Текст книги "Брусиловский прорыв. 1916 год"

К сожалению, дело было отнюдь не в Борисове, а в союзниках по Антанте. Вполне логично Алексеев пришел к выводу, что в кампании 1916 г., раз уж главный удар будет производиться севернее Полесья, Юго-Западный фронт должен получить вспомогательную задачу. При этом армии Юго-Западного фронта должны были перейти в наступление после прочих фронтов, дабы сковать стоявшего против себя противника (преимущественно австрийцев), не допустив перебросок неприятельских резервов вдоль фронта.

Далеко не последнее место в докладе было отведено обоснованию необходимости перехода стратегической инициативы под контроль русских. В частности, Алексеев отметил: «Возникает вопрос, как решать предстоящую нам в мае задачу: отдать ли инициативу действий противнику, ожидать его натиска и готовиться к обороне, или наоборот – упредив неприятеля началом наступления, заставить его сообразоваться с нашей волей и разрушить его планы действий». Указав, что «оборона требует такого же расхода людей и материальных средств, как и наступление», а «противник все равно не даст нам времени и возможности спокойно закончить накопление наших материальных средств», М. В. Алексеев подчеркнул, что протяженность Восточного фронта чересчур велика для успеха оборонительных действий. Таким образом, следовало «готовиться к наступлению в начале мая, чтобы упредить противника, нанести ему удар, заставить его сообразоваться с нашей волей, а не оказаться в тяжелом полном подчинении его планам, со всеми невыгодными последствиями пассивной обороны». Помимо прочего, Алексеев упомянул, что «тяжелая организация наших дивизий и корпусов», а также «малое развитие путей сообщения» уменьшают численное превосходство, вследствие чего необходимо иметь численный перевес над неприятелем на ударных участках в 5–6 раз. Что касается тактики, то наштаверх напомнил об ошибках прошлых боев, где основная масса войск в бою обычно бездействовала, части вводились в сражение «пакетами» даже в наиболее решительные моменты операции[22]22
  Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 70–74.


[Закрыть].

Этот доклад и лег в основу предварительных соображений по планированию операций на лето – осень 1916 г. Накануне назначенного совещания по планированию операций на предстоящую кампанию, 31 марта, генерал Алексеев доложил императору Николаю II, что британские союзники будут готовы не раньше конца июня, а потому «едва ли желательно и нам начинать решительное наступление задолго до вступления в дело союзников». Он указал, что в таком случае немцы вновь смогли бы перебросить свои резервы с запада на восток.

К предстоящим боям следовало подготовиться как можно более тщательно, так как на кампанию 1916 г. союзниками по Антанте возлагались большие надежды. Весной, чтобы создать у неприятельской агентуры впечатление, что готовится крупная операция на Балканах, по наиболее близким к фронту железнодорожным магистралям шла планомерная переброска войск и техники на Юго-Западный фронт, но большая часть этих эшелонов была пустой. В то же время отправляемые на фронт войска, равно как и перебрасываемые из глубины империи резервы, направлялись на Северный и Западный фронт через Московский железнодорожный узел.

Совещание 1 апреля в Ставке

Совещание 1 апреля окончательно определило действия армий Восточного фронта в кампании 1916 г., поставив цели и задачи перед высшими командирами, и определив характер оперативно-стратегического планирования на лето 1916 г. Именно для выработки и постановки таких целей и задач оно, собственно говоря, и созывалось. Так что само собой разумеется, что в заседаниях совещания должны были принять непосредственное участие высшие чины русской военной машины.

На совещании в Ставке Верховного командования, начавшемся в 10.00 утра, из высших военных лиц Российской империи присутствовали Верховный главнокомандующий император Николай II, полевой генерал-инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович, начальник штаба Верховного главнокомандующего М. В. Алексеев, генерал-квартирмейстер штаба Ставки М. С. Пустовойтенко, военный министр Д. С. Шуваев, бывший главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта Н. И. Иванов, главнокомандующий армиями Северного фронта А. Н. Куропаткин, главнокомандующий армиями Западного фронта А. Е. Эверт, главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта А. А. Брусилов, начальники штабов фронтов: генералы Н. Н. Сиверс, М. Ф. Квецинский, В. Н. Клембовский.

Хотя император Николай II формально и председательствовал на совещании, однако от руководства прениями он по своему обыкновению уклонился, выполняя, как и ранее, обычную функцию: утверждение своим авторитетом Верховного вождя армии и страны выводов совещания. Твердые бескомпромиссные решения были не в характере императора Николая II, да к тому же Генеральный штаб не привлекался к разработке операций, ибо с начала военных действий наиболее талантливые генштабисты убыли в действующие войска. Оставшиеся же в Главном управлении Генерального штаба кадры получили только лишь задачу материально-технического и людского обеспечения действующей армии.

Таким образом, главная роль в выработке основных положений оперативно-стратегического планирования на предстоящую кампанию отводилась М. В. Алексееву как наштаверху и ближайшему сотруднику императора на данный момент времени. Тем не менее, в связи со сложными иерархическими отношениями внутри русского генералитета, авторитет генерала Алексеева никоим образом не мог быть приравнен к авторитету самого царя Николая II. В итоге своим уклонением от выражения собственной активной позиции в отношении плана военных действий Верховный главнокомандующий существенно понижал непосредственную ценность совещания 1 апреля как практического руководства дальнейшими операциями на Восточном фронте в 1916 г.

Вдобавок и сами по себе эти совещания в Ставке не несли в себе той решительности и беспрекословности в принятых решениях, что так выгодно будет отличать Ставку ВГК периода Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Как впоследствии писал А. М. Зайончковский, «на этих совещаниях чувствовалось отсутствие единой направляющей воли, которая была способна, выяснив ясно создавшуюся обстановку, поставить определенное решение и заставить привести его в исполнение. Военный совет главнокомандующих имел характер какого-то академического собеседования, на котором произносилось много умных и дельных речей, кончавшихся, после некоторого торга, принятием согласительного решения, отдающего, как всякое такое решение, специфическим запахом полумер. Главнокомандующие отбывали с этих совещаний без твердого убеждения в необходимости исполнить указанное, а, напротив, с мыслью о том, что оно может быть и отложено. Короче, советы в Ставке оставляли широкое место для эгоистических побуждений, которые, к сожалению, не чужды даже высоким в нравственном отношении образцам человечества»[23]23
  Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. М., 1923. Ч. 6. С. 14.


[Закрыть].

С самого начала заседания М. В. Алексеев доложил, что русские армии Восточного фронта в обязательном порядке будут наступать в предстоящей кампании, а потому необходимо теперь же выработать план согласованных действий. Указав направление главного удара, который должен был производиться войсками Западного фронта (на Вильно), Алексеев добавил, что Северный фронт будет содействовать наступлению Западного фронта, а Юго-Западный фронт перейдет от обороны к наступлению, как только обозначится успех севернее Полесья.

Следовательно, с самого начала было твердо признано, что наступление станет главным видом боевых действий русских войск в кампании 1916 г., и потому не совсем понятно, почему те, кто, как будет показано ниже, выступал против наступления, не были немедленно отчислены со своих постов. В противном случае штабу Ставки следовало разрабатывать такой план операций, что соответствовал бы воле и духу высших командиров.

По окончании доклада М. В. Алексеева главкосев А. Н. Куропаткин и главкозап А. Е. Эверт высказались против наступления, предложив держаться строго оборонительных действий, раз уж войскам по-прежнему не хватает технических средств ведения боя, в особенности тяжелой артиллерии. Нехватка пушек усугублялась пестротой: в тяжелой артиллерии было 14 различных образцов пушек и 6 – гаубиц, причем «большинство пушек было старых систем, большинство гаубиц – новых. Огромное разнообразие образцов артиллерии, использовавшихся в войсках, затрудняло обучение личного состава и снабжение боеприпасами». Для устранения недостатков в снабжении «было введено обозначение батарей определенными литерами в зависимости от того, орудиями какой системы они вооружены»[24]24
  Глазков В. В. Оружие Великой войны. Артиллерия Российской армии. М., 2018. С. 145.


[Закрыть].

Главкосев и главкозап совершенно справедливо отметили, что держаться точки зрения французов не стоит, ибо союзники бездействовали все лето 1915 г., когда германцы наносили измотанным кризисом вооружения русским армиям поражение за поражением. Следовательно, теперь, когда тяжелой артиллерии в войсках по-прежнему катастрофически не хватает, что и выявила неудача наступления на озере Нарочь, новое наступление также обречено на провал. Куропаткин заявил даже, что «прорвать фронт совершенно невероятно, ибо их укрепленные полосы настолько развиты и сильно укреплены, что трудно предположить удачу». Эверт заметил, что «неудача произведет тяжелое впечатление не только на войска, но и на всю Россию… при недостаточном материальном обеспечении войск, задача на них возложенная, не может быть выполнена»[25]25
  РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 1017. Л. 218; Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 80.


[Закрыть].

Итак, главным недостатком признавалась нехватка тяжелой артиллерии, а также и боеприпасов. Эверт не постеснялся даже заявить, что, зная качество германских войск, он не сможет удержать занятой неприятельской полосы даже при трехкратном превосходстве в силах, в случае вражеского контрудара. Посему оба комфронта настаивали на строго оборонительных действиях, пока, по крайней мере, не будет достигнуто техническое равенство с врагом.

Учитывая сравнительные возможности русской и германской промышленности (все равно насыщение немцами Французского фронта техникой имело какой-то предел, после чего все резервы хлынули бы на восток), можно было дожидаться, что называется, «до второго пришествия». И опять-таки, если затяжка войны в чисто экономическом плане играла на Антанту, то Российская империя выпадала из этого ряда: накопившиеся внутри страны противоречия требовали своего скорого разрешения, а эти мероприятия откладывались императором «до победы», чтобы никакие реформы не выглядели «вынужденными», по примеру Первой Русской революции 1905–1907 гг.

Как видно, главнокомандующие русскими фронтами, превосходно понимая, что наступать, так или иначе, но придется, ибо межсоюзные договоренности предполагали наступление на всех фронтах, попытались саботировать принципы общесоюзной стратегии. С субъективной точки зрения главкосев и главкозап были правы, с объективной же – нет, так как Российская империя все равно уже взяла на себя обязательства обязательного наступления в кампании 1916 го. Экономическая зависимость России от западных союзников требовала и зависимости русской стратегии: поглощенные узкоэгоистическими побуждениями, генералы не желали понять и принять этого.

Мнения генералов Куропаткина и Эверта, высказанные на первоапрельском совещании в Ставке, только подтвердили положения доклада М. В. Алексеева царю от 31 марта. Еще тогда генерал Алексеев сообщил императору Николаю II, что Эверт считает, что удар должен наноситься на каком-либо одном фронте, так как для общего наступления не хватит сил и резервов, техники вообще и тяжелой артиллерии в частности. Сам же Алексеев полагал, что необходимо нанести «два удара на расстоянии в 125–150 верст один от другого», причем главный – армиями Западного фронта[26]26
  Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 года. Сборник документов империалистической войны. М., 1940. С. 77–78.


[Закрыть].

Фактически наштаверх предложил проведение стратегической операции силами по крайней мере двух фронтов. С развитием военного искусства в условиях мирового противоборства, подразумевающего использование в военных действиях многомиллионных армий, постепенно становилось ясно, что результаты стратегического значения могут быть достигнуты лишь в операциях групп армий (фронтов, по русской терминологии).

Первые попытки таких действий были предприняты еще осенью 1914 г. в ходе Варшавско-Ивангородской операции, но тогда Ставка по очереди передавала ответственность за исход событий на решающем направлении разным фронтам. Конечно, стратегическая операция силами групп армий еще не получила своего теоретического обоснования (да и сами русские фронты еще являлись слишком громоздкими для проведения подобных мероприятий оперативно-стратегического характера), но она уже нащупывалась эмпирически наиболее выдающимися полководцами противоборствующих сторон, к которым, без сомнения, принадлежал и М. В. Алексеев.

В отличие от планов генерала Алексеева, как видим, генерал Эверт склонен к старому способу: один мощный удар на всем Восточном фронте. Надо сказать, что своя логика в таких взглядах, безусловно, присутствует: неутешительные итоги Нарочской операции отчетливо выявили, что прорыв укрепленной полосы неприятеля сопряжен с громадными потерями, а качество войск и их командования может не позволить развить возможный успех. Кроме того, нехватка снарядов и тяжелой артиллерии для одновременного наступления на всех фронтах побуждали отдельных командиров заботиться о сохранении технических средств и боеприпасов, дабы не оказаться к исходу кампании в ситуации, схожей с серединой весны 1915 г., накануне Горлицкого прорыва.

С точки зрения общестратегической, взгляды Эверта и Куропаткина также были в чем-то принципиальны: союзники не торопились оказывать помощь России в 1915 г., но зато теперь, с началом Верденской операции немцев, англо-французы рьяно настаивали на русской помощи. Было бы справедливо расплатиться с такими союзниками той же монетой, что они сами платили русским. Тем более, что победа Германии в Первой мировой войне гораздо сильнее била по западным державам, нежели по русским: победа немцев так или иначе означала победу Континента над Атлантизмом. Отлично сознававшие это союзники старались одновременно и разгромить Германию, и максимально ослабить Россию, также всегда бывшую представителем державы – Континента.

Однако внутреннее положение Российской империи, где либеральной оппозицией велась антиправительственная пропаганда, где все еще не был разрешен аграрный вопрос, где вспухала гнойными нарывами масса других самых что ни на есть насущных вопросов, требовало побед. А достижение побед не было возможно без широкомасштабного наступления на Восточном фронте. Да и избавиться от подчинения союзникам русские так и не смогли, хотя теперь русская Ставка все-таки старалась обеспечить себе хоть часть независимости и самостоятельности.

Поэтому наштаверх и избрал (да, если честно, и не мог не избрать) в качестве приоритетного решения стратегическое наступление на кампанию 1916 г., а потому это решение было бескомпромиссным и не могло быть отменено. М. В. Алексеев понимал, что, в политическом отношении, после поражений 1915 г. требуется решительная победа, и желательно против Германии, а не австрийцев, которых русские и ранее успешно били.

Но все-таки оппозиция наступательным планам была слишком велика и вполне могла склонить Верховного главнокомандующего на свою сторону, что на деле сказалось бы паллиативом и компромиссом. Логическим следствием такого подхода оказывалась бы неудача и резкое ухудшение отношений с союзниками. Генералу Алексееву требовалась поддержка перед лицом императора, также решительно настроенного, и он ее нашел в лице нового главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта А. А. Брусилова, который категорически заявил, что следует наступать, что его фронт будет наступать в обязательном порядке, и если это не так – то просит отставить его со столь высокого поста за ненадобностью.

Дальнейшее обсуждение плана предстоящей кампании постановило, что общая готовность фронтов к наступлению должна быть к середине мая. Все же главный удар передавался на Западный фронт, а Юго-Западный фронт должен был способствовать армиям Эверта и Куропаткина. Следовательно, настойчивость главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта, не пожелавшего остаться в стороне от предполагавшегося широкомасштабного наступления, не только побудила планировать общее наступление по всему фронту от Балтики до Карпат, но и сломала сопротивление других главкомов, не желавших наступать в принципе. А. И. Деникин в статье 1931 г. в «Русском инвалиде» писал: «Только заявление ген. Брусилова, что он уверен в успехе и просит „или сменить (его), или разрешить двигаться одновременно с Западным фронтом“, побудило Ставку согласиться на серьезную демонстративную операцию Юго-Западного фронта, предоставив ему для такой цели достаточные технические средства»[27]27
  См. Деникин А. И. Путь русского офицера. Статьи и очерки на исторические и геополитические темы. М., 2006. С. 355.


[Закрыть].

Таким образом, А. А. Брусилов должен был наступать только после успеха Северного и Западного фронтов. Однако после решительных возражений нового главкоюза (здесь его вынужденно поддержали и прочие главнокомандующие фронтами) было решено, что Юго-Западный фронт будет наступать первым, предваряя главный удар севернее Полесья. Это должно было притянуть все свободные резервы австро-германцев против Юго-Западного фронта, после чего у немцев не хватило бы людей для парирования решающего наступления на Западном фронте. При этом резервы и артиллерия с большей частью боеприпасов отправлялись на Западный фронт, армии Северного фронта получали незначительное усиление, а Юго-Западный фронт должен был рассчитывать только на свои собственные силы, так как его удар предполагался вспомогательным.

Именно поэтому, потому что Юго-Западный фронт не получал усиления резервами и тяжелой артиллерией, главкоюз и настаивал на том, чтобы наступление всех трех фронтов было бы одновременным. В таком случае немцы не смогли бы оказать австро-венграм поддержки своей техникой, а с той силой, что располагалась напротив армий генерала Брусилова, последний был полон решимости разобраться самостоятельно.

Брусилов оказался единственным, кто твердо и бесповоротно поддержал генерала Алексеева в избранной стратегии общего наступления на Восточном фронте в кампании 1916 г. Это делает ему честь и говорит о незаурядном личном мужестве полководца, понимающего, что только обороной война не выигрывается. В это время в тылу ходили слухи о неустойчивом положении Брусилова, о его вероятной замене. В письме домой от 3 апреля главкоюз опроверг опасения: «После декабрьских боев положение Щербачева свелось на нет, и он мне совсем не был конкурентом, о нем никто не думал… Единственный соперник был Рузский, а совсем не Щербачев… Мое положение прочное, государь ко мне очень милостив и вполне мною доволен»[28]28
  ГАРФ. Ф. 5972. Оп. 3. Д. 70. Л. 142.


[Закрыть].

Но мало этого: именно под давлением А. А. Брусилова, решительно поддержанного М. В. Алексеевым, на 1916 г. намечалось общее наступление всех русских фронтов, то есть всей той вооруженной силы, что стояла на востоке к этому времени. Следовательно, решения совещания 1 апреля пошли еще дальше, нежели то накануне предполагал и сам М. В. Алексеев: не главный и вспомогательный удары севернее и южнее Полесья соответственно, а общий, решительный, комбинированный удар всех трех фронтов (пусть и с различным характером частных задач). И это – лишь благодаря позиции, занятой генералом Брусиловым. Без поддержки главкоюза наштаверх, вполне возможно, и не думал бы предложить и принять столь радикальный и смелый вариант.

Преимущество русских было только в живой силе, поэтому для успеха кампании требовалось отказаться от позиционного «прогрызания» фронта противника, как это делали бесполезно несшие громадные потери англо-французы, и перенести военные действия в маневренную плоскость. Точно так же русские войска действовали в 1914 г., когда численным превосходством и отвагой солдат и офицеров русские армии успешно сражались с немцами, обильно снабженными техникой. Только в этом случае единственный русский козырь получал свой шанс.

Но для ведения маневренной войны требовалось сначала успешно преодолеть оборону неприятеля. Такая возможность с высокой вероятностью на успех предоставлялась исключительно на Юго-Западном фронте, против которого находились австро-венгерские вооруженные силы. Качественная подготовка австрийских войск была столь низка, что даже при их превосходстве в технических средствах русские армии всегда били австрияков. Лишь своевременная поддержка немцев, «вкрапливавших» свои подразделения на особо опасных направлениях, позволяла австрийцам хоть как-то держаться. Однако в 1916 г. Верден и Итальянский фронт отвлекли на себя как германские, так и австрийские резервы.

То есть Ставка должна была планировать нанесение главного удара именно на Юго-Западном фронте. Сломав австрийцев, русские войска заходящим к Польше левым крылом Восточного фронта (направление на Брест-Литовск), так или иначе, вынуждали немцев отказаться от позиционной войны, в которой тяжелая германская артиллерия была самым надежным козырем обороны, и переходить к маневренным операциям. Здесь хочется сразу немного забежать вперед и отметить, что даже генерал Брусилов не смог преодолеть в себе психологии «позиционности» и в кампании 1916 г. предпочел штурм Ковельского укрепленного района маневренным действиям на львовском направлении. Так что не было в достатке нужных людей и на самых высоких и ответственных командных постах.

Но все-таки, все-таки главкозап и главкосев были обязаны в максимальной степени подготовить наступление и ударить так, чтобы опрокинуть противника. Напомним, что наступление севернее Полесья было предрешено давлением англо-французов на русскую сторону! Следовательно, генералы Куропаткин и Эверт обязаны были максимально эффективно подготовить наступательные операции армий своих фронтов. Удар все-таки имел шансы на успех: надо было только прорвать оборону неприятеля и выйти на оперативный простор.

Действительно, прорыв германской обороны сулил громадные потери, однако после его свершения парировать наступление русских противнику было бы фактически нечем: немцы были связаны под Верденом, а с середины июня еще и на Сомме. Следовательно, большая кровь на первом этапе операции должна была обернуться крупной победой русских в ходе развития дорого доставшегося успеха. К сожалению, А. Е. Эверт выбрал компромиссный вариант – нерешительное наступление и, как следствие, до ста тысяч бесполезных потерь.

Так почему не было сделано соответствующего планирования, в смысле передачи главного удара на Юго-Западный фронт? Есть несколько основных причин. Во-первых, и в-главных, усиливающаяся зависимость Российской империи от союзников вынуждала русскую Ставку подчинять свои оперативно-стратегические планы давлению со стороны англо-французов. Критическое положение союзников под Верденом побуждало М. В. Алексеева готовить сильный удар против немцев. А по совместительству этот удар вполне мог стать и главным.

Французы категорическим образом отвергли вариант совместного наступления в Венгрию через Галицию (русские) и сквозь Балканы от Салоник (союзники). Алексеев был вынужден искать компромисс между собственными замыслами удара по Австро-Венгрии и удара по Германии, чего так требовали союзники. И в данном вопросе М. В. Алексеев получил всяческую поддержку главкоюза: вопреки всему и вся А. А. Брусилов настаивал на одновременном наступлении всеми тремя фронтами, лишь разделив задачи разных фронтов на главные и второстепенные.

Как представляется, Ставка должна была бы сразу спланировать главный удар на стыке Западного и Юго-Западного фронтов, с передачей резервов и тяжелой артиллерии не только Эверту, но и Брусилову. В этом случае, на наш взгляд, достижение успеха было бы более реальным, нежели совместные действия Западного и Северного фронтов (особенно, если учесть, что армиями Северного фронта руководил прекрасный и лично смелый человек, но бездарный полководец генерал Куропаткин). Возможно, что в этом случае русскому военно-политическому руководству и удалось бы отстоять такой план перед союзниками.

Справедливо, что направление удара на Луцк оказывало наиболее эффективную поддержку итальянцам и имело наибольшие последствия для австрийцев. Но Брусилов не имел резервов, чтобы перевести тактический успех в стратегический прорыв, и потому сконцентрировался на ковельском направлении, чтобы действовать совместно с Западным фронтом А. Е. Эверта[29]29
  Олейников А. В. Кампания 1916 года на Русском фронте // Военно-исторический журнал. 2016. № 1. С. 25–26.


[Закрыть]. По данному вопросу блестяще высказался уже в эмиграции один из участников войны: «Брусиловское предложение давало возможность совершить красивый и победный маневр охвата: по прорыве линии противника у Луцка идти на Ковель и, обходя болотистое Полесье, двигаться на Брест-Литовск, охватывая таким образом германские силы, противостоящие Эверту. Но прорыв у Луцка надо было произвести не 2, а 12 армейскими корпусами, усиливши Брусилова за счет Куропаткина и Эверта. А дать Брусилову десяток корпусов значило бы ослабить силу того удара (пресловутый „Южный поход“), которого так желало Всесоюзное совещание. Обход через Будапешт был отвергнут, охват через Ковель был бы опротестован Парижем – остается лишь лобовой удар, то есть второй план генерала Алексеева с незначительной поправкой генерала Брусилова»[30]30
  Хочешь мира, победи мятежевойну! Творческое наследие Е. Э. Месснера. М., 2005. С. 513.


[Закрыть].

Во-вторых, все-таки генерал Михаил Васильевич Алексеев не был гением. Он был лучшим стратегом Российской империи начала XX столетия, но возможно, что он и также не видел особой разницы между врагами. По крайней мере – кардинальной разницы – ведь излюбленная англичанами стратегия непрямого действия не имела распространения в России, где военачальники привыкли к выдающемуся качеству русских войск и их численности. Под влиянием союзников в России также утвердилось убеждение, что «стратегия размена» есть одна из выгоднейших форм ведения войны. А уж в том, что у Антанты солдат куда больше, нежели у Центрального блока, сомневаться не приходилось.

В-третьих, это хорошо рассуждать сейчас, глядя с высоты прошедшего времени на ошибки предков. А что было думать и делать тогда, в далеком 1916-м? Военная машина любого государства подразумевает наличие структур, которые занимаются аналитикой в отношении опыта войны, дабы приспособить его к сиюминутным нуждам и поставить себе на вооружение. Эти структуры именуются Генеральным штабом. Так вот, в России подавляющее большинство генштабистов находились в действующей армии, и потому они не могли полноценно заняться обобщением хода военных действий.

Кажется, что в таком случае можно было бы собрать нужных людей в военном ведомстве. Но и само Военное министерство представляло собой сверхбюрократическую, косную структуру, вследствие чего оно и было отстранено Ставкой от военного планирования во всех сферах. Добавим еще, что в России «наверху» традиционно не принято прислушиваться к мнению и суждению «низов». В таких случаях поступают просто: «под сукно». Так что никакие рационализаторские предложения по управлению войсками и вопросам стратегии и оператики не могли дойти до военных «верхов».

Достаточно вспомнить, что выдающийся российский военный ученый, «русский Клаузевиц», А. А. Свечин, бывший уже до войны видным военным теоретиком, по собственной инициативе попросился из Ставки в строй. Наконец, в Российской империи того периода не оказалось высокопоставленного военного гения, способного в одиночку встать наперекор всей закосневшей от времени военной машине: потому-то тогда вздыхали о «белом генерале» – М. Д. Скобелеве.

Таким образом, в конечном итоге директива Верховного главнокомандующего о предположениях относительно предстоящего наступления, от 11 апреля за № 2017, гласила, что главный удар будут наносить армии Западного фронта. Армии Северного и Юго-Западного фронтов оказывают содействие, нанося удары с надлежащей энергией и настойчивостью, как для производства частных прорывов в оборонительной линии противника, так и для поражения находящихся против них сил неприятеля. И все-таки эта директива впервые предусматривала одновременное стратегическое наступление всех трех русских фронтов от Балтики до Карпат.

Понятно, что при обозначении на ударных участках прорывов масштабного успеха противник начинал общее отступление на всем Восточном фронте, подобно тому, как отходили русские в 1915 г., и тогда уже все русские армии всех трех фронтов переходили к общему наступлению. Следовательно, стратегическое наступление признавалось как главное средство успеха в кампании 1916 г., тем более, что русская Ставка рассчитывала сломить сопротивление неприятеля уже в Галиции и Польше. Это последнее означало, что после глобального поражения вооруженных сил противника последует окончание войны, и для этого не нужно будет «походов» на Берлин и Вену. Разработанный план наступления, по характеристике военного историка, был смелой, передовой мыслью для того времени: «Однако ее осуществление на практике упиралось в нерешительность, в боязнь наступления, проявлявшуюся у главнокомандующих Эверта и Куропаткина, и безволие Алексеева, допустившего [впоследствии] торг о сроке наступления и его неоднократное откладывание; план одновременных ударов оказался разрушенным»[31]31
  Строков А. А. История военного искусства. М., 1994. Т. 5. С. 460.


[Закрыть].

Как видим, Юго-Западный фронт получал не только важную, но и в какой-то мере организующую задачу, так как от его действий в немалой степени зависело планирование прорыва на Западном фронте. Брусилов добился своего, поддержав Алексеева в активности Восточного фронта в предстоящей летней кампании. Тем не менее «Ставка и командование фронтом, организуя прорыв, не разработали четко выраженной идеи операции, не планировали ее по глубине и оперативно не увязывали действий фронтов и армий… Все внимание русского командования направлялось на разрешение тактических вопросов без учета средств и способов превращения тактического успеха в оперативный»[32]32
  Ветошников Л. В. Брусиловский прорыв. М., 1940. С. 148.


[Закрыть].