Текст книги "DARKER: Бесы и черти"

Прощание с Олегом Борисовичем пройдет 30 ноября в ЦДК в 16:00.

2019

Последняя смена прошла как в тумане, и Серов почти не помнил, чем кончились съемки. Осталось тягостное ощущение выхолощенности, будто его проглотил, переварил и высрал дохлый сом. Тарелку склеили, но осколков как будто получилось больше. На «шапку» никто не остался. По завершении съемок у Серова не было сил ни радоваться, ни праздновать. Распорядившись подготовить материал для отправки Куньину, он поехал домой.

Стоило зайти в подъезд, как свет погас. Серов выглянул в окно лестничной площадки – темно, как на дне океана, даже новостроек напротив не видно. Похоже, отключило весь район. Он все равно из чистого упрямства ткнул в кнопку вызова лифта – безрезультатно. Вздохнув, Серов включил на телефоне фонарик, взялся покрепче за перила и начал спуск на свой восьмой этаж.

Из обзора Романа Волошина

…и снова «Фонд кино» помог кому-то освоить бюджет. Как и ожидалось, «ЖУРЩ» Серова – очередной бездушный кадавр, который явно сам стремится обратно в могилу, а цифровой Лефанов будет сниться мне в кошмарах. О продакт-плейсменте даже и говорить не хочу: все эти Сбербанки и «Билайны» в советских декорациях смотрятся трупными пятнами на теле фильма. Единственное, что в ремейке удалось воспроизвести близким по духу, – это такой же слащавый и фальшивый хеппи-энд, как и в оригинале. Разве что вместо улыбчивых пионеров здесь в кадре кривляются детишки инвесторов. И Тишину зачем-то пол-лица забинтовали… В общем, то, что сделал коллектив нового «ЖУРЩ», – настоящий грех против искусства. Неудивительно, что сценарист постеснялся упоминать свое имя в титрах: все причастные изгваздались в этой гнили по самые локти. К Надежде Горбаш, конечно же, у меня никаких претензий нет – у человека диагностирована прогрессирующая деменция, и она вообще вряд ли осознавала, в каком снимается дерьме. При этом провал в прокате ничего не даст: деньги выделены на безвозвратной основе при поддержке Минкульта, так что бракоделам продолжат выдавать средства, а значит, «Гараж 2», «Вокзал для двоих 2» и прочая буттгеррайтовщина неизбежны. Подытожим. О мертвых принято говорить либо хорошо, либо никак. Недавно в новостях сообщили, что режиссер Михаил Серов вскоре после завершения съемок неудачно упал на темной лестнице и погиб. Я соболезную его близким и понимаю, что за такие слова, наверное, попаду в ад для кинокритиков, но, по крайней мере, новый «ЖУРЩ» был его последним фильмом, а это не может не радовать.

Бес № 4
Дмитрий Лазарев

Нули и единицы

Глазго, Шотландия

Энди Ричер валялся на диване в гостиной и наблюдал за пауком, угнездившимся в углу под потолком. Обычно такое соседство не раздражало Энди – он вырос на ферме, где пауков была тьма-тьмущая. Покойная тетушка всегда говорила, что домашние пауки самые полезные насекомые, потому что они естественные враги комаров и мошек, так что Энди никогда не убивал их и не разрушал тенет. Но сегодня с пауком было что-то не то.

Энди разобрался с домашними делами, зацепил в холодильнике баночку «Гиннесса» и устроился перед телевизором, когда в голову будто что-то клюнуло: посмотри на потолок. С тех пор он неотрывно следил за пауком, и чем больше он следил, тем беспокойнее ему становилось.

Во-первых, паук совершенно явно наблюдал за ним сверху. И как Энди раньше этого не замечал? Раскорячившись в своей паутине, паук только делал вид, что терпеливо ждет, когда какая-нибудь глупая муха залетит в его сети. На самом деле облюбованный пауком угол имел отличный обзор, и паук пялился на Энди днями напролет.

Во-вторых, паук был явно крупнее, чем помнил Ричер. Сильно крупнее. Он, черт побери, был непозволительно большим! Пока Энди лежал внизу, сжимая банку с пивом, паук несколько раз пошевелился, и Ричер увидел, как сильно просели тонкие нити под его весом.

Идея добрососедства начинала казаться все более сомнительной, но он боялся пошевелиться – казалось, паук только и ждет, пока Энди отправится в кладовку за метлой, и тогда… Кстати, а что тогда?

Из-за этой мысли Энди охватило сильное беспокойство. То, что паук задумывал недоброе, было очевидно. А дальше по коридору, в кабинете, Кэти рисовала свою дурацкую картину и знать не знала об открытии, сделанном Ричером. От этого он волновался еще больше, но почему-то не торопился предупредить ее. Возможно, все дело было в подозрениях относительно нее и того парня с фитнеса, Тода?

Пока Энди лихорадочно соображал, паук неожиданно сорвался с места и побежал по стенке, стремительно перебирая лапками. Он скрылся в коридоре, а Энди, пригвожденный к месту леденящим ужасом, переваривал увиденное. Паучьих лапок было больше восьми – гораздо больше! – а задняя половина туловища, прежде скрытая, сильно напоминала человеческое лицо…

Время странно замедлилось и поплыло, а потом он наконец вышел из оцепенения. Кэти! Схватив кочергу, прислоненную к каминной решетке, Энди ринулся вслед за пауком. Дверь в кабинет была приоткрыта, и оттуда доносились стоны. Врезавшись в нее плечом, он ввалился внутрь, замахиваясь кочергой.

Кэти лежала на полу поверх разбросанных эскизов и холстов, полностью обнаженная, полные груди были перемазаны масляной краской. Ее глаза закатывались от удовольствия. Гигантский паучище раскорячился у ее раздвинутых ног, оплетя их множеством неестественно длинных лап. Там, где у обычного паука крепится брюшко, была человеческая голова – голова тренера Тода из фитнес-клуба. Его язык атаковал чувствительные органы Кэти, и она громко стонала, запустив пальчики в его взлохмаченные волосы.

У Энди потемнело в глазах. Размахнувшись, он всадил в паучью голову кочергу. Раздался мяукающий звук, Кэти истошно завопила. Тварь с человеческой головой содрогнулась, но не прервала своего занятия. На пол полилась черная, будто нефть, жидкость. Энди ударил снова, целя в отвратительный затылок, – кочерга прошила плоть насквозь, и правый глаз вывалился, повиснув на нервных окончаниях. Лапы дернулись и суетливо зашевелились, подтягивая извивающееся туловище выше. Кэти кричала не переставая, ее глаза расширились от ужаса, но смотрели они вовсе не на чудовище на ее животе – они смотрели на Энди.

Занеся кочергу, он изо всех сил обрушил ее на паучье темечко, словно копье. Кочерга прошила голову насквозь и глубоко вошла в живот Кэти. И в тот же момент Энди понял, что это правильно. Оставив парочку подыхать на полу, он вернулся в гостиную, уселся обратно на диван и снова включил телевизор.

Показывали юмористическое шоу.

Тампа, США

Чез сидел в патрульной машине и наблюдал, как Дентон движется к огромному, как амбар, «кадиллаку», положив руку на табельное оружие, когда впервые услышал голос. Голос позвал его по имени.

Они с Дентоном патрулировали шоссе № 60, идущее к Тампе с Восточного побережья. Смена подходила к концу, и Чез, сидящий за рулем, собирался уже двигаться в сторону участка, когда Дентон обратил внимание на «кадиллак» с забрызганными грязью номерами. Скорее всего, парень просто свернул с одной из ферм, идущих одна за другой к северу от шоссе, – дороги там всегда были говняными, но инструкция требовала проверки, так что напарникам пришлось включиться в работу. Жаркое флоридское солнце клонилось к закату, слепя глаза, Чез мечтал о двойном чизбургере, и тут с ним неожиданно заговорил дробовик.

«Ремингтон 870» из стандартного обмундирования, закрепленный в пазах возле коробки передач, сказал Чезу, что неплохо было бы наказать этого парня на «кадиллаке». Да, совсем неплохо было бы, если ты понимаешь, о чем я, напарник. Всадить в живот парочку экспансивных пуль. Перебить позвоночник.

Чез смотрел на дробовик, чувствуя, как покачивается мир вокруг. Во рту стоял кислый привкус.

Хочешь, я расскажу тебе кое-что об этом парне, Чез? Он любит маленьких девочек. У него на ферме есть пони, а маленькие девочки без ума от пони, так? И этот подонок с радостью привозит их покататься на пони… а потом ведет в дом и убеждает отблагодарить его, и я уверен, что ты не захочешь услышать продолжение. Потому что оттуда бедные малышки уже не выходят.

Чез почувствовал, как забилась жилка на виске. У него самого была маленькая дочка, Бэкки, настоящий ангелочек, – и она тоже обожала пони.

Я помогу, напарник, упорствовал «ремингтон», обещающе поблескивая в лучах закатного солнца. Чез протянул руку, коснулся приятной нагретой стали. Потом выпростал оружие из пазов.

Впереди Дентон, склонившись к окну «кадиллака», беседовал с водителем. Звук передернутого затвора заставил его повернуться. Лицо напарника удивленно вытянулось.

– Чез, какого черта ты…

Чез сильно толкнул Дентона открытой ладонью, отчего тот попятился, пытаясь сохранить равновесие, и наконец плюхнулся на задницу. Мерзавец в салоне «кадиллака» застыл. Это был престарелый чикано с седыми как лунь волосами. Его рот изумленно раскрылся, обнажив остатки пожелтевших зубов, когда Чез спустил курок. Грохнул выстрел, и половина головы чикано исчезла, разбрызгав ошметки мозгов по салону. Кто-то истошно заверещал. Заглянув внутрь, Чез обнаружил на заднем сиденье старуху, голосящую, как пожарная сирена, – и как только он раньше ее не заметил?

А вот и мамаша, заявил голос авторитетно. Яблочко от яблоньки недалеко укатилось…

Просунув ствол в окно, Чез пристрелил и бешеную старуху. «Ремингтон» удовлетворенно крякнул. Сбоку что-то кричал Дентон. Чез посмотрел на напарника сверху вниз. Жалкий, беспомощный, тот сидел в грязи у дороги, пытаясь вытащить табельный «глок» из кобуры, и никак не мог справиться с застежкой. Переполненный восхитительным чувством собственной правоты, Чез развернулся и выпустил в него две пули, размазав Дентона по дороге, будто жука. Он всегда был хреновым копом, если разобраться…

Закинув «ремингтон» на плечо, Чез пешком двинулся в сторону Тампы. Город кишит преступниками, и новый напарник поможет ему отделить зерна от плевел.

Каш, Турция

Серхан устроился в тени под лимонным деревом, удобно вытянув ноги в свободных штанах. На столике рядом дымился янтарный яблочный чай в тонкой армуде. В отеле была полная загрузка – разгар сезона, но гости отправились кататься на каяках в Кекова, так что можно было расслабиться и насладиться еще одним отличным днем.

Он пил четвертую армуду, когда впервые заметил, что все куда-то идут.

Отель находился чуть в глубине, в тихом переулке, но с места Серхана под деревом открывался отличный вид на улицу Ататюрка, спускающуюся к морю. В сезон там постоянно царило оживление – толпы туристов кочевали между палатками с сувенирами, ресторанами и чайными, сновали туда-сюда мопеды, степенно двигались в сторону мыса туристические автобусы. Сегодня все было как обычно, не считая маленькой детали, на которую Серхан даже не сразу обратил внимание.

Все движение сосредоточилось в одном направлении – вниз, к морю.

Он отставил армуду, просунул ноги в растоптанные сандалии и неспешно прошелся по проулку к улице.

Прохожие с сосредоточенным видом спешили в сторону пирса. Серхан с удивлением рассматривал опустевшие сувенирные палатки. Даже Башак, торгующая шляпками и сланцами, оставила свое место и куда-то пропала – опустевший прилавок без нее выглядел неприкаянно.

Мимо шли туристы и местные жители. Серхан окликнул одного-двух мужчин, но его как будто не заметили. Встревоженный, он поплотнее затолкал ноги в сандалии и влился в общий поток.

Толпа вынесла его к причалу. Здесь было жутко тесно, а народ все прибывал и прибывал, стекаясь с боковых улочек. Серхана толкали локтями, наступали ему на ноги. Лица собравшихся выглядели идиотски-восторженными. Сзади продолжали напирать, подталкивая вперед, к морю, и, оказавшись у бетонного пирса, он увидел.

Греческий остров Кастелоризон вдали окутывало голубоватое сияние. Люди вокруг тянули к нему руки, словно в безмерной жажде прикоснуться к чему-то божественному. Аллах явил им чудо! Первые ряды вступали в море, но продолжали идти до тех пор, пока вода не смыкалась над их головами. Это не останавливало паломников – Серхан видел множество тел, покачивающихся на голубой глади Средиземного моря. Задние ряды напирали, выдавливая толпу в воду, и с леденящим ужасом Серхан понял, что не сможет вернуться.

Он толкался, работал локтями, изо всех сил пробивая дорогу из суицидального потока, но все было напрасно. Паломники с дебильными счастливыми лицами смотрели только вперед, не обращая внимания на тычки и удары. Мимо проплыл фонарный столб. Серхан ухватился за него, сжимая пальцы, но толпа несла его дальше, и столб вырвало из захвата. Еще пару минут отчаянной борьбы, и под ногами заплескалась соленая вода.

Он понял, что единственный шанс – попробовать выплыть, но море вокруг было запружено телами, а силы у него заканчивались очень быстро…

Хошимин, Вьетнам

Хуан Нгуйен проснулась и села в кровати, недоумевая, что же ее разбудило. В темноте номера бесшумно работала сплит-система, гоняя по комнате ледяной воздух, от которого кожа на голых плечах вмиг покрылась мурашками. Потянувшись к столику, Хуан нащупала телефон и проверила время. Три утра…

В отеле «Голден Централ», самом высоком в городе, стояла тишина, но смутное чувство тревоги не отпускало. Накинув халатик, Хуан босиком прошлепала к двери и выглянула наружу. Коридор был пуст. Вернувшись к себе, девушка села в кресло и сделала несколько глубоких вдохов.

Должно быть, все дело в завтрашнем собеседовании в «Винфаст», сказала она себе. Нервы шалят… Хуан с большим трудом удалось пройти первые этапы отбора – ее нячангский диплом по английской литературе слабо котировался в крупных хошиминских компаниях. К счастью, у троюродного брата отца Ванг Хунга оказались знакомства в главном офисе…

Соберись, девочка, велела она себе. Ты справишься.

Поднявшись, Хуан вышла на балкон, чтобы еще раз насладиться зрелищем, открывавшимся с тридцать девятого этажа. И тогда она увидела.

Полная луна, повисшая посередине ночного неба, медленно поворачивалась. С ее оборотной стороны, прежде скрытой, оказался Глаз. Невообразимо огромный не мигающий Глаз с вертикальным хищным зрачком. Хуан застыла, до боли вцепившись в перила.

Глаз завис над городом, уставившись на нее сверху. Он гипнотизировал, лишая воли, лишая способности к сопротивлению. Он звал, и девушка повиновалась. Голая ступня нащупала перила, Хуан поднялась, балансируя над пропастью, но стала всего лишь на полтора метра ближе к Глазу – ничтожная величина по сравнению с разделяющей их бездной пространства. Она шагнула вперед, чтобы быть еще ближе, и черная пропасть внизу распахнула свои объятия.

В последний миг наваждение рассеялось, и падающая девушка страшно закричала, разбудив прочих постояльцев. Скоро они выглянут, чтобы узнать, что произошло, и Глаз будет ждать и их тоже.

С нетерпением.

Пущино, Россия

Антонина Ненашева, старший научный сотрудник Пущинской обсерватории, в сильном волнении склонилась над мониторами. Вот уже несколько часов подряд все системы регистрировали мощные сигналы, отраженные Солнцем. Нечто, похожее на двоичный код, транслировалось на Землю из глубин космоса, откуда-то со стороны созвездия Змееносца.

Антонина одну за другой просматривала ленты записей. Сигнал выглядел полной бессмыслицей, но тем не менее в нем угадывалась системность – не просто набор случайных нулей и единиц, а самое настоящее послание.

– Владик! А ну-ка иди посмотри! – крикнула она.

В дверях центра управления обсерваторией возник Владислав Замойский, ее коллега и по совместительству любовник.

– Что такое?

Замойский специализировался на радиосвязи, но на этот раз его заинтересовали не распечатки, лентой струящиеся из приемника, а спина Ненашевой в белом лабораторном халате, скрючившаяся над пультом управления. Он остановился у входа, буравя коллегу подозрительным взглядом.

– Не понимаю, – размышляла вслух Антонина. – Это не похоже на шифр, скорее… на программный код, что ли. Будто алгоритм на ассемблере. Взгляни на эти распечатки…

Владислав не слушал. Он вдруг понял – так резко, будто что-то в голову ударило, – что там, в белом халате, сидит не Антонина вовсе. Да и вообще не человеческая женщина. Существо, облаченное в лабораторный халат, лишь притворялось человеком. На самом деле оно поджидало его… Хотело, чтобы он подошел поближе…

Ему казалось, что тварь у пульта негромко подхихикивает, перебирая бумажки. Руки медленно тянулись, удлинялись, ползли, словно змеи, чтобы незаметно подобраться к нему, вцепиться…

– Этот сигнал принимают, наверное, по всей Земле… – задумчиво пробормотала Антонина. – Просто невероятно! Мы ждали первого контакта так долго…

Владислав бесшумно отворил пожарный стенд и вытащил длинный топор с блестящим лезвием, выкрашенным в красный цвет.

Черт № 10
Сергей Возный

Дверца и ключик

И скакал пречудный богатырь Бова Королевич три дня и три ночи, а когда явился в свой дом, то увидел, что все там умерли, кроме жены его Дружевны. Потому что пришли в этот дом разбойные люди с чертенячьими пятаками, и один был с обрезом, один с винтарем, а еще двое с шашками. Хотели Дружевну снасильничать, но Бова тут выхватил меч-кладенец да как начал рубить! Положил тех гадюк кровяных, и рука не дрогнула, только матери с отцом ему было жалко, да братьев с сестрами, да бабушку…

К ночи опять не по-весеннему схолодало. Промозглый ветер с Невы влез сквозь щели чердака, принялся завывать под крышей, заставляя Мишку кутаться в зипунок. Неподшитые валенки напрочь промокли днем, сейчас нагревались от костра потихоньку. Тянуло мокрой шерстью и горелым навозом. Будто в деревне, когда топишь печь кизяками.

– У Палкина, что на Невском, кулебяки были знатные, – вторгся в мысли писклявый голос Стохи. – Нас в саму лесторацию не пускали, но если с прислугой поладишь, так могут и вынести, что пригорело. С вязигой да с рыбой красной, у-у!..

О жратве Стоха мог говорить вечно. Похоже, и думал только о ней. Мелкий, чернявый, цыганистый, с огромным щербатым ртом, будто не все молочные зубы еще повыпадали. С виду больше десяти годов не дашь, но хитрости да ловкости – как у взрослого парня. Воришка, из начинающих. В деревню такие тоже забредали, похристарадничать и стырить, что плохо лежит. Лупили их смертным боем, но всех не перелупишь. В лихое время народ из городов бежит к земле, там прокормиться легче – только сам Мишка сделал наоборот. Так уж вышло.

– …Бывало, гречевника стыришь кусок, еще тепленького да с корочкой, зубы воткнешь, а он аж сладкий, мама моя! Марципанов там всяких не надо, когда такое!

Голос Стохи звенел и дребезжал, мешал нырнуть в забытье. Подумать о Бове Королевиче, об избе, о печи. Убежать хоть ненадолго от сырого столичного холода. Костерок разожгли на куче мусора, обложили натасканными со двора кирпичами, а спички у Мишки были с собой по крестьянской привычке. Целый сидор полезного барахла, за которое горло бы перегрыз любому. Его и не трогали особо – к своим пятнадцати Мишка вырос под сажень, был жилист, мосласт, и усы уже пробивались вовсю. На деревне считался хорошим кулачником, даже взрослые парни звали с собой, когда сходились стенка на стенку. Такого, как Стоха, пальцем бы ушатал, но зачем? Сотоварищ вроде как.

– Еще, бывало, сала слямзишь на мясницких рядах, за ним ведь пригляду меньше, чем за вырезкой. Натопишь в чугуне, краюху туда макнешь, а потом еще шкварочек…

– Хорош ты уже! – не сдержался Мишка, и живот отозвался голодным бурчанием. – О чем другом базлай, не дразнись тут!

– Кто базлает?! Я базлаю?! Ты, ведмедь, на кого тут бочку катишь?! – Мелкий Стоха вскочил одним движением, но и так оказался лишь чуть повыше сидящего Мишки. Уселся обратно, поближе к костру. – Могу и другого порассказать, да не к ночи бы. Про Калгана Мясника слыхал когда-нибудь?

– Не доводилось.

– То-то! Лютый зверина, из уголовных, к вечной каторге был приговорен, да сбежал, еще до леволюции. Здесь теперь душегубствует, а особенно до мальцов охочий, вроде нас с тобой. Пользует всяко, потом потрошит наживую!

Последнюю фразу Стоха выдал шепотом – явно хотел напугать, но не на того напал. Мишку с некоторых пор совсем ничего не страшило. Выгорел дотла. На жадный Стохин взгляд лишь пожал плечами да сунул в костерок очередную деревяшку, обломок какой-то мебели. Чердак им достался удачный, не обжитый еще никем из бродяг и даже не разграбленный. Слуховое окно, правда, выбито, но это и к лучшему. Есть куда дыму выходить. Снизу, под досками перекрытия, затаился дом: четыре этажа, парадные, запертые двери. После двойной смены власти люди в этом городе стали совсем не любопытные: ночами дома сидят и молятся. В лихое время лучше бы сделаться невидимым.

– Чего молчишь, Мишаня-ведмедь? Не веришь?!

– Верю. Слыхал пострашнее байки, чего мне твой каторжанин?

– Байки?! Вот выпустит ливерку, по-другому тогда заговоришь!

На это Мишка не ответил вовсе. Валенки наконец прогрелись, начали подсыхать, от тепла потянуло в сон. Оно и лучше – чтоб жрать не хотелось. Еда сама не появится, но днем ее будет проще найти. Зевнул, потянулся, встретился взглядом со Стохой – тот рассматривал сотоварища задумчиво и оценивающе.

– Здоровый ты обалдуй, душа не нарадуется! Хошь разбогатеть?

– Кто ж не хочет?

– Дело есть, хоть опасное, да верное. Мне напарник был нужен вроде тебя, кому довериться можно, и чтоб кулак побольше.

– Разбойничать, что ли?

– Не-е, брат, выше бери. Ежели сладится, так сыты будем до старости и нос в табаке! Про барона Бирге слыхал когда?

– Не доводилось.

– Я вот тоже, разок всего. Есть у него какой-то дом, а там это самое… – Тут Стохина речь вдруг прервалась, взгляд заметался по дальним углам чердака. – Давай-ка завтра расскажу, если не передумаю. Погляжу еще на тебя, да и это… светлее будет. Мало ли!

Мишка лишь ухмыльнулся – ну никак он не принимал случайного соседа всерьез. Какие такие секреты знать беспризорнику-голодранцу? Смех один!

Спать устроились в старом платяном шкафу, чтоб теплее. Древесина пахла плесенью, от Стохиных одежек тянуло костром и горелым жиром прежних ночлежек. Чердак за пределами шкафа жил своей жизнью: доски скрипели, будто по ним кто-то двигался на цыпочках. Кто-то вкрадчивый, не желающий быть услышанным. Замер у перекошенной дверцы, сипло, чахоточно вздохнул. Повеяло гнилым. Надо открыть глаза, но зачем, если все это сон? Просто сон…

Со Стохой познакомились вчера, прямо тут. Мишка, насквозь промокший, искал местечко посуше, обошел все парадные, наконец углядел, что замок на чердачной двери можно вынуть вместе с проушиной. Так и сделал. Увидел здешние хоромы, заставленные рухлядью, но не успел рассмотреть – по ушам резанул истошный визг:

– Убью-у, с-сука мать душу в клочья!..

Из ниоткуда выскочил мелкий шкет в лохмотьях, взялся размахивать ножиком, будто целая толпа против него. Мишку от этого зрелища хохот разобрал, не унять ни в какую. Так и смеялся, пока дитенок не шмыгнул вдруг носом обиженно:

– Чё ржешь, ведмедище?! Выросла палка – говно мешать, вот и куражишься!

Разговорились позже, пока разжигали костерок и доедали пару картофелин из Мишкиного сидора. Шкет оказался сиротой, совсем как Мишка теперь, только не от беды кровавой, а потому что не знал родителей вовсе. Нагуляли и бросили. Рос как получится, воровал где придется, в серьезные шайки пока не звали, а сверстников-огольцов считал недостойной мелочью.

– Мне за что такую кликуху дали? За то, что у жирного фраера сто рублёв из кармана тиснул, натуральную «катеринку»! Это щас ими только костер топить, а тогда оно целое богатство было, до леволюции-то! Старшаки отобрали, ясно дело, но долю кровную отсыпали. Так и кличут с тех пор. Хотели еще Катеринкой прозвать, но я за такое перышком щекотну в момент, не сумлевайся!

Мишка не стал ни «сумлеваться», ни хмыкать, уважил нового соседа. Хоть и видел, что резать живых людей тот вряд ли приучен и явно здесь от кого-то прячется. О себе в ответ Мишка поведал немного, да и чего там рассказывать? Жили, как все на деревне: пахота, зипуны с лаптями, колядки на Святки, блины на Масленицу. Не богатеи, но и не голодранцы. Бабушка Акулина вовсе грамотной была – ходила когда-то в домашних прислугах еще у барина, читала барчатам про Бову Королевича и богатыря Еруслана. Она и Мишку приохотила разбирать корявые буковки, превращая их в сочные картинки. Даже сам сочинять пытался втайне от всех: деревенские засмеяли бы, а бабуля преставилась год назад, под конец Германской войны. Старший Мишкин брат с той бойни не вернулся, других не успели забрить по возрасту, потом и вовсе не стало вдруг ни царя, ни власти. Деревни и села ходили теперь по рукам у страшных людей – пеших и конных, в погонах и без погон, с красными лентами на папахах, бляхами на фуражках или вообще без знаков различия. Все были злые, все с оружием, и от всех, по вековой крестьянской мудрости, стоило держаться подальше. Мишкин отец так и делал. До той самой ночи, когда незваным гостям приглянулась его добротная изба…

– Я и сам сирота, – сказал вчера Мишка, а новый сосед допытываться не стал. На улице любопытных не любят. Про неведомый «дом барона Бирге» Стоха тоже сам расскажет – а забудет, так и невелика беда. Вот пожрать бы чего!

Стоха и впрямь завел разговор без напоминаний, хоть и не сразу. Утром долго пытались согреться, потом по хрустящим весенним лужам потопали до рынка, где в ходу было все, кроме денег. Картошка и сало там менялись на сахарин, рыба – на хлеб, посуда и серебро – на самогонку, а то и на патроны. Повсюду шныряли вороватого вида личности, где-то заливалась гармошка, на углу приглядывали за порядком солдат и матрос: оба в форме без погон, но с кумачовыми повязками на рукавах. Винтовки красногвардейцев топорщились в небо штыками, один раскуривал самокрутку, другой лузгал семечки. Стоха из темного проулка выходить не спешил, оглядел для начала весь рынок:

– Вроде чисто. Ты, ведмедище, сможешь народец отвлечь да развеселить? Чтобы пялились только на тебя?

– Скомороха во мне увидал? Ну, давай попробую!

С песнями у Мишки никогда не ладилось, зато уж плясать научили. Пошел выкидывать коленца без всякой музыки, с прихлопом-притопом, почтенная публика веселиться не торопилась, но глядела. Стоха на время исчез в толпе, появился снова, дернул Мишку за рукав. Долго бежали переулками, наконец затаились в каком-то старом убогом домике. Под лестницей, среди хлама и мерзких запахов.

– Это ничё, что воняет, зато тепло! – подбодрил товарища Стоха и принялся вытаскивать из карманов покраденную снедь: сухари, осколок сахара, пару сушеных рыбешек и даже изрядный кусок пирога с требухой. – Думал, зря бахвалюсь?! Это тебе не в деревне хвоста поросям крутить, тут умение надобно и фарт! Потому я и дядьку того нашел, а он мне все поведал как есть.

– Какого дядьку-то, балаболка? Толком уже говори.

– Израненного, вот какого! – Стоха вдруг зябко вздрогнул плечами. – Три дня уж тому. Мы с Кутенком на Гороховой промышляли, где бы тиснуть чего, а ночка туманная да мутная. Слышим, стонет кто-то. В кусты посунулись, а дядька там и лежит. Весь в кровище, голышом, но сам из благородных. Вещал уж больно красиво, пока не помер.

– И что же вещал?

– Вот в том и соль! Он ведь клад отыскал, только взять не смог. Есть в этом городе дом какого-то Бирге, а в подвале тайник. Кто хитрую дверцу откроет, тот и заберет! Кутенок подальше держался, не все расслышал, а мне оно в самое ухо было сказано!

– Опять балаболишь. Что за Кутенок такой?

– Да из наших, из уличных. Мы с ним на пару от Калгана сорвались, когда узнали… Ну, говорил я тебе про Калгана. Тому, зверюге, что свой, что чужой. Вспотрошит не глядя.

– Ты не пугай, ты дело говори. С чего решил, что речь про клад?

– Дык он сам и сказал! Дядька этот. Есть, мол, дом да подвал, а в подвале сокровище, на котором держится этот болотный город! Ты не гляди, ведмедище, что я мелкий, у меня же башка похлеще академии! Сам бы все отыскал, да силенок мало, упереть не смогу. И своим рассказывать боязно. Уголовные вмиг прознают да сами все и заберут!

– А я не заберу?

– Ты – нет! Сразу видно, что сильный да честный, такие всегда слово держат! Мы с тобой еще на крови поклянемся, Миша-ведмедь. Согласен?

– Вот ты придумаешь! – поморщился Мишка. Ноги снова замерзли, надо бы дурью не маяться, справлять себе обувку получше, но ладно уж. В животе наконец поселилась сытость. Не грех уважить добытчика! – Что там за клятва такая?

– Наша, босяцкая. – В руках у Стохи появился давешний ножик: короткий, истонченный до шила, но острый даже с виду. – Не ссы, ведмедь, я чутка резану, чтоб юшка показалась!

– Кто ссыт-то? Щас по носу как дам!

– Ладно ты, не рычи. Руку протягивай, повторяй за мною: клянусь землею, да хлебом, да кровью, да матерью своею, что кровного брата не обману, на деле не брошу и всю добычу с ним разделю по чести, напополам.

– …напополам, – повторил Мишка, и тут же ладонь обожгло болью.

– Я себе еще глубже порезал! – успокоил Стоха и сцепился тонкими пальцами с Мишкиной лапищей, рана к ране. – Кровные братья, не фунт изюму! Отродясь у меня близких не было, только ты теперь!

– Ну, не жалоби, – ответил Мишка грубовато, однако в груди защемило. Порез на грязной ладони казался открытым голодным ртом, кровь еще капала на пол, но не густо. – Помыть бы надо да перевязать. Ты хоть знаешь, где этот… Бирге живет?

– Откуда мне?! – Стоха лизнул свою ранку, скривился. – Есть один дядька, тоже уличный, его и спросим. Только сперва на рисковое дело надо сходить. Вещь одну взять, на Лиговке. Там братва-то суровая, вся надежда на твои кулачищи!

Когда-то здесь были деревянные дома. До большого пожара, превратившего улицу в погорельскую слободу: черные стены, окна без стекол, малолюдье и тишина. В деревне такие пепелища долго не стоят. Всякий хозяин, если уцелел, поднимает новое жилье, из чего уж получится, но здешние стройку не вытянули, наверное. Уступили место бродягам всех возрастов.

– Вон ту хибару видишь? Раньше пустая была, потому и приныкал там кой-чего, а теперь не зайти. Сенька Леший там обосновался. Мы с евонной ватагой всегда смертным боем лупились!

– И велика ли ватага?

– Меньше десятка, не ссы! Мне бы к нычке прорваться, там отобьемся!

Мишка повел плечами, чтобы кровь веселее двигалась, взглянул на «хибару» еще раз. Большая! В деревне такая бы три семьи вместила, а тут не видать вообще никого. Из окон, правда, тянет дымком и какой-то снедью, да тоненький детский голос поет тоскливое:

 
…Но попа-ался мне ба-арин суро-овый,
Меня за-а руку кре-епко пойма-ал,
А судья разбира-ался недо-олго
И в Лито-овский меня заката-ал…
 

– Не знаю, что там за нычка такая, но гляди мне! – пригрозил Мишка и двинулся к дому. Пнул с размаху трухлявую дверь, песня оборвалась, на незваного гостя уставились все сразу. Костер, котелок – и целая толпа рванины вокруг.