Читать книгу "Построчный и историко-биографический комментарий к трагедии А. С. Пушкина «Борис Годунов»"

С. М. Соловьев сообщает о царе Федоре I Иоанновиче: «Обыкновенно встает он около четырех часов утра. Когда оденется и умоется, приходит к нему отец духовный с Крестом, к которому Царь прикладывается. Затем крестовый дьяк вносит в комнату икону Святого, празднуемого в тот день, перед которой Царь молится около четверти часа. Входит опять священник со святою водой, кропит ею иконы и Царя. После этого царь посылает к царице спросить, хорошо ли она почивала? И чрез несколько времени сам идет здороваться с нею в средней комнате, находящейся между его и ее покоями; отсюда идут они вместе в церковь к заутрени, продолжающейся около часу. Возвратясь из церкви, Царь садится в большой комнате, куда являются на поклон бояре, находящиеся в особенной милости. Около девяти часов Царь едет к обедне, которая продолжается два часа… После обеда и сна едет к вечерне… Каждую неделю Царь отправляется на богомолье в какой-нибудь из ближайших монастырей» [см. Википедия. Федор Иванович].

Дядя В. Шуйского – князь Иван Петрович Шуйский (ум. 1588), возглавляя оборону Пскова против армии польского короля и полководца Стефана Батория, сумел заставить противника после многомесячной осады отступить. Из-за того, что несколько беременностей царицы Ирины (сестры Б. Годунова) закончились неудачно, а стране был необходим прямой наследник престола, в 1586 г. московский митрополит Дионисий, князь Иван Петрович Шуйский, крутицкий архиепископ Варлаам (в миру Пушкин) и ряд бояр из Боярской думы подали царю слабоумному Федору Иоанновичу прошение, «чтобы он, государь, чадородия ради второй брак принял, а первую свою царицу отпустил во иноческий чин». Решением Годунова с согласия патриарха Иова митрополит Дионисий был лишен сана и сослан в Хутынский монастырь; архиепископа Варлаама заточили в Антониев монастырь. Годунов поручил Ивану Петровичу Шуйскому, дяде Василия Шуйского, судить местническое дело печатника Алферьева с Ф. Л. Лошаковым-Колычёвым, а затем обвинил И. П. Шуйского в том, что тот неправомерно судил в пользу своего близкого родственника Лошакова-Колычёва, и сослал И. П. Шуйского в Кирилло-Белозерский монастырь. Там насильственно принужденный принять схиму И. П. Шуйский неожиданно умер в своей келье [Википедия. Царь Борис Годунов; Годунова Ирина Федоровна; Шуйский Иван Петрович].

В. Шуйский о Годунове в диалоге с Воротынским:

 
Вчерашний раб, татарин, зять Малюты,
Зять палача и сам в душе палач,
Возьмет венец и бармы Мономаха.
 

Видный советский историк Р. Г. Скрынников пишет: «Предки Годунова не были ни татарами, ни рабами. Они издавна служили при дворе московских князей и были боярами. Выходцев из соседних стран, договаривающихся с князем о службе, зачастую вводили в более высокие „места“, оттесняя бояр, уже утвердившихся в определенном порядке. Возможно, легенда о Чете появилась, чтобы внушить мысль, что право на особое, привилегированное положение при московском княжеском дворе род Годуновых имел уже при Иване Калите. Однако в боярской среде слухи о татарском происхождении Годунова приобретали отрицательный смысл. Годунов был в кровном родстве с семьями, занимавшими высокие должности, – Сабуровыми и Вельяминовыми, но семья Годуновых, служившая московским князьям с XIV в., обеднела. Годунов был любимцем Ивана Грозного, но был ненавистен княжеской аристократии» [Скрынников Р. Г. Борис Годунов. Глава 1, с. 5].

Малюта – Малюта Скуратов (настоящее имя – Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский; убит на Ливонской войне в 1573 г.) – государственный, военный и политический деятель, один из руководителей опричнины, прославившийся жестокостью и террором, любимый опричник и помощник Ивана Грозного.

Венец и бармы Мономаха… – венец (шапка) Мономаха – золотой филигранный остроконечный головной убор. Коронационный венец русских царей до 1721 г. «Шапкой Мономаха», имевшей значение короны, венчался Иван IV, первый великий князь Московский, утвердивший за собою титул царя и самодержца. Составленной из золотых пластин шапкой, якобы подаренной византийским императором Константином IX Мономахом из Македонской династии своему внуку, великому киевскому князю Владимиру Всеволодовичу, подчеркивалась в идеологических целях связь Русского царства с Византийской империей. Эта легенда о происхождении шапки, а также барм Мономаха была развенчана к XIX в. и абсолютно опровергнута исследованиями современных ученых [Википедия. Шапка Мономаха].

Бармы – шитые золотом и жемчугом оплечья, один из атрибутов парадного одеяния царя.

 
Шуйский Воротынскому:
Когда Борис хитрить не перестанет,
Давай народ искусно волновать,
Пускай они оставят Годунова,
Своих князей у них довольно, пусть
Себе в цари любого изберут.
 
 
Воротынский Шуйскому:
Немало нас, наследников варяга,
Да трудно нам тягаться с Годуновым:
Народ отвык в нас видеть древню отрасль
Воинственных властителей своих.
Уже давно лишились мы уделов,
Давно царям подручниками служим,
А он умел и страхом, и любовью,
И славою народ очаровать.
 

Местническая система, по которой в Московском государстве в XVI—XVII вв. определялось значение человека и семьи в служебной и генеалогической иерархии, давала потомкам великих князей («наследникам варяга», Рюриковичам) преимущества. Родовая связь с Рюриком могла служить основанием для претензий на престол. Карамзин писал по этому поводу: «Тут [на Земском соборе 1598 г.] находились князья Рюрикова племени, <…> давно лишенные достоинства князей владетельных, давно слуги московских государей наравне с детьми боярскими, они не дерзали мыслить о своем наследственном праве и спорить о короне с тем, кто без имени царского уже тринадцать лет единовластвовал в России: был хотя и потомком мурзы, но братом царицы» [том X, глава III]. Помимо жуткого опричного террора, одной из мер, которые царь Иван IV предпринимал в борьбе с родовитыми князьями, было лишение их наследственных вотчин, уделов и перевод на другие, меньшие и удаленные от столицы казенные поместья. Подручник здесь – аналог слова «вассал».

Военные победы, принесшие славу Годунову, были особенно важны после поражений в Ливонской войне. В 1591 г. Годунов совместно с Ф. И. Мстиславским возглавил войско, разбившее войско хана Казы-Гирея недалеко от Москвы. Другим событием стало заключение в 1595 г. «Вечного мира» со Швецией после многолетней борьбы и войн (Лотман Л. М. Историко-литературн. коммент., с. 255—270).

Красная площадь

События этой сцены, так же как предыдущей, относятся к 20 февраля 1598 г. В названии площади Пушкин, следуя за Карамзиным, допускает ошибку. Площадь стала называться Красной во второй половине XVII в., а до того называлась Торгом, в XVI в. – Троицкой.

 
Неумолим! Он от себя прогнал
Святителей, бояр и патриарха.
Они пред ним напрасно пали ниц;
Его страшит сияние престола.
 

Святители – архиереи, епископы.

Сцена основана на материале десятого тома «Истории» Карамзина: «Годунов вторично ответствовал, что высота и сияние Феодорова трона ужасают ero душу, <…> был непреклонен; выслал искусителей и не велел им возвращаться».

 
Щелкалов (с Красного крыльца):
Собором положили
В последний раз отведать силу просьбы
Над скорбною правителя душой.
Заутра вновь святейший патриарх,
В Кремле отпев торжественно молебен,
Предшествуем хоругвями святыми,
С иконами Владимирской, Донской,
Воздвижется; а с ним синклит, бояре,
Да сонм дворян, да выборные люди
И весь народ московский православный,
Мы все пойдем молить царицу вновь.
 

Щелкалов Василий Яковлевич (? —1611) – русский политический деятель, влиятельный думный дьяк в царствование Ивана Грозного и Бориса Годунова. Карьерное возвышение Василия Щелкалова и его брата было связано с опричными казнями (1570), когда погибли виднейшие руководители приказного аппарата. Наибольшим влиянием братья Щелкаловы пользовались в последние годы правления царя Ивана IV и первые годы правления Федора Иоанновича, когда братья были активными участниками дворцовой борьбы (1584—1587). С 1570 по 1601 г. управлял Нижегородской четвертью. В 1577—1594 гг. В. Щелкалов был первым дьяком Разрядного приказа, активным участником дипломатических миссий. В правлении Ивана Грозного, вместе с братом Андреем, поддерживал в своей борьбе за власть при дворе земскую часть Думы, а в царствование Федора Иоанновича перешел на сторону Бориса Годунова, возглавлявшего дворцовый аппарат. Руководил с 1585 г. особым финансовым органом – Второй четвертью, в ведение которой входили города: Галич, Вологда, Ярославль, Белоозеро [Википедия. Щелкалов В. Я.].

Историк Н. М. Карамзин рассказывает об участии В. Щелкалова в событиях 1598 г.: «Сведав о пострижении Ирины, духовенство, чиновники и граждане собралися в Кремле, где государственный дьяк и печатник Василий Щелкалов, представив им вредные следствия безначалия, требовал, чтобы они целовали крест на имя Думы боярской. Никто не хотел слышать о том; все кричали: «Не знаем ни князей, ни бояр; знаем только царицу». Печатник [владелец государевой печати – сост.] советовался с вельможами, снова вышел к гражданам и сказал, что царица, оставив свет, уже не занимается делами царства и что народ должен присягнуть боярам, если не хочет видеть государственного разрушения. Единогласным ответом было: «Итак, «да царствует брат ее!»» [том X, глава III].

Красное Крыльцо – со второй половины XVII в. крыльцо, которое шло по всей лицевой стороне московского царского дворца, от Благовещенского собора до Грановитой палаты. В XVI в. оно называлось просто «крыльцо» или «переходы». У Карамзина: «Святители в общем совете с боярами уставили петь 21 февраля во всех церквах праздничный молебен и с обрядами торжественными, с святынею Веры и отечества, в последний раз испытать силу убеждений и плача над сердцем Борисовым». Следующая часть речи Щелкалова в трагедии А. С. Пушкина происходит из карамзинского описания событий 21 февраля: «…И на рассвете, при звуке всех колоколов, подвиглась столица. Все храмы и домы отворились: духовенство с пением вышло из Кремля; народ в безмолвии теснился на площадях. Патриарх и владыки несли иконы, знаменитые славными воспоминаниями: Владимирскую и Донскую, как святые знамена отечества…» [том X, глава III].

Владимирская чудотворная икона Богоматери, по преданию, приведенному Карамзиным в примечании 383 ко второму тому «Истории», была написана евангелистом Лукой и привезена из Царьграда. В 1155 г. князь Андрей Боголюбский перевез ее во Владимирское княжество. Во время нашествия Тамерлана (Темир-Аксака) на Русь в 1395 г. она была торжественно перенесена в Москву – новый стольный град. Выйдя к Дону и заняв город Елец, Тамерлан через несколько недель внезапно отступил, даже не дойдя до войска великого князя Василия Димитриевича. Это было оценено как следствие заступничества иконы Владимирской Богоматери.

Донская икона, как сообщает Карамзин, была с Дмитрием Донским «на Куликовом поле и с Годуновым в Московской битве» 1591 г., когда была одержана победа над подошедшими к Москве войсками хана Казы-Гирея. Заложенный по случаю победы 1591 г. Донской монастырь был назван «от имени» этой иконы (Википедия. Донская икона).

Синклит – высшие светские и духовные чины rосударства.

Кремлевские палаты. Борис, патриарх, бояре

 
Борис боярам:
Вы видели, что я приемлю власть
Великую со страхом и смиреньем.
Сколь тяжела обязанность моя!
Наследую могущим Иоаннам —
Наследую и ангелу-царю!..
 

В этой сцене объединены события 26 февраля 1598 г., когда Борис торжественно въехал в Москву, поклонился могилам российских венценосцев, беседовал с патриархом Иовом и вернулся в Новодевичий монастырь, объявив, что «не может до Светлого Христова Воскресения оставить Ирины в ее скорби» [том X, глава III], и 30 апреля 1598 г., когда Борис выехал из Новодевичьего монастыря, был встречен всем народом в столице, отслужил литургию в храме Успения, обошел главные московские церкви, а затем вступил в царские палаты, где был устроен роскошный пир для всех подданных.

…Обнажена моя душа пред вами… – фраза воспроизводит извлеченные Карамзиным из «Избирательной Борисовой грамоты» слова Ивана Грозного, якобы обращенные им перед смертью к Борису Годунову: «…тебе душа моя обнажена вся…».

…Наследую могущим Иоаннам… – речь идет об Иване III Васильевиче (1440—1505; великий князь Московский в 1462—1505 гг.) и его внуке Иване IV Васильевиче Грозном (1530—1584 гг.; великий князь всея Руси с 1533 г., сначала под опекой матери, удельных князей и бояр; царь с 1547 по 1584 г.). Последний проводил террористическую политику по уничтожению знати, высших служащих приказных учреждений, жителей Великого Новгорода, Москвы и др. под предлогом искоренения «государевой измены» без суда и следствия.

…Наследую и Ангелу-Царю!.. – царь Федор I Иоаннович.

 
Борис боярам:
…Теперь пойдем, поклонимся гробам
Почиющих властителей России…
 

Усыпальницы русских царей находятся в Архангельском соборе Кремля.

 
…А там – сзывать весь наш народ на пир
Всех, от вельмож до нищаго слепца…
 

Обед состоялся 30 апреля 1598 г.

…Девичье поле… – в Девичьем поле находился Новодевичий монастырь (Городецкий, с. 120—121; Лотман Л. М. Построчн. коммент., с. 218—234; Историко-литературн. коммент, с. 271—276).

Ночь. Келья в Чудовом монастыре. 1603 год

Чудов монастырь основан в 1365 г., разобран в начале 1929—1932 гг. Находился в Московском Кремле. Название монастыря происходит от посвящения названия монастырского соборного храма «во имя Чуда святого». В XVI—XVII вв. ученые монахи Чудова монастыря занимались переводами и перепиской богослужебных книг, а также составлением летописей. Цари крестили в нем своих детей.

1603 год – эту дату Пушкин заимствовал из примечания 207 к одиннадцатому тому «Истории» Карамзина, где она дается со ссылкой на разрядную книгу: ««Гришка в 1603 году збежал в Литву и пришол в Печерский монастырь…«» [Карамзин, том XI, глава II]. В тексте «Истории» стоит другая дата бегства Отрепьева за рубеж – февраль 1602 г. [том XI, глава II].

Отец Пимен – лицо вымышленное. Имя «Пимен» дважды встречается во второй главе одиннадцатого тома «Истории» Карамзина. Упоминается, что инок Днепрова монастыря Пимен перевел самозванца через границу в Литву (Карамзин, том XI, глава II), а в примечании к этому эпизоду (примеч. 199) цитируется грамота патриарха Иова с подробным изложением показаний чернеца Пимена о переходе Отрепьевым и его спутниками рубежа России. В примечании 207 к одиннадцатому тому среди материалов о пребывании Отрепьева в Польше упоминается другой Пимен – игумен Стодольского монастыря, в котором самозванец на исповеди заявил, что является царевичем Димитрием. У Карамзина сообщается, что Отрепьев жил в Чудовом монастыре, в келье у своего деда Замятни Отрепьева.

Григорий Отрепьев… – монах, самозванец, выдавший себя за царевича Дмитрия Ивановича, царь московский в 1605—1606 гг. (см. приложение).

 
Григорий – Пимену:
Ты все писал и сном не позабылся,
А мой покой бесовское мечтанье
Тревожило, и враг меня мутил.
Мне снилося, что лестница крутая
Меня вела на башню; с высоты
Мне виделась Москва, что муравейник;
Внизу народ на площади кипел
И на меня указывал со смехом,
И стыдно мне, и страшно становилось —
И, падая стремглав, я пробуждался…
И три раза мне снился тот же сон.
 

Бесовское мечтанье… – бесовское наваждение. Вещий сон Отрепьева знаменует его восхождение на трон и стремительное падение.

 
Григорий – Пимену:
Как весело провел свою ты младость!
Ты воевал под башнями Казани,
Ты рать Литвы при Шуйском отражал,
Ты видел двор и роскошь Иоанна!
 

Царь Иван IV Грозный после нескольких попыток завоевать Казанское царство (1548 и 1550 гг.) 2 октября 1552 г. взял Казань приступом. Мощные укрепления Казани московское войско преодолело только благодаря подкопу и взрыву части укреплений.

Шуйский Иван Петрович – псковский воевода. Организовал героическую оборону Пскова при осаде города войском короля Речи Посполитой Стефана Батория в 1581 г.

 
Отрепьев о Пимене:
Счастлив! А я от отроческих лет
По келиям скитаюсь, бедный инок!
 

Слова основаны на биографии Отрепьева, изложенной в «Истории» Карамзина: «Бедный сын боярский, галичанин Юрий Отрепьев. <…> Постриженный вятским игуменом Трифоном и названный Григорием, сей юный чернец скитался из места в место» [том XI, глава II].

 
Так точно Дьяк, в приказах поседелый…
 

Дьяк – чиновник, служащий в приказах – административных учреждениях, ведавших какой-либо сферой управления.

 
Пимен отвечает Отрепьеву:
Не сетуй, брат, что рано грешный свет
Покинул ты, что мало искушений
Послал тебе Всевышний. Верь ты мне:
Нас издали пленяют слава, роскошь
И женская лукавая любовь.
Я долго жил и многим насладился;
Но с той поры лишь ведаю блаженство,
Как в монастырь Господь меня привел.
Подумай, сын, ты о царях великих:
Кто выше их? Единый Бог. Кто смеет
Противу их? Никто. А что же? Часто
Златой венец тяжел им становился,
Они его меняли на клобук.
Царь Иоанн искал успокоенья
В подобии монашеских трудов.
Его дворец, любимцев гордых полный,
Монастыря вид новый принимал:
Кромешники в тафьях и власяницах
Послушными являлись чернецами,
А грозный царь игумном богомольным.
Я видел здесь, вот в этой самой келье
(В ней жил тогда Кирилл многострадальный,
Муж праведный; тогда уж и меня
Сподобил Бог уразуметь ничтожность
Мирских сует), здесь видел я царя,
Усталого от гневных дум и казней:
Задумчив, тих сидел меж нами Грозный;
Мы перед ним недвижимо стояли,
И тихо он беседу с нами вел.
Он говорил игумну и всей братье:
«Отцы мои, желанный день придет,
Предстану здесь алкающий спасенья;
Ты, Никодим, ты, Сергий, ты, Кирилл,
Вы все – обет примите мой духовный,
Прииду к вам, преступник окаянный,
И схиму здесь честную восприму,
К стопам твоим, святый отец, припадши».
Так говорил державный государь,
И сладко речь из уст его лилася,
И плакал он. А мы в слезах молились,
Да ниспошлет Господь любовь и мир
Его душе, страдающей и бурной.
А сын его Феодор? На престоле
Он воздыхал о мирном житии
Молчальника. Он царские чертоги
Преобратил в молитвенную келью;
Там тяжкие, державные печали
Святой души его не возмущали.
Бог возлюбил смирение царя,
И Русь при нем во славе безмятежной
Утешилась – а в час его кончины
Свершилося неслыханное чудо:
К его одру, царю едино зримый,
Явился муж необычайно светел,
И начал с ним беседовать Феодор
И называть великим патриархом,
И все кругом объяты были страхом,
Уразумев небесное виденье,
Зане святый владыка пред царем
Во храмине тогда не находился.
Когда же он преставился, палаты
Исполнились святым благоуханьем
И лик его как солнце просиял —
Уж не видать такого нам царя.
О страшное, невиданное горе!
Прогневали мы Бога, согрешили:
Владыкою себе цареубийцу
Мы нарекли.
 

В «столице» опричнины – Александровской слободе – Иван IV Грозный отдавал часть времени церковной службе. Выбрал 300 опричников, назвал их братиею, себя игуменом, князя Афанасия Вяземского келарем, Малюту Скуратова параклисиархом (пономарем) (том IX, глава II).

Клобук – головной убор православных монахов в виде высокого черного колпака с ниспадающим на плечи черным покрывалом.

Тафья – маленькая восточная шапочка, шитая золотом и жемчугом, распространенная в русском быту XVI – XVII вв. Ношение тафьи – восточной шапочки, которая упоминается и Пименом, было запрещено в 1551 г. на Стоглавом соборе.

Власяница – грубая волосяная одежда в форме мешка, надевавшаяся монахами на голое тело с целью «умерщвления плоти».

Чернец – монах. Игумен – настоятель монастыря. Алкающий спасенья – жаждущий духовноrо воскресения. Схима – высшая монашеская степень в православной церкви. Кромешники – опричники. «Опричь» и «кроме» – синонимы.

Молчальник – схимник, принявший обет вечноrо молчания. Пушкин дает типичную для XVII в. трактовку царствования Федора I Иоанновича. Пимен дает Отрепьеву понять, что Годунов без сомнения является цареубийцей, что вызывает у Отрепьева мысль о выдаче себя за Димитрия. Григорий реагирует словами: «Давно, честный отец, хотелось мне тебя спросить о смерти Димитрия Царевича. В то время ты, говорят, был в Угличе». Карамзин пишет, что Отрепьев «изъявлял необыкновенное любопытство; с жадностию слушал людей разумных, особенно когда в искренних, тайных беседах произносилось имя Димитрия царевича; везде, где мог, выведывал обстоятельства его судьбы несчастной и записывал на хартии. Мысль чудная уже поселилась и зрела в душе мечтателя, внушенная ему, как уверяют, одним злым иноком: мысль, что смелый самозванец может воспользоваться легковерием россиян, умиляемых памятью Димитрия, и в честь Небесного Правосудия казнить святоубийцу!» [том XI, глава II].

 
Пимен отвечает Григорию:
Гляжу: лежит зарезанный царевич;
Царица-мать в беспамятстве над ним,
Кормилица в отчаянье рыдает,
А тут народ, остервенясь, волочит
Безбожную предательницу-мамку…
Вдруг между их, свиреп, от злости бледен,
Является Иуда Битяговский.
«Вот, вот злодей!» – раздался общий вопль,
И вмиг его не стало. Тут народ
Вслед бросился бежавшим трем убийцам;
Укрывшихся злодеев захватили
И привели пред теплый труп младенца,
И чудо – вдруг мертвец затрепетал —
«Покайтеся!» – народ им завопил:
И в ужасе под топором злодеи
Покаялись – и назвали Бориса.
 

Во второй главе десятого тома Карамзин пишет: «Через минуту весь город представил зрелище мятежа неизъяснимого. Пономарь <…> ударил в набат, и все улицы наполнились людьми, <…> думая, что горит дворец; вломились в его ворота; увидели царевича мертвого на земле: подле него лежали мать и кормилица без памяти; но имена злодеев были уже произнесены ими. <…> Злодеи, издыхая, облегчили свою совесть, как пишут, искренним признанием; наименовали и главного виновника Димитриевой смерти: Бориса Годунова» [том X, глава II]. Карамзин опирался на свидетельства авторов начала XVII в., зафиксировавших слухи, имевшие широкое хождение, а отчасти и умышленно распространявшиеся. Эпизод с «обличением» Битяговских и Качалова как убийц «трепетанием» мертвого тела царевича Димитрия при их приближении в труде Карамзина отсутствует.

Царица-мать – Мария Федоровна Нагая (ум. 1612), последняя, седьмая жена Ивана Грозного. После смерти Димитрия была насильно пострижена и отвезена «в дикую Пустыню Св. Николая на Выксе» [том X, глава II]. В 1601 г. признала Лжедмитрия I своим сыном, но в 1606 г. признала его самозванцем.

Кормилица – Ирина Жданова. Карамзин неоднократно подчеркивает ее преданность царевичу.

Безбожная предательница-мамка… – Василиса Волохова. Карамзин сообщает, что вместе с сыном Осипом она пыталась по приказу Бориса Годунова отравить царевича, а затем принимала активное участие в организации его убийства. В стихе отразились слова Карамзина: «Кормилица указывала на безбожную мамку, смятенную злодейством…» По словам Б. Городецкого, по распространенному среди многих народов поверью убитый судорожно трепещет при приближении cвoero убийцы (Городецкий, с. 121—125; Лотман Л. М. Построчн. коммент., с. 235—245; Историко-литературн. коммент., с. 274—276).