Текст книги "Избранные. Химерная проза"

Живое
Михаил Крыжановский

Жека бодро стучала ножом по разделочной доске и напевала себе под нос какую-то весёлую мелодию. Стоящий на плите рядом с ней чайник неровно и протяжно засвистел в тон; его носик начал оплывать и подёргиваться, словно ищущий хоботок.

– Ох, нет, нет, только не чайник, мы же из него пьём!.. – застонал Паша.

– Прости, – Жека виновато взглянула на него, – я просто подумала, что он на слоника похож. Нет, ну скажи, похож ведь? Даже шапочка из цветов есть.

Девушка сняла постанывающий чайник с огня. Пар из носика вырывался пульсирующими порциями – нервные выдохи нового жителя кухни тут же всасывались жадно хрипящей вытяжкой. Кипяток ударил в заварник прямым и жёстким прутом.

– Вы только поглядите, какой стеснительный, – Жека погладила чайник по крышке: – боязнь сцены, да, Слоник?..

Паша на мгновение прикрыл глаза, после чего встал и прошёл в ванную комнату. Закрыв за собой дверь на шпингалет, он выкрутил вентиль холодной воды, опёрся спиной о стену и сполз по ней на розовый коврик. Шум воды смешивался с мерным почавкиванием стиральной машины, спокойно жующей бельё. Паша прижал затылок к приятно холодящему кафелю и тронул ладонью слегка вздутый бок стиралки – гладкая поверхность металла грела неожиданным, лихорадочным жаром, в глубине которого прощупывалось напряжение работающих мышц. В ладонь вдруг ударило медленное и мощное биение невидимого сердца. Паша отдёрнул руку и инстинктивно вытер ладонь о футболку.

– Как там ванные обитатели поживают? – энергично спросила Жека у входящего на кухню, бросив на того слегка встревоженный взгляд. С лица и волос Паши на пол капала вода.

– Ну, унитаз ты ещё не оживила, и на том спасибо. – Паша обнял девушку за талию и неловко улыбнулся.

– Очень смешно! Давай завтракать, всё готово, – Жека махнула лопаткой в сторону стола. Белые овалы тарелок неуловимо меняли очертания; словно самые медленные амёбы в мире, они двигались к краю столешницы ровно с такой скоростью, чтобы наблюдатель мог усомниться в собственном зрении. Паша сел и привычно ткнул яичницу на тарелке ножом, почти ожидая услышать вскрик.

Жека решительно насадила на вилку трепещущий, скользкий пласт поджаренного белка и отправила его в рот. Паша нехотя взял свою вилку и принялся вертеть её в руках. Казалось, она всё ещё хранила тепло человеческих рук, но тепло это задерживалось слишком долго, оставаясь неуловимым ощущением неправильности на коже. За последние полгода это впечатление стало привычным, но в памяти всё ещё держался отпечаток теперь недоступного – нормальной жизни.

В понедельник на обеденный перерыв в офисе традиционно никто не пошёл. Не отрываясь от монитора, Паша достал из сумки сочник с творогом и положил его рядом с клавиатурой. Потом потянулся за кружкой с кофе и на пути к сочнику случайно приложил её о системный блок.

– Ох, прости!.. – на автомате извинился он перед кружкой, после чего сразу опомнился и опасливо оглянулся через плечо. Конечно же, за спиной стоял Олег Евгеньевич.

– Что, Павел, пил вчера? – с деланной заботой спросил он.

– Да нет, просто заработался что-то, каша в голове уже, – пробормотал Паша и набил рот сочником, избегая встречаться взглядом с начальником.

– Чтобы заработаться, нужно для начала хотя бы работать! – довольный своим заявлением Олег Евгеньевич похлопал Пашу по плечу и продолжил курсировать по офису в поисках новой жертвы.

Паша торопливо проглотил остатки булки, тихо выругался про себя и погладил кружку по ручке, всё ещё ощущая смутную и неуместную вину. «Нормальный мир, нормальный офис,» – подумал он, сжал кружку в ладонях и стукнул ей по углу стола. Стукнул ещё раз, сильнее. Ещё раз. Наконец, не выдержав, поставил её на место и с облегчением откинулся на спинку кресла.

Ночная темнота душила жаром дыхания сотен существ. Это удушье не исчезало после проветривания и никак не отражалось на термометре, но ощущение тесной толпы за спиной не пропадало ни на секунду. Пашу вытолкнуло из сна, полного призрачных и грустных созданий, как поплавок из тягучей смолы – медленно, с ленивым усилием. Он молча лежал и глядел в темноту, не видя, но зная и чувствуя, что там находится. На полках, подоконнике, поверхности комода – сотни существ, едва тёплых, обманчиво неподвижных. С кухни слышался призрачный электронный писк микроволновки, без ритма и смысла, свербя в мозгу и мешая заснуть обратно.

Когда Жека проснулась, Паши рядом не было. Она со стоном поднялась со смятой простыни, сунула ноги в большие мягкие тапочки и прошаркала на кухню.

Мутный и тусклый зимний рассвет обрисовывал на фоне серого прямоугольника окна сгорбленную фигуру. Паша неподвижно сидел на табуретке, сжимая в руках отвёртку. Перед ним на столе разложилась микроволновка со снятым кожухом; в блюдце лежала горсть разнокалиберных винтов и пара цветных проводов.

– Паш, ты чего? – неловкой спросонья походкой Жека медленно подошла ближе. Паша посмотрел на девушку снизу вверх со смесью вины и раздражения:

– Я разобрал её почти полностью. Никаких внутренних органов, нет сердца, крови, вообще ничего! Только провода, конденсатор, магнетрон, электросхемы, но я же чувствовал… То, что мы в них чувствуем… Это не может быть живым.

Но Жека как будто его не слышала.

– Ты убил её. Что ты наделал? – зло бросила она. Лицо её покраснело и сморщилось, глаза наполнились слезами.

– Да соберу я её, соберу! – выкрикнул Паша и бросил отвёртку на стол. Но потом увидел лицо девушки и сказал уже тише: – Прости. Извини.

Они не разговаривали несколько часов. Есть никому не хотелось, но Паша принялся неуклюже варить овсянку. В угрюмой тишине кухни вдруг раздался лёгкий, тонкий щебет и писк. Увидев, как за дверцей микроволновки загорелся свет, Жека облегчённо улыбнулась и передёрнула плечами, стряхивая напряжённость тела.

Искрящиеся гирлянды, густо намотанные на голые ветки деревьев, перемигивались с ярко сияющими вывесками. По аллее неспешно прогуливались многочисленные парочки, между которыми пробегали одиночки, озабоченно выискивающие в череде витрин места, где можно упаковать подарки.

– Как думаешь, – сказала вдруг Жека, – может, всё это неспроста? Ну… я про все эти странности.

– Конечно, неспроста, – ответил Паша. – Тебя похитили инопланетяне и теперь ставят над нами эксперименты.

– Нет, Паш, ну ведь я серьёзно! Разве может такая сила быть дана просто так, а не для чего-то? Изменять мир… дарить жизнь.

– Я лично считаю, что жизнь это вообще не подарок.

Жека обиженно замолчала, и некоторое время они шли в тишине. Увидев впереди трактор, скребущий щеткой по мостовой, девушка не выдержала и сменила тему:

– Много снега в этом году, правда? Не то что в прошлом.

– Ага, много. Непонятно только, зачем все эти мероприятия, если людям хоть от снега, хоть от снегоуборщиков проходу нет, – Паша угрюмо вздохнул и покрепче взял Жеку под руку, чтобы помочь ей обойти трактор.

– Паштетик, не ругайся на машинку, она же так старается, – шутливо ответила Жека, перепрыгивая наваленную груду снега.

Паша понял, что сейчас произойдёт, за долю секунды до того, как услышал крики позади.

Трактор-снегоуборщик крутился на месте, взрыхляя снег широкими лапами чёрных колёс и беспорядочно подёргивая ковшом; словно пёс, отчаянно стряхивающий с носа укусившую его осу. Оранжевый проблесковый маячок на его крыше призывно сиял, и к этому сиянию медленно тянулись осыпающиеся бетонной крошкой стебли фонарных столбов.

Из кабины вывалился насмерть перепуганный мужичок в бушлате. Он рванулся в сторону, но трактор словно подпрыгнул на месте, жадно хватая ноги водителя вместе со снегом и загребая их в яростно крутящийся вал механической щётки. Визг и хруст механизма вместе с рёвом двигателя заглушили резко оборвавшийся крик.

Паша обнял девушку за плечи; её била крупная дрожь.

– Я что-нибудь придумаю. Всё будет хорошо. – Чувствуя, как всё переворачивается внутри, проговорил он. – Всё будет хорошо.

Старая «Нива» переваливалась с боку на бок, громыхая инструментами и канистрами в багажнике. Паша нашаривал колею почти вслепую, нервно дёргая руль, когда колёса уводило в сторону. Жека полулежала на заднем сиденье в обнимку с одеялом и вздрагивала, когда по крыше барабанил падающий с веток деревьев снег.

Когда впереди показался дачный домик бабушки Нины, а ехать дальше стало невозможно, Паша остановил машину, достал из багажника деревянную лопату и принялся разгребать дорогу. Жека натянула шапку и вышла осмотреться.

Земля под ногами дрогнула. Лес наполнился птичьими криками, щёточка елей на холме вдалеке задрожала, торопливо стряхивая белоснежные шапки с остроконечных вершин.

– Он был похож на медведя, – сообщила девушка. Из-под прикрывающего её лицо шарфа голос звучал глухо и отстранённо.

– Кто?

– Холм.

Паша проследил за её взглядом. Словно силуэт кролика в облаке, в заснеженных очертаниях ландшафта сложилась линия спины огромного и могучего спящего животного. Глухой гул и ворчание из-под земли проходили сквозь ноги, отзываясь мелкой вибрацией в костях.

– Действительно, похож.

В единственной комнате бревенчатого домика не было ничего лишнего – небольшая печь, металлическая рама старой кровати, деревянный стол и пара шатающихся табуреток. Сгрудившиеся в центре пустого пространства сумки с вещами выглядели городскими гостями, случайно попавшими на деревенскую дискотеку. Не снимая куртки, Паша присел на сетку кровати; ржавая проволока тонко взвизгнула и со скрежетом переместилась в новое для себя положение.

– Ну вот, всё, как я тебе говорил. Оживлять-то и нечего. Максимум, что ты сделаешь – это избушку на курьих ножках.

Жека бледно улыбнулась в ответ.

– Прямо как терапия наркомании. Осталось меня к батарее наручниками пристегнуть.

– Не-ет, ты что, забыла? У нас же романтический отпуск в деревне, – Паша тряхнул головой, суетливо вскочил с кровати и шагнул к двери: – схожу за дровами, сейчас зажжём камин. А ты пока вино открой.

Несколько дней спустя комната переполнилась уже привычным туманом удушающего присутствия; невидимая толпа теснилась вокруг – постоянное, неугомонное движение, которое нельзя уловить глазом, неслышимый беспокойный шёпот десятков бесплотных голосов. В центре этого призрачного вихря на кровати лежала Жека, исхудавшая и бледная, щёки влажные от лихорадочного жара. Паша встряхнул градусник, сунул его девушке подмышку и подтащил к кровати вяло сопротивляющуюся табуретку с тарелкой бульона. Попробовав бульон, он задумчиво кивнул и протянул ложку девушке.

Жека приподнялась с подушки, из-под одеяла потянулась к ложке её белая рука. У Паши помутилось в глазах, когда пальцы этой руки бескостно выгнулись в разные стороны, как белёсые, узловатые корни хищного растения. Под кожей вспучивались и пробегали волны изменяющейся плоти, ногти медленно шевелились, отслаиваясь от лож. Паша посмотрел Жеке в глаза, но та отвернулась.

– Больно? – спросил он.

Жека не ответила, только слабо пожала плечами. Он швырнул ложку в стену и вскочил с края кровати:

– Всё, как рассветёт, тут же едем в больницу. Пора с этим завязывать, пусть режут, если надо. Не могу я больше смотреть на то, что с тобой происходит. Поняла?

– Поняла, – устало отозвалась Жека.

Пока девушка неловко пыталась поесть левой рукой, Паша кормил печку. Прямоугольное жерло ненасытно заглатывало дрова, подвывая от голода ветром в дымоходе. Подкидывание дров превратилось для Паши в свой собственный ритуал; деревянные чурки никогда не оживали, только молча, спокойно сгорали, оставляя после себя тонкий серый пепел – чистый, равномерный. Неживой.

Руку на ночь замотали полотенцем. Паша поставил будильник на четыре утра, погасил свет и лёг в кровать рядом с Жекой. Под одеялом он наощупь нашёл её другую, нормальную ладонь и накрыл своей. Несколько минут они так лежали в тишине посреди пульсирующей, мельтешащей вокруг невнятной жизни, и Паша подумал, что девушка уже заснула, но вдруг прозвучал её шёпот:

– Ты их не бойся. Я боялась, но теперь нет. А ты всё отказываешься понимать… Мой мир, мой дар… Они – это и есть я.

– Спи давай, философ, – прошептал Паша, легонько сжав её руку. – Когда вылечим тебя, тогда и расскажешь.

Едва различимая в темноте беззвёздной ночи, дорога окончательно потерялась меж стволов мрачного, холодного леса. Треск и хруст снега под ногами повторялся рефреном за спиной, но никого не было видно. Невидимых и молчаливых преследователей становилось всё больше с каждым шагом; они не нападали, но и не собирались помогать. Паша не выдержал и рванул наугад между елей. Он долго бежал в полной темноте, хватая холодный воздух ртом, пока наконец не прибежал домой.

Вот-вот должны нагрянуть в гости Жекины родители. Паша спешно попытался растолкать какие-то вещи по шкафам, но те всё так и норовили вывалиться обратно. Жеки не видно, но он знает, что она там, на кухне, в малиновом фартуке, режет салаты и напевает себе что-то под нос. Он крикнул ей через стенку: «Тебе помочь?» Она громко и весело ответила: «Не надо, я сама!» Отложив на подоконник приятно неподвижную и прохладную книгу, Паша распахнул окно и со всхлипом вырвался из сна в душную темноту избы. Скомканная подушка влажно и неприятно клеилась к щеке.

Утром Жека не смогла встать с кровати. Странно деформированные ноги изгибались в неожиданных местах, медленно обшаривая окружающее пространство. Зараза жизни захватывала все новые и новые участки тела – стук множества сердец вразнобой бился из-под лихорадочно горящей кожи, скрывающей постоянное, неустанное движение. Паша попытался влить девушке сквозь сжатые зубы ложку бульона, но горло отказывалось пропускать пищу.

Вскоре последние следы сознания в теле исчезли. Расфокусированные глазные яблоки ворочались в глазницах независимо друг от друга, беспорядочно подрагивая чёрными дырами зрачков. Из горла с клубами пара вырывался непрерывный писк, для создания которого не требовалось вдоха. Волосы на макушке шевелились от биения очередного сердца.

Паша изо всех сил, до боли в голове зажмурился и попытался заплакать, но слёзы не шли; вместо них пришёл только сухой кашель вместе с тихим и высоким поскуливанием. Он разжал судорожно сведённые кулаки и бездумно уставился на полумесяцы лунок, оставленные ногтями в коже ладоней. Лунки медленно наполнялись кровью.

Закончив поливать лежащие на снегу дрова из гулко булькающих канистр, Паша остановился перед дверью избушки. За дверью тихо бурлила звуковая каша – шорохи и шепотки, деревянное поскрипывание, негромкий гул толпы, сидящей в нетерпеливом ожидании первой ноты оркестровой увертюры. Паша поймал себя на том, что хочет постучаться в дверь и спросить, можно ли войти. Он помотал гудящей, омертвевшей до бесчувствия головой и достал из кармана зажигалку.

Столб огня рвался в небо, разгоняя тьму ночного леса; тени деревьев истерично дёргались в диком хороводе на синем снегу. Жар бил в лицо, волосы сворачивались и курчавились, оставляя резкий жжёный запах. Паша стоял и непрерывно смотрел в огонь, но за всё время пожара из домика не донеслось ничего – ни крика, ни стона. Крыша избушки прогорела и с треком провалилась, и из возникшей дыры к небу вырвалось облако оранжевых искр, уносящее с собой многоголосый щебет призрачного хора.

Эн-пи
Александр Лебедев

– Как странно, не правда ли? Смерть неотступно следует за нами по пятам. Непреодолимым барьером она маячит где-то впереди нашего жизненного пути. И каждый из нас может быть уверен на сто процентов, что как бы быстро он не шагал по нему, какие бы не выбирал повороты на развилках судьбы, финал будет один – смерть. Дрожим ли мы по причине неизбежности такого исхода в перманентном страхе перед смертью? Сходим с ума и начинаем жить последним днем лишь потому, что знаем обязательной итог своей жизни? Повернись к своему соседу и спроси: эй, друг, ты дрожишь от страха перед смертью?

Преподобный Винсент оскалился в белоснежной улыбке на миллион долларов, которую камера взяла крупным планом, прежде чем развернуться к трибунам, амфитеатром выстроенным перед сценой. Пять тысяч человек, занимавших трибуны, как один последовали призыву пастора, и лужайка перед нэшвилльским Парфеноном, чьи колонны алели в лучах заката за сценой, наполнилась громогласным «Нет!».

– Аминь! Аллилуйя! Конечно же нет! – подхватил преподобный и воздел руки к подернутому вечерним сумраком небу. – Впереди нас ждет вечная жизнь в Царствии Божьем!

Некоторое время перед колоннами копии античного храма царил святой хаос. Винсент истошно благодарил Создателя, перегружая звуковое оборудование. Люди вскакивали с мест, вздевая к верху руки в неистовой молитве, сопровождаемой глоссолалиями и неудержимыми плясками «Святого духа». Затем пастор властно поднял над головой растопыренную пятерню, и аудитория затихла. Оператор незамедлительно показал крупным планом несколько особо одухотворенных лиц, залитых слезами счастья.

– Посмотрите на него. – сказал притихшим вдруг голосом преподобный и протянул руку к появившемуся на краю сцене заключенному латиноамериканцу, скованному кандалами по рукам и ногам. Оранжевая роба его была ярко подсвечена софитами, и он разительно выделялся на фоне плотной стены тьмы, медленно поглощавшей Парфенон.

Трибуны затихли. Тысячи глаз устремили свои взоры на напуганного человека, со страхом озиравшегося по сторонам.

– Как зовут тебя? – строго спросил пастор, подходя к заключенному.

– К-карлос, – заикаясь, ответил тот.

– Ты убивал и насиловал женщин, Карлос, – утвердительно произнес преподобный Винсент и усмехнулся, – или в обратном порядке?

– В обратном, – промямлил Карлос, но его голос потонул в сдержанном смехе трибун.

– Что ты видишь, Карлос? – спросил пастор, простерев ладонь к исчезающим во тьме колоннам храма.

– Тьму, – робко произнес тот, мельком глянув на неумолимо приближающуюся черную пелену, протянувшуюся от земли до самых небес.

– А что ты видишь здесь? – снова спросил пастор, и в руке его сверкнул хромированный «кольт».

Заключенный вжал голову в плечи и застонал.

– Вот уже двадцать лет я вывожу на эту сцену заключенных. Убийц, маньяков, насильников, педофилов. Всё дальше и дальше мы от того места, где впервые явилась на Землю тьма, порождение извращенного разума. Наука, секуляризм, атеизм, агностицизм – вот она, там, поглотила гордый Вавилон с его изысканными зданиями и храмами порока! – на последних словах пастор возвысил голос, приходя в неистовство.

– Мы – властители мира! Так они говорили нам! – кричал преподобный в микрофон. – Покорители природы! Бог умер, говорили они! И что они дали миру?! Вот это! Тьму!

– Тьму! – выдохнули трибуны.

– Но объяла ли тьма мир?! Нет! Потому что Бог не оставил верных своих! Бог среди нас! Бог живет среди нас!

– Аминь! Аминь! Аминь! – разразились трибуны, но после властного движения пастора сразу притихли.

– Карлос, – обратился тихим голосом преподобный Винсент к заключенному, все чаще поглядывавшему на тьму, неумолимо подкрадывающуюся к сцене с обратной стороны, – боишься ли ты смерти?

– Да, падре, – кивнул он, всхлипывая.

– Тогда иди, – сказал пастор и подтолкнул заключенного к краю сцены, – ты свободен.

Карлос инстинктивно шагнул было вперед, но тут же замер, как вкопанный и уставился широко раскрытыми глазами на черную стену, распростершуюся перед ним. Камера показала крупным планам перекошенное страхом уродливое лицо, по которому градом бежали слезы вперемешку с потом.

– Вот он, парадокс! – возвестил пастор, обращаясь к аудитории. – Карлос знает, что если он останется здесь, то его ждет гарантированная смерть. От пули сорок пятого калибра. Возможно, он, подобно разбойнику, висевшему на кресте по правую руку от Иисуса, вознесется в Царствие Божие. Возможно, сгинет в геенне огненной. Но смерти ему не избежать. А что там, за пеленой тьмы? Никто не знает. Но точно там не будет моего старого доброго кольта. И, кстати, обратите внимание на Карлоса. Как силен его страх перед смертью, которая не где-то там, за многочисленными поворотами судьбы, а прямо здесь и сейчас, в моей руке. Но, насколько же сильнее его страх перед неизвестностью, которую таит в себе великая тьма.

Заключенный развернулся к пастору и упал на колени, закрыв голову руками. Он издал истошный рев и в следующий миг грянул выстрел.

– Твою мать, вот ублюдки, – прорычал старик, брезгливо передергивая плечами, – раньше такие моменты закрывали квадратиками, даже во время прямого эфира.

– Мистер Райф, нам пора, – прохныкал который раз юноша, с опаской поглядывая в окно.

– Да подожди ты, сопляк. Дай досмотрю это треклятое шоу в последний раз на собственном диване, – проворчал старик.

Сопляк, нервно переступавший с ноги на ногу, глянул на телевизор, по которому крупным планом показывали разбрызганные по сцене мозги Карлоса, и почувствовал, как к его горлу подступила тошнота.

– Скоро перекроют шоссе, мистер Райф, и нам придется делать большой крюк, чтобы объехать тьму. Пожалуйста, поедемьте, – взмолился юноша.

– Тьму, – передразнил его старик. – Тьфу! Это не тьма, а эн-пи, nothing-point. Так мы его назвали, когда он возник напротив «строения десять» Эм-Ай-Ти в Бостоне. Маленькая точка, в которой не было ни массы, не излучения, ничего. Кроме удивительного свойства поглощать абсолютно всё, вплоть до гравитационных колебаний.

– Мистер Райф, осталось каких-то сто футов, – ныл юноша, глядя на не очень-то похожую на точку пелену тьмы, простершуюся до самых звезд за окном.

– Ты чертов социальный работник. Нянька. А я, мать его, важная и очень дряхлая персона, которая смотрит самое отвратительное и прекрасное шоу на планете. Потерпи. Знал бы ты, какие мерзкие пять лет выдались после того, как эн-пи поглотила весь Массачусетский технологический и власти уже больше не могли скрывать правду. Эн-пи расширялась со скоростью в пять жалких дюймов в минуту, равномерно, по всем осям. Не встречая никакого сопротивления, правда. Миллиарды долларов угрохали в её изучение и попытку остановить. А сколько оборудования и храбрецов сгинули в этом ничто… Мать твою!

Пастор Винсент, после непродолжительной лекции о парадоксальности человеческой природы, выпустил пулю в голову еще одному заключенному под ликование паствы, и затем шоу прервалось на рекламу сети стоматологических клиник.

– Наверняка в его шоу секунда рекламного времени стоит куда дороже, чем на Суперкубке, – проворчал старик и презрительно взглянул на социального работника, трясущегося от страха, подобно заключенному из шоу.

– А ведь этот святоша прав. Люди – парадоксальные существа. Их не пугает смерть где-то там. А вот медленно расползающееся по планете ничто, которое никто не мог объяснить и остановить, свело с ума весь мир. Хотя, за год эн-пи поглотила всего лишь Бостон, этого хватило, чтобы хаос поглотил весь мир. Все вдруг обрели уверенность в неминуемом конце света и принялись крушить всё на своём пути, обратившись в совершенный нигилизм. Хотя, до конца света такими темпами еще пара веков, миллионы умудрились сдохнуть намного раньше из-за иррационального страха перед этим черным шариком. Притом, что шанс схлопотать пулю или дизентерию всегда был намного выше и реальнее, нежели шанс оказаться поглощенным эн-пи. О да, пять дюймов в минуту – не каждому под силу развить такую скорость.

– Да, я читал в учебниках истории об этом, – кивнул юноша, которому стало стыдно за свой страх перед и впрямь такой медлительной тьмой, и он решил реабилитироваться, поддержав довольно познавательный разговор с человеком, видевшим зарождение nothing-point, изменившей мир раз и навсегда.

– Людям всегда нужна надежда на то, что есть нерушимые законы, непреложные истины и сильные авторитеты, на которые они могут положиться, и вера в которые является основой их самосознания. Чувствуя за плечами их нерушимую крепость, человек способен развиваться, двигаться вперед, строить своё будущее. Но, как только эти устои пошатнулись, большинство людей оказалось на краю пропасти. Неизвестность действительно намного страшнее смерти.

– О-о-о, – протянул одобряюще старик, внимательно посмотрев на бледного от страха социального работника, – хорошо вас в Юте учат. Как твоё имя, говоришь?

– Джошуа, – юноша указал пальцем на свой огромный черный бейдж, висевший на шее. – А теперь, мистер Райф, прошу вас, поедем.

– Подожди, малыш. Давай глянем, как этот ублюдок вышибет мозги третьему гостю. И, клянусь тебе, мы сразу уберемся из моего прекрасного дома.

Джошуа выглянул в окно и тяжело вздохнул, видя, как ровная, без единого колебания, безмолвная пелена поглощает дюйм за дюймом поросший сорняками газон на заднем дворе.

– Хорошо.

– Твою мать! – воскликнул в тот же момент старик и даже вскочил с дивана, но тут же, громко ойкнув, опустился обратно, держась за поясницу.

– А вот и наш главный сюрприз! Настоящий физик из Массачусетского технологического института! – объявил преподобный Винсент следующего гостя, и из-под сцены под мерзкие звуки телевизионной музыки выехал лифт с инвалидной коляской, в которой, согнувшись, восседала белокурая старушка. Её лицо было закрыто кислородной маской.

– Джоди, – прошептал старик.

– Джудит Александра Пайк! – представил пастор старушку аудитории и закатил глаза от возбуждения, охватившего его.

Толпа неистовствовала. Зрители вскочили со своих мест и принялись осыпать проклятьями немощную женщину, прикованную к инвалидной коляске. Режиссер трансляции только успевал чередовать общий план беснующихся трибун с крупными планами перекошенных праведным гневом лиц.

– Святое дерьмо, Джоди, как же так, – шептал старик, впалые щеки которого украсили крупные бисерины слез.

– Последний лауреат Нобелевской премии по физике на Земле! Автор десятков фундаментальных исследований в физике частиц! Первооткрыватель… О, Иисус, мне даже стыдно произносить все эти богохульные титулы, которыми наградили сию женщину её развращенные, преисполненные сатанинской мудрости, приспешники, – преподобный Винсент демонстративно сплюнул и вытер платком оскверненные губы.

Затем он подошел к старушке, наклонился к ней и задал своим фирменным тихим, вкрадчивым, и, одновременно, строгим голосом, вопрос:

– Неизвестность или смерть?

Миссис Пайк неожиданно энергичным движением вскинула вверх голову, до этого безвольно покоившуюся на груди, и вперила в лицо пастора полный ненависти взгляд ярко-синих глаз.

– Ого! – преподобный отшатнулся, изобразив наигранный ужас на своём лице. – Сколько зла еще таится в сердце этой бедной старой леди!

– Вы – несчастные дикари! – прокричала женщина, отбросив кислородную маску в сторону. – Вы – трусы! Вы рабы своего страха, которые не нашли иного способа его победить, кроме как ненавистью к тем, кого вы даже не пытались понять! Первобытный страх вы победили первобытной жестокостью! Жалкие и ничтожные фанатики!

– Да! Да! Мы – фанатики! – подхватил пастор, сияя белозубой улыбкой, и повернулся к трибунам, широко раскинув в стороны руки. – Мы – жалкие и ничтожные грешники, обретшие величие лишь в Иисусе Христе!

– Аминь!!! – грохотали трибуны.

Внезапно софиты на сцене потухли, но через секунды зажглись запасные. Тьма уже занимала полсцены и поглотила часть раскиданных по ней силовых кабелей.

– Смотри, Джудит, что ты наделала, – вновь тихо, заставив замолкнуть трибуны, произнес преподобный.

Он склонился к старушке, повернул её коляску так, чтобы она оказалась лицом к приближающейся черной пелене, и продолжил говорить:

– Я знаю, ты не веришь в Бога. Но мы – верим. Я верю. Бог послал Сына своего единородного, чтобы ты тоже могла спастись. Здесь и сейчас. Просто прими его, отрекись от своих прегрешений, и я помилую тебя. И ты умрешь в этом мире, в котором есть Бог, есть Царство Божие. Есть Божьи законы.

Старушка молчала. Камера, не имея возможности подлететь прямо во фронт, показывала её лицо в профиль. Но невозможно было прочесть на её лице ничего, кроме ненависти и железной решимости.

– Значит, Джудит, ты выбираешь неизвестность? Тьму, в которой царит абсолютное ничто? Вечность нигде и никогда?

– Нигде и никогда? – глухо отозвалась миссис Пайк, и вдруг, с издевкой в голосе, принялась говорить.

– Эта тьма, как вы её называете, совершенно иррациональна. Она полностью противоречит науке и появилась ниоткуда. Не мы, ученые, стали её причиной. Она сама явилась к нам. Её нельзя измерить. Её нельзя изучить, познать, описать, потрогать. Эта тьма – абсолютное ничто, поглощающее всё вокруг. И, знаете, что больше всего подходит под данное описание?

Выдержав театральную паузу, старушка оперлась на сухие трясущиеся руки и подтянулась к микрофону, надетому на преподобного.

– Бог! – громко и торжественно заявила миссис Пайк.

– Вот он, ваш бог, непознаваемый, неизреченный, нерукотворный, бесконечный бог, к которому вы так долго стремились! – воскликнула она и рухнула обратно в кресло с блаженной улыбкой на губах.

Трибуны молчали. Даже преподобный Винсент некоторое время пребывал в замешательстве. Инстинктивно он хотел было отключить микрофон, прицепленный к кофточке старушки, но вовремя взял себя в руки и тоже широко улыбнулся. Но не успел сказать и слова, как последний нобелевский лауреат по физике на Земле повернулась к нему и тихо прошептала:

– Убей меня здесь, в мире, в котором царят законы физики и математики, а не ваш сраный бог.

– Я бы мог, – зло ухмыльнулся преподобный и толкнул коляску во тьму.

– Джоди! – истошно завопил старик и снова вскочил с дивана.

Теперь он удержался от падения назад, ухватившись за опешившего юношу, и, глядя на него красными от слез впалыми старческим глазами, простонал:

– Отведи меня ко тьме, сынок!

– Нет! – воскликнул Джошуа, приходя в ужас от этой просьбы.

– Прошу тебя! Там моя Джоди! Где-то там, по ту сторону! Прошу тебя! Приказываю! Умоляю!

Юноша сделал шаг назад, отстраняясь от старика. Тот бессильно разжал пальцы и рухнул на пол.

– Если бы я знал, куда она делась в том хаосе… Если бы я знал… – прошептал старик.

– Боже, мистер Райф! – юноша опомнился и принялся поднимать подопечного.

Спустя четверть часа от двухэтажного особняка последнего директора Массачусетского технологического института отъехал фургон Социального фонда университета имени Бригама Янга. Он объехал по кромке дороги черную пелену, уже поглотившую одну асфальтированную полосу, и умчался по направлении к границе штата.

Затем на ступени особняка выполз старик. Он, кряхтя, сел, опершись спиной на дверь, и немигающим взором уставился на черную стену, растворявшуюся где-то в усеянном звездами небе. Некоторое время он так и сидел, молча созерцая то, во что превратилась некогда маленькая точка, зависшая над солнечной лужайкой перед институтским корпусом. Сколько надежд на удивительные открытия и прорывы в науке породила она. Сколько ученых видели себя нобелевским лауреатами, впервые соприкоснувшись с неизведанным. Сколько отчаянных храбрецов она сгубила своей притворной доступностью. Во всем мире оставался один единственный человек, доподлинно знавший это. И он сидел в нескольких шагах от того, во что она со временем превратилась.