беседы, чтение вслух газет, обсуждение декретов Советской власти. Нашлись вдруг достаточно грамотные агитаторы среди командиров и солдат. Политпросвещением занимались и приходившие к нам гражданские работники.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?