Текст книги "Кангюй. Три неволи"

Никто не встречает гостью. Алкеста спешивается, привязывает лошадей за другой столб, у колодца. Умывается. Наполняет корыто. Даёт лошадям воду. Осматривается по сторонам. Четыре строения поместья, смыкаясь стенами, образуют правильный квадрат. Дальнее от ворот самое высокое строение – хозяйский двухэтажный дом. Его добротную черепичную крышу и видела дева с царской дороги. Нападение врага застало хозяев за приготовлениями к бегству. Хозяин дома, по одеждам эллин, лежит у порога дома в луже крови, с разрубленной надвое головой. Рядом в проходе виднеются два или три женских тела.

– Не пойду туда. Ни к чему мне чужие страдания.

Алкеста намеревается было заняться хозяйской телегой и лошадьми, но слышит слабый женский стон из строения справа, по виду амбара для сена. Достав из портупеи ксифос, гостья тихо перебегает двор, с ксифосом наперевес осторожно заглядывает в амбар. На полу среди связок соломы лежит дева лет четырнадцати-пятнадцати, в сильно изорванных когда-то белых нарядных с вышивкой одеждах. Между ногами девы кровь. Алкеста подходит ближе. Дева делает неуверенную попытку приподняться на руках, но руки подводят, дева рушится на солому.

– Пить! – жалобно просит на койне дева.

– Сейчас принесу. – Алкеста тотчас выбегает из амбара, подбегает к телеге, достаёт из неё нарядную пелику2121
  Пелика (др.-греч. πελίκη) – разновидность амфоры, двуручный сосуд для хранения жидкостей (вина, масла) с широким устьем, характерным каплевидным туловом на невысокой кольцевидной ножке, часто украшалась краснофигурной росписью. Вышла из обихода в II в. до н. э.


[Закрыть] и возвращается с ней, уже полной воды.

– Кто ты? – Дева тянет руки к пелике.

– Алкеста, дочь Стасиппа, из Александрии. Хотела выменять у вас еду, – представляется гостья, бережно усаживает деву, приставляет сосуд к трясущимся губам.

Дева жадно прикладывается к пелике, долго пьёт, не в силах унять жажду. Хозяйской дочери сильно досталось, её лицо покрыто синяками и затекло, на теле глубокие порезы, грязные ссадины, прочие следы недавних побоев, кровотечение между ног не останавливается. Кровь повсюду на остатках одежд и соломе.

– Не уходи! Побудь со мной, побудь, пока не умру, – просит несчастная. – Я, Псамафа, умоляю тебя. Не оставляй меня. Мне очень страшно.

– Ты не умрёшь, милая Псамафа, – заверяет гостья.

– Умру. Я это твёрдо знаю. – Дева оседает и ложится на солому. Её веки смыкаются. – Сегодня ночью и помру. Кровь покинула меня. Мне жутко холодно.

– Я позабочусь о тебе. – Алкеста встаёт. – У вас остался хлеб?

– Не знаю, – шепчет несчастная. Стучит зубами от озноба. – Алкеста, скажи, у тебя есть монеты?

– Нет у меня монет. Убежала я из родного города. Откуда у меня монеты? – сокрушённо качает головой гостья.

– Там, в доме, на кухне, у очага, под камнем треугольным спрятаны монеты. – Дева открывает глаза, стонет, поднимает руку, указывает ей в сторону хозяйского дома. – Возьми их, как умру, похорони нас по обряду эллинскому. Прошу тебя.

Алкеста оглядывается на телегу, рассматривает пять трупов. На труп садится большой чёрный ворон, постукивает клювом по лицу мертвеца, довольно каркает.

– Вас очень много. У меня на всех не хватит сил.

– Прошу, Алкеста, похорони. Очень хочу встретиться со своей семьёй. Положи мне монету на язык. Харону нужна оплата. Перевозчик не пустит меня на лодку. Что тебе стоит, Алкеста! Монетку на язык. Только-то и всего.

– Хорошо. Я обязательно выполню твою просьбу.

– Поклянись, – требует шёпотом несчастная.

– Именем розовощёкой девы2222
  Эпитет, относящийся к богине Артемиде.


[Закрыть] клянусь похоронить тебя по обряду отеческому. Харон получит оплату. Ты встретишься со своей семьёй на Стиксе.

К словам клятвы Алкеста поднимает правую руку.

– Благодарю тебя. – Силы покидают несчастную, она смолкает, забывшись без сознания.

Алкеста выходит из амбара.

– Ну вот, съестного я не нашла. Зато разыскала заботы тяжкие.

Нехотя Алкеста подходит к порогу хозяйского дома. Закрывает нос платком, с молитвой переступает через трупы, осторожно входит в дом, оказывается в небольшом внутреннем дворике.

– Нарядный у тебя, Псамафа, домик. Колонны, мозаика, росписи, лестница, двери и алтарь домашних богов имеется.

Поперёк проёма кухни лежит нагое истерзанное женское тело. У трупа выбит левый глаз, оторвано ухо. Из груди торчит рукоять кухонного ножа. Кровь широкой полосой ведёт на кухню. «Ох как крепко кому-то досталось! Кухарка, наверное, невольница, и её не пощадили», – говорит сама себе Алкеста. Входит на кухню. На столе лежит разрезанный двухдневный белый хлеб, ещё не покрывшийся плесенью. Рядом разбитый кувшин с мёдом, на тарелке кусок сыра. Позабыв о цели визита, гостья усаживается за стол, принимается жадно за еду. Хлеб, сыр и мёд съедаются без остатка. В открытой амфоре у потухшего очага обнаруживается неразбавленное вино.

– Псамафа! Я нашла твои монеты. Сейчас ты согреешься. Посмотри, что принесла. Ну же, открывай глаза, подруга!

Довольная Алкеста входит в амбар с одеялом в одной руке и амфорой в другой. Трясёт амфору, вино громко плещется о стенки сосуда. Псамафа, однако, не отвечает. Лежит молча, на правом боку, зажав руки между ног. Изо рта девы вывалился язык и стекает пена. Гостья печально выдыхает, приставляет амфору у опоры амбара, бросает недовольно одеяло у ног несчастной. Уходя, Алкеста хлопает себя по лбу.

– Ах да! Я же обещала тебе. Сколько раз мне ещё предстоит это проделать?

Алкеста нехотя возвращается к Псамафе, вкладывает серебряную монету на язык, уложив тело в благопристойную позу и подвязав деве нижнюю челюсть белой ленточкой, взятой с её же нарядов, произносит над умершей похоронную молитву.

– Псамафа, я переночую в твоём доме? Ты не возражаешь? Ты не будешь беспокоить меня враждебным призраком? Я же ведь исполнила твою последнюю просьбу? Ну да, конечно, не до конца исполнила, признаю. Потерпи только ночь, дорогая Псамафа. А вот утром, на рассвете, я обязательно подожгу тут всё. Огонь за меня исполнит погребальный обряд. Чем не погребальный костёр? Правда-правда! Сущая правда! Ты сгоришь дотла, Псамафа, тут много сена, да и перекрытия деревянные. Вон какие могучие столбы, они будут очень долго гореть. Раскрою тебе свою тайну. Никому не говорила. Тебе же откроюсь. Мне надобно пренепременно добраться до долины храмов. Я беременна, Псамафа. Хочу родить в прекрасном священном месте. Во мне плод счастливой взаимной любви. Я буду молиться богиням, восславляя щедрость твою, Псамафа. Договорились?

С теми словами Алкеста закрывает глаза Псамафе, накрывает её с головой одеялом.

Неволя первая. Алкеста

Глава 1. Маленькое дельце

Месяцем ранее. Александрия Эсхата2323
  Александрия Эсхата (Ἀλεξάνδρεια Ἐσχάτη, дословно Александрия Последняя) – античное поселение, основанное Александром Македонским на берегу Сырдарьи.


[Закрыть]

Утро

Занавес повозки откидывается, в темноту внутреннего пространства летит басовито с надеждой:

– Ну вот мы и дома!

– Теперь ты перестанешь связывать меня? – слышится в ответ из глубины повозки.

– Ах да! – Довольный собой Стасипп распоряжается: – Эхем, развяжи мою дочь.

– И не подумаю, – отзывается рядом сидящий возничий.

– Что? – удивляется Стасипп, тут же кричит на возничего: – Да как ты смеешь мне возражать!

– Так и посмею. Днями-ночами с тобой я в дороге. Устал верёвки тянуть. Не кричи на меня, не раб я тебе, я эллин свободный, – спокойно отвечает возничий, демонстрирует руки Стасиппу. – Велико же терпенье моё! Все руки искусаны твоей дочерью. Места живого нет. Этот укус совсем свежий, вчерашний. До кости зубами достала. Будет с меня змеиных укусов. Не пойду! Неприятное это занятие – лишать кого-то свободы! Дочь твоя рядом, тут, недалече, управишься быстро.

Стасиппу не остаётся ничего делать, кроме как печально вздохнуть и самолично начать развязывать Алкесту. Вскоре место рядом с Эхеем занимает довольная дева.

– Хайре, родина! Давно меня не было. Ничего в Александрии не изменилось. Тополя всё такие же стройные. Всё так же приятно журчит в канале вода.

Повозка въезжает в тополиную аллею. Деревья такие высокие и так часто посажены, что голыми ветвями полностью заслоняют невысокое зимнее солнце. На дороге появляются путники, всадники, гружёные телеги. Мычат запряжённые волы, покачивают рогами. Алкеста грустно усмехается:

– Как прежде здесь неторопливо, вот только я переменилась, мой ритм стал иным, быстрее. Дом наш ты сдал в аренду. Где мы будем жить, отец? Не в повозке же этой противной?

Выглядывает Стасипп, в его руках серебряная фибула.

– Эхем, скоро будет постоялый двор Иалиса, Алкеста знает его. Там и остановимся на постой. Ты довольна? – С последним вопросом Стасипп исчезает в повозке.

– Чем довольна, отец? – Алкеста с надменной улыбкой принимает восхищённые взгляды двух юношей, всадников-эллинов.

Стасипп не отвечает. В повозке шум, кряхтение, падение сапог. Распоряжается Алкеста:

– Здесь поверни, возничий, на герме придорожной. Видишь подворье и повозки? Туда правь, это и есть заведение Иалиса.

Через некоторое время появляется надушенный Стасипп, одетый в свежий наряд. Обращается Стасипп недовольно и требовательно к Эхему:

– Не останешься ты в постоялом дворе, предаваясь безделью. Вино пить тебе не позволю – утро вином не встречают. Лошадей распряги, напои, пойдёшь со мной. Займёмся важным делом.

– Не отдохнуть мне совсем? У-у-у! Смертельно устал я, – жалостливо тянет возничий. – А как же с ней поступить? – Эхем кивает на Алкесту. – В бега не подастся? Без пут же?

– Иалис присмотрит за ней и повозкой. Не твоя то забота. – Стасипп тянет за гиматий2424
  Гиматий (др.-греч. ἱμάτιον – накидка) – разновидность верхней одежды у древних греков в виде прямоугольной ткани 1,7 м в ширину, 4 м в длину.


[Закрыть] дочь. – Поди, спрячься от солнца. Ты у меня белорукая. Ни к чему тебе рабский загар.

– Меня оставляешь Иалису? – Насмешливая Алкеста уступает место отцу. Из глубины повозки раздаётся обещанием: – А я возьми да и скройся!

– Дальше тополиной аллеи не убежишь. Закончились мои тюремные хлопоты. – Стасипп смеётся. Эхему достаётся дружеское похлопывание по плечу. – Дельце занятное нам предстоит. Долги выбивать – шуметь, стыдить, грозиться, унижать, раздавать тумаки. Чем, скажи, не веселье? Согласись, достойное времяпрепровождение! А как выселим арендаторов из моего дома, так сразу рассчитаюсь с тобой за услуги в дороге. Всё сегодня получишь сполна. Обещаю. За дельце накину сверху драхму2525
  Драхма (др.-греч. Δραχμή, букв. «схваченная рукой») – древнегреческая денежная единица и единица измерения массы, имела разный вес в разных полисах и государствах. Аттическая драхма – 4,32 г серебра. Серебряная драхма – 1/100 мины, равнялась 6 оболам.


[Закрыть] серебром.

– Драхму накинешь? Правда? Не обманешь? – «Смертельно усталый» Эхем оживает.

– Не обману. Проявишь радение в тумаках, получишь двойную оплату, – заверяет Стасипп.

– Ну, за драхму с тобой хоть куда! Много ли они тебе задолжали, хозяин?

– Много, Эхем. Три года ничего не платили, а если накинуть неустойку по договору, к неустойке добавить обыкновенный торговый процент за три года… – Стасипп загибает пальцы левой руки. – Выйдет без малого с пять мин серебром. Наглецы! Думали, я в столице позабуду про их долг, не приеду в сатрапию. Наглецы обманулись! Не с тем связались, ушлые ловчилы! Приехал законный домовладелец, верните долг!

– Пять мин! – Эхем удивлённо присвистывает от размера долга. – Как за таким тяжёлым серебром и не приехать?

– А вон товарищ мой Иалис! – Стасипп указывает на группу чинно беседующих мужей среднего возраста в белых войлочных петасах.

– Который из них? – интересуется возничий.

– Долговязого лысого старика с противной рыжей бородой видишь? Это Иалис. Сколько раз его просил обрить эту ужасную огненную бороду, так и не обрил.

Повозка резко останавливается. Стасипп чинно сходит на землю. Хозяин постоялого двора первым узнаёт старого знакомого, раскрывает руки для объятий.

– Вы только посмотрите, кто ко мне пожаловал! Не обманывают ли меня глаза? Ты ли, Стасипп, сын Хармина?!

– Я, это я! – отвечает на бегу Стасипп. – Хайре, Иалис, дружище! Ты всё такой же! Не изменился.

Двое старинных знакомых сжимают друг друга в объятиях. Приветствия затягиваются. Стасипп кряхтит. Из повозки выпрыгивает ловко, по-мальчишечьи, Алкеста, разминает затёкшие ноги. Иалис наконец-то отпускает Стасиппа. Тихо шепчет:

– У нас в твоё отсутствие многое не к лучшему переменилось. Этих ты не знаешь. Новые люди, из Мараканды. Красавица твоя дочь. Уезжала ребёнком. Теперь же роскошная птица. Очень взрослая девица. Не запозднился ли ты с её замужеством? – И уже громко, обернувшись к приятелям по беседе: – Знакомьтесь, досточтимые мужи, перед вами могучий столичный торговец, богач, приближённый Евтидема Второго, выходец из нашей скромной сатрапии. Как высоко тебя, Стасипп, вознесла богиня Тихе!

Мужи проговаривают почтительно «хайре» и представляются. Завязывается разговор, провинциалы-землевладельцы после нескольких фраз о состоянии царской дороге и о статмосах на ней вопрошают Стасиппа о главном, их беспокоящем.

– Получили недавно от знакомцев известие тревожное. – Муж худощавый, скуластый, гладко обритый, лет сорока, впивается немигающим взглядом в Стасиппа. – В Бактрах-де серьёзные волнения, Евтидем Второй низложен, бежал из столицы. На помощь к мятежникам в столице спешат с севера кровожадные варвары. Деметрий занят всецело многонаселённым Индом, и Бактрия отеческая ему уже не интересна. Власти Евтидемидов пришёл конец. Грядёт долгая-долгая смута. Несчастная Бактрия будет поделена на несколько царств. Всяк теперь сам за себя. Так ли это?

– Правда и ложь смешались в одно, вышло мутное пойло. Отравиться можно тем пойлом. Известна истина, и тебе я её напомню: непроверенным слухам, особливо от знакомцев, верить нельзя. – Стасипп принимает важный вид. Отвечать подробно не спешит.

– Где правда, где ложь? – взволнованно вступает в беседу муж, покрепче в сложении, постарше, в сединах. – Евтидем Второй не разослал приказов. Я вот топарх, и я не знаю, что мне делать в подобное неопределённое время. Ждать приказа? Жить нам как прежде, мирно? Вооружаться? Идти на столицу с отрядом? Или сатрапию мне охранять от вторжения варваров?

– Не на ногах события важные государственные обсуждают, – улыбается многозначительно Стасипп. – Вы меня пригласите на вечернюю обильную трапезу, а я вам за хорошим вином многое, так скажем, – Стасипп хитро подмигивает новым знакомым, – весьма интересное открою. Человек я непростой, приближённый, с поручением прибыл тайным.

– Без утайки поведаешь? – Муж дородный, недоверчивый, с видом упрямого спорщика, словно бы сделку заключает со Стасиппом.

– Ну, половину правды вы и так знаете без меня. А секретную половину никогда без меня не узнаете. – Стасипп оборачивается к Иалису. – Мне твоя помощь, дружище, нужна.

– Долги, как всегда, выбивать? – проявляет завидную сообразительность хозяин постоялого двора.

– Их самые! Маленькое дельце! Пустяк по меркам столичным. Пять мин серебром задолжали мне поселенцы в доме моём, – сетует Стасипп. – Наглецы не выполняют данного обещания. Пришлось забросить дела столичные, лично приехать за долгом.

– Если есть законный договор, то и я помогу. – Четвёртый муж, самый молодой из участников беседы, лет тридцати, с квадратным подбородком, выправки военной, вступает в разговор.

– Есть договор, как не быть! Заключён договор письменно, при трёх свидетелях, в четырёх копиях. Одна копия хранится в архиве буле полиса, другая копия – в храме Зевса, его жрецы выступали свидетелями. Всё исключительно по закону, – заверяет с честным видом Стасипп.

– Встречаемся вечером у Иалиса. Будет тебе угощение, важный Стасипп. Выставлю на симпосий самое лучшее в Александрии вино. Не мутное пойло, им не отравишься. Но только с тем условием, что будешь ты многословным с нами и честным. – Топарх протягивает руку.

– Я всегда честен со своими друзьями. – Стасипп крепко пожимает руку чиновнику. – Ты, случаем, не из Мараканды, топарх?

– Из Мараканды! – сияет довольно чиновник. – Угадал. Мы, верно, раньше там и встречались?

Стасиппа и Иалиса покидают все, кроме мужа, вызвавшегося помочь в «маленьком дельце».

– Кем по занятиям будешь? – Стасипп восхищён бравой выправкой нового знакомого. – Имя твоё, не обижайся, я не запомнил. Прости, переживания недавние память мою прохудили.

– Амфитрион, сын Промаха. Македонянин. – Новый знакомый и не думает обижаться. – Из гарнизонов Великой Стены. Служил под началом фрурарха Скирона, в третьем фрурионе, старшим гегемоном. Уволился, осенью, в этом году, подался с места службы домой. Клер отцовский кормит меня. Точнее, будет кормить.

– Значит, ты опытный воин? Гегемон, ну я так и подумал, когда увидел тебя. Готов оплатить твою помощь, Амфитрион, сын Промаха. Где же твой ксифос?

– Не скрою интереса в твоём деле, Стасипп, – весело отзывается Амфитрион. – С монетой у меня туго, поиздержался на скот, недавнее моё приобретение. Пара оболов мне не помешает. Ксифос в сундуке запер. Нужен и ксифос? Будет сражение на пять мин?

– Понимаю тебя я, служивый. Монеты мелкоразмерные не составят проблемы. Я, как ты понимаешь, не беден. Возьми ксифос свой для острастки. Лишним оружие не будет.

Амфитрион удаляется. У строения остаются Стасипп и Иалис. Владелец постоялого двора скороговоркой шепчет тревожно Стасиппу:

– В полисе нашем стасис2626
  Стасис (греч. στασις – стояние) – гражданский мятеж.


[Закрыть] злобно-кровавый назревает. Вовремя ты возвратился.

– Не может быть! – Стасипп удивлён безмерно. – Никак меридарх Евкратид подослал к вам из столицы опасных людей?

– Нет, таковых я не видел. Ты первый из Бактр, кто пожаловал к нам. А нам, знаешь, и без Евкратида смутьянов хватает своих.

– За что стасис у вас разгорелся? – Обеспокоенный Стасипп пристально смотрит в глаза Иалиса.

Владелец постоялого двора мрачен до черноты ночи. Его голос дрожит от негодования.

– Началось помутнение умов с шутки безобидной на агоре. В пустяковом споре про возраста людские и их недостатки сошлись представители двух известных семейств. Победил молодой эфеб2727
  Эфеб (др.-греч. ἔφηβος) – в античном греческом обществе юноша, достигший возраста 16—18 лет, получивший права гражданина полиса. Эфебы были военнообязанными, проходили воинскую службу до 20 лет. Эфебы образовывали эфебии, общности молодых граждан.


[Закрыть], заносчивый малый, его оппонент, магистрат в сединах, проиграл. Пошумели они изрядно в тот день. Разменивались умными изречениями. Истину не искали, оскорбляли друг друга заковыристо. Много было свидетелей, делали ставки зеваки. Пошумели и разошлись. Осмеяли проигравшего старика-магистрата. Подвёл его язык, заплетался в споре. С кем не бывает после попойки? Событие будничное, рядовое. Да мало ли споров бывает на агоре? Спор меж тем не забылся и получил нежданное продолжение. Полис разделился на две филы2828
  Фила (др-греч. φυλή) – первоначально родовое объединение, община. Филы делились на фратрии. Образовывали сообщества со своими жрецами. Во главе стоял филарх.


[Закрыть] – «молодых» и «старых». Разделение вышло, однако, совсем не по возрастам, а по наглости. Наглые так называемые «молодые» большей частью не из эллинов, недовольных, что их не приглашают в буле, а из пришлых эллинизированных варваров. Как осла ни обряжай, лошадью он от попоны нарядной не станет. Варвары рвутся к власти. Уши ослиные варварские длинные. Мало варварам дарованных прав. Подавай им должности почётные в буле. «Платим налоги, храмы в празднества украшаем, службу несём». Бесстыдно так они говорят. Старые сплошь из богачей, первых людей Александрии, магистратов и землевладельцев. Вот в чём стасис. Понимаешь?

– Может быть, всё миром обойдётся? Не ко времени стасис. – Стасипп утирает пот со лба. – Пойти им на небольшие уступки? Избрать, скажем, магистратом одного из этих молодых смутьянов? Дайте ему фибулу магистрата, пусть покрасуется в коме.

– Не обойдётся. Никто должности своей не желает уступать. Молодые крови хотят. – Иалис показывает на шарф вокруг шеи. – Как увидишь синий, какой угодно синий в одеждах, знай, перед тобой «старые добрые люди». Если красный или алый – то молодые. Держись от них подальше.

– Что, и драки случались между синими и красными? – Стасиппу не удаётся унять пот ладонью. В руке бывшего богача появляется, о удивление, тёмно-синий платок. Иалис хлопает по плечу друга.

– Я знал, что ты с нами Стасипп.

– Это совпадение, – возражает Стасипп.

– Совпадений не бывает. – Иалис довольно смеётся, но довольно скоро мрачность возвращается к хозяину постоялого двора. – Две драки случились. Обошлось без увечий. Молодые по численному превосходству и внезапности нападения побили двух пожилых магистратов и их прислугу.

– Магистратов били? Ну это противозаконно! – восклицает негодующе Стасипп.

– Ночами тёмными нападали, подло из засады. Орудовали дубинами. Нападавших по темноте не опознали. – Иалис вытягивает худую шею, впивается немигающим взглядом в товарища. – Так ты с нами, Стасипп?

– Я же бывший магистрат, Иалис. Ты что, позабыл моё прежнее звание? Конечно, я с вами. Сейчас что-нибудь синее надену.

Иалис расцветает. Появляется Амфитрион. У отставного старшего гегемона на боку покачивается ксифос в потёртой портупее, на голове вместо белого петаса тёмно-серая армейская македонская кавсия.

– А он из каких? – кивает на Амфитриона Стасипп.

– Этот вояка – очень странный малый, молчун, живёт на краю хоры2929
  Хора (др.-греч. χώρα – место, область) – сельскохозяйственная округа древнегреческого полиса (города). Делилась равномерно на наделы – клеры, размерами в пределах нескольких современных гектаров. Площадь хоры зависела от размеров полиса, у многих полисов её радиус не превышал 6 км.


[Закрыть], не желает ни к кому примыкать. «Человек я новый у вас, склоки ваши мне непонятны, рою канал оросительный. Семью бы свою накормить досыта. Это главная моя забота. Помогите с каналом». Так он мне намедни сказал. На него никто особых надежд не строит. Прочие из тех мужей, кого ты видел сегодня, из нашей партии синих, стариков то есть.

– Ожидаешь ты опасное дельце, Иалис? Восстание в Александрии? Так, что ли?

Но новые вопросы Стасиппа остаются без ответа. Подходит Амфитрион, и Иалис принимается с ним обсуждать высокие цены на зерно. Удручённый Стасипп подзывает к себе Алкесту. Хозяин постоялого двора размещает гостью в «самых лучших покоях заведения», наказывает кухарке накормить «Алкесту обильно, как та того пожелает». Слуги Иалиса, три раба, принимаются разгружать повозку столичного гостя. Стасипп, Иалис, Амфитрион и Эхем верхом на лошадях Иалиса покидают постоялый двор, направляются в Александрию. Алкеста остаётся у повозки одна, ровно до того самого момента, как четверо мужей скрываются за поворотом.

– Позвольте представиться. – Алкеста оборачивается на приятный юношеский голос.

Перед ней широкоплечий юноша, эллин, лет восемнадцати, с открытым лицом в правильных чертах. Зимний ветерок треплет каштановые густые волосы длиной отличительной по плечи. Алкеста не отвечает, осматривает невежливо незнакомца с головы до ног. На юноше новый темно-зелёный шерстяной плотный гиматий поверх алого короткого хитона3030
  Хитон (др.-греч. χιτών – одежда) – нижняя мужская и женская одежда у древних греков, разновидность узкой рубашки без рукавов, длиной до колена, у жрецов и должностных лиц до лодыжек, с подолом или без, пошитая чаще изо льна.


[Закрыть]. На ногах высокие чёрные дорожные сапоги. Довершает наряд ярко-красный шарф, повязанный на шее сложным пышным узлом.

– Вы молчите. Я вам неприятен? – Юноша хоть и настойчив, но улыбается наивной, почти детской улыбкой.

– Вы не поприветствовали меня, как то полагается приличиями, – холодно отвечает Алкеста.

– Ну что вы! Я поприветствовал, неоднократно, вежливо «хайре» двойным, когда повстречал вас на дороге. Был я с товарищем. Припоминаете нас? Я Филострат, сын Пиндара.

Алкеста иронично усмехается.

– Филострат, вы так, право, причудливо одеты. Что на вас? Это александрийская мода? Я пытаюсь сосчитать количество цветов в вашем смелом наряде. Зелёный, чёрный, алый, красный. Четыре цвета. Не много ли цветов для обычного дня? Вы отчего-то обожаете красный? Вы, наверное, на какую-то битву идёте?

Филострат на мгновение становится очень серьёзным. Алкеста, напротив, широко улыбается надменной улыбкой. Дева готова вот-вот рассмеяться.

– Я вас не задела? Простите, я из столицы, из Бактр, я не владею провинциальной модой. О! И у вашего товарища тоже красный бант. Вы так похожи. Вы, случайно, не братья?

При слове «братья» к юноше возвращается прежнее расположение духа.

– Так вы будете из самих Бактр? А мне показалось, я где-то уже ранее видел вашего родителя. – Филострат поправляет «бант» на шее. – Красный цвет – наше отличие.

– Вот как? Отличие? – откровенно трунит над юношей Алкеста. – Вы состоите в филе красных провинциалов?

– Я вас немного поправлю – в филе молодых состою. – Филострат не обидчив. – Да, мы глушь. От нас ужасно далеко до столицы. А вы мне не назвались, красивая столичная дева.

– Алкеста, дочь Стасиппа. Эллинка. Ни в каких разноцветных филах повес я, увы, не стою. – Насмешливость девы передаётся юноше.

– Хотите поучаствовать в нашем тайном собрании? – неожиданно предлагает Филострат.

– В очень-очень тайном? – иронично уточняет Алкеста.

– Именно, тайном-секретном. – Филострат не хочет замечать очередной поддёвки столичной красавицы.

– Пришлите мне письменное послание, если, конечно, вы умеете писать. А я подумаю над вашим предложением. – Алкеста накидывает на голову чёрный платок, всем своим видом даёт понять, что разговор закончен.

– Куда мне прислать остракон? – очень вежливо вопрошает восхищённый Филострат.

– В дом мой родительский, в Александрии. Вы найдёте его.

Алкеста удаляется, не попрощавшись. Её издали почтительно приветствует дородная кухарка, улыбается, обхаживает, препровождает в комнату. Юноши, немного постояв, удаляются.

– Ты видел её? Алкеста! Имя такое же восхитительное, как и владелица. К нам прибыла столичная красавица с коротким визитом. Да-да, ты не ослышался, мой дорогой Гиппас, дева прибыла с отцом из великолепных Бактр. Ах, как она удивительно прекрасна! Как сложена, изящна! Её глаза, в них можно утонуть! Как выговаривает холодно слова! Столичные манеры! – Филострат делится восторгом со своим приятелем. Тот же молча протягивает две мелких серебряных монеты другу.

– Что это? Зачем? – недоумевает Филострат.

– Ты забыл? Мы же спорили, что ты узнаешь её имя. Ты узнал, а я проиграл, – угрюмо отвечает приятель Филострата.

– Оставь себе, Гиппас. Ну какие монеты! То в шутку было пари. – Радость переполняет Филострата. – Я пригласил Алкесту на наше собрание филы.

– Алкеста? Позволь! У нас же в филе дев нет, – недоволен решением Филострата приятель.

– Нет? Ну так будет! Мы же фила молодых. У нас иные порядки заведены, чем у старомодных стариков. Довольно жить по их допотопной мерке. Всё переменяется в полисе по воле нашей. Ты бы слышал голос Алкесты. Она сама мелодия празднеств! Ах, столица! С ней не сравнятся провинциалки. Бактры – мать городов! Прекрасная Алкеста станет украшением нашей филы.

– Какое ещё украшение? – Гиппас воздевает руки к небу. – Что за каприз внезапный! О чём ты говоришь? О перстне золотом или о приезжей неизвестной деве?

– Нам жрица в филу нужна. – Филострат говорит тоном серьёзным. – Станет Алкеста жрицей богини Тихе. Удачу филе принесёт. Вот увидишь.

– Утром девицу увидел, перемолвился с ней ничтожной парой слов. Вы спросите, каков итог того пустякового разговора? Влюбился наш Филострат без памяти. – Гиппас фыркает. – Уже про удачливых жриц говорит. Спуталось у тебя всё, товарищ. Бактры, красавица, голос, манеры. Что за вздор! Я тебя просвещу. Ты очарован вовсе не девицей, а столицей.

Восхищённый Филострат и его недовольный приятель запрыгивают на лошадей и покидают постоялый двор Иалиса.

Полдень

– Не может быть! Стасипп? Ты ли это или это твой призрак ко мне явился? – Седой магистрат, пребывающий в почтенном возрасте, откладывает в сторону объёмный свиток городских расходов, поднимается со скамьи буле.

– Хайре, Капаней! Я это, я! – Стасипп спешит с объятиями к магистрату. – Вы никак все сговорились? Одинаковым образом приветствуете меня.

Стасиппа приветствуют ещё трое магистратов помоложе Капанея, но тоже в благородных сединах.

– Что тебя привело к нам, в Александрию? – вопрошает Капаней, предлагает место гостю на скамье магистратов.

Стасипп оглядывается на Иалиса, потом на рядом с ним стоящего жреца храма Зевса. Шепчет таинственно, важно:

– Тайная миссия у меня, магистрат. Послан я к вам базилевсом Евтидемом Вторым. С расспросами повремени до вечера. Собираемся у Иалиса, тайно, вечером.

Стасипп достаёт тёмно-синий платок, укладывает его себе на левое плечо. Магистраты, завидев платок, печально вздыхают.

– Неужто про наши провинциальные неприятности донесли самому базилевсу? Или Иалис тебе разболтал опрометчиво про проделки молодёжи? – Капаней осуждающе смотрит на хозяина постоялого двора, но тот качает головой, возражая. Стасипп молчит. Капаней обращается к товарищам-магистратам: – Тайная миссия Евтидема Второго? Как вам такое?

– Раз я прибыл в родной полис с важным государственным поручением, то улажу попутно и личный вопрос.

– Какой личный вопрос? – Капаней хмурит брови. – Может, мне срочно созвать буле полиса? Огласишь нам всем волю базилевса? А как же сатрап? Ты уже встречался с ним?

– Наберись терпения, товарищ. – Тёмно-синий платочек покидает плечо и прячется в складках одежды. – Буле полиса созывать не стоит. Про сатрапа я не ведал. Широкая огласка повредит общему делу. Кто знает, может, и в буле есть ненадёжные люди, как тот бывший гегемон, что стоит за стенами у лошадей?

– Что ж, придержим вопросы до вечера. Но сатрапа я оповещу. Тайно, как ты пожелал. – Капаней постукивает пальцами по лавке магистратов. – Говори, Стасипп, про личное дело.

Столичный гость указывает обеими руками на жреца. Тот и оглашает магистратам:

– Три года назад Стасипп заверил в моём присутствии соглашение об аренде своего дома. Ноне же желает взыскать Стасипп арендную плату с арендаторов, ему причитающуюся, а также неустойку за ненадлежащее исполнение договора и выселить из дому тех поселенцев. Всё законно, всё по условиям письменного соглашения.

– Ты хочешь, чтобы я лично огласил волю закона беспамятным арендаторам? – вопрошает сурово Стасиппа Капаней.

– Я как бывший магистрат этого славного полиса прошу тебя об этом небольшом одолжении, – подтверждает довольный собой Стасипп.

– Стасипп, я бы отказал любому другому просителю и поставил бы его в длинную очерёдность, но вот ради прежней дружбы со столичным снобом, – магистрат растягивает слова, выговаривает с обидой, – забывшим в шумных Бактрах на нескончаемых пирушках о друзьях детства, я отложу очень важные неотложные подсчёты и так и быть… сделаю тебе одолжение – прогуляюсь до арендованного дома.

– Капаней-Капаней! Неправду говоришь! Не позабыл я о вас! – Стасипп резво вскакивает со скамьи. – Поминал я о вас в молитвах.

– В молитвах? И только-то? А где щедрые дары старинным товарищам? – На лице почтенного магистрата появляется обида. – Как уехал покорять столицу, так от тебя не прибыло ни одной амфоры на полисные празднества. Позабыл ты про Александрию, нехорошо, Стасипп, нехорошо. Если б не прозорливый базилевс, так никогда бы ты и не приехал нас навестить.

– Дары я регулярно посылал, каждый год аккурат на большие дионисии, да только ушлые воры, видно, не довезли их до вас. Выпили или продали дары… Воры, не я, – с честным видом заверяет магистратов Стасипп.

– Ну хорошо, поверим на слово! Будет с нас и твоего сегодняшнего появления. Надеюсь, вечером ты сообщишь нам достойные внимания известия.

Капаней принимает из рук писаря серый гиматий с большой белой полосой по низу, знак отличия магистрата, нахлобучивает до бровей серый петас.

– У тебя есть товарищи для выполнения постановления? Или мне призвать жезлоносцев3131
  То есть рабов-полицейских. Государственная собственность в эллинских государствах.


[Закрыть]?

– Есть у Стасиппа товарищи! – радостно вступает в беседу Иалис, услужливо протягивает магистрату его чиновничий посох. – Я Стасиппа надёжный товарищ!

Когда Стасипп и Капаней покидают под руку здание буле, магистрат шёпотом в дверях спрашивает визитёра:

– Евтидема Второго изгнали из столицы? То правда? Люди не лгут?

– Правда. Не лгут, – так же шёпотом возвращает Стасипп. – Изгнали мятежники соправителя.