Читать книгу "Узел сердец (1). Чужая во снах"

Нет. Такая жизнь у меня уже была. Пассивная. Бессмысленная.

Я встала, подошла к окну. Булочка запрыгнул мне на плечо, устроившись, как живой воротник. Я смотрела на две луны, плывущие в тёмно-синем небе.

– Хорошо, – тихо сказала я ночи, зверьку и самой себе. – Я здесь. Я – Элиара. Или стану ею. И это дерево… это мой сад теперь. Моя ответственность. И этот Кай… что бы он ни представлял собой… мы найдём общий язык. Мы должны. Потому что иначе… иначе эта вторая жизнь окажется такой же бессмысленной, как и первая. А я не позволю.

Булочка мягко бззз-ммкнул у меня в ухо, и его вибрация, как обещание, отозвалась у меня в груди. Было страшно. Невыносимо страшно. Но впервые за много-много лет, сквозь страх, пробивался тонкий, хрупкий росток чего-то нового. Не надежды даже. Решимости. И странного, щемящего любопытства к завтрашнему дню. К тому, кто в нём появится.

Глава 3 Мастер без снов

Лера ворвалась в мою комнату на рассвете, когда я только начала продираться сквозь путаницу снов, где лица земных знакомых смешивались с силуэтами луников.

– Вставай! Он уже почти здесь! – её голос звенел, как колокольчик, полный ажиотажа и любопытства. – Повозку с моховым крабом видели у Старой Мельницы!

Я села на ложе, протирая глаза. Сердце забилось глухо и тревожно. Мастер Кай. Ключевая фигура. Непрошеный помощник. Возможная катастрофа, если он увидит сквозь моё жалкое притворство.

– Даю тебе десять минут, – объявила Лера, уже роясь в моём сундуке и вытаскивая простое, но нарядное платье цвета утреннего тумана. – Надень это. Тётушка Таэль будет принимать его у Родника. Все должны выглядеть… презентабельно.

Последнее слово она произнесла с важной гримася, заставив меня едва улыбнуться. «Презентабельно». В этом волшебном лесу, где деревья светятся, а вода поёт. Я покорно надела платье, позволила Лере быстрыми движениями заплести мои серебристые волосы в сложную, но элегантную косу. Булочка, проснувшийся от суеты, уселся на подоконник и наблюдал за процессом с видом снисходительного философа.

– Готово! – Лера отступила на шаг, оглядывая меня с головы до ног. – Прекрасно. Только… расслабься, Элиар. Ты вся как струна. Он ведь не чудовище.

– Просто не люблю церемонии, – буркнула я правду, которая была лишь верхушкой айсберга моего ужаса.

Мы вышли. Утренний лес был полон жизни и света. Птицы, похожие на летающие драгоценные камни, пересвистывались в кронах. Но по дороге к Роднику я заметила, как другие луники, обычно приветливые и беззаботные, украдкой перешёптывались, бросая на меня быстрые, полные беспокойства взгляды. Их волновала не моя «презентабельность». Их волновала Слива. И мастер, от которого ждали чуда.

Поляна у Родника была полна народа. Луники стояли полукругом, соблюдая тихую, почти торжественную дистанцию. В центре, рядом с Таэль, стояли несколько старших хранителей. Воздух вибрировал от напряжённого ожидания.

И тогда послышался скрип. Не скрип колёс, а скорее, поскрёбывание панциря о камни. Из-за поворота тропы показалась… повозка. Её тянуло существо, напоминающее гигантского, мохнатого краба цвета мха и коры. Оно двигалось плавно, почти бесшумно. Сама повозка была маленькой, практичной, сделанной из тёмного дерева и полированной бронзы. Никаких украшений. Никакой помпезности.

Повозка остановилась. Наступила тишина, настолько глубокая, что было слышно, как падает лист. Дверца открылась.

Он вышед.

И Лера была права. Он не был чудовищем.

Он был разочарованием.

Я ожидала увидеть трагического героя: высокого, гордого, с лицом, искажённым печатью страдания. Но Кай был… обычным. Ну, насколько уморик мог быть обычным. Ростом примерно с меня, коренастый, плотного сложения – ремесленник, а не воин. Одет в простые, но безупречно сшитые дорожные одежды тёмно-зелёного и коричневого цветов, с множеством карманов и креплений для инструментов. Его волосы, коротко остриженные, были цвета тёмного шалфея, а кожа – на несколько тонов темнее, чем у луников, с золотистым подтоном. Черты лица – резкие, угловатые, без намёка на мягкость. И его глаза…

Он поднял взгляд, обводя собравшихся, и я застыла. Лера говорила, что он смотрит сквозь тебя. Это было не совсем так. Он смотрел мимо. Его глаза, цвета старого золота, были абсолютно пусты. Не пусты от злобы или высокомерия. Они были пусты от… присутствия. Он был здесь физически, но его внимание, его суть, была где-то далеко, за барьером из боли и тишины. Он не увидел ни моего платья, ни моей причёски, ни тревоги на лицах окружающих. Его взгляд скользнул по всем и сразу же устремился куда-то вдаль, в сторону сада. К Сливе.

– Мастер Кай, – голос Таэль прозвучал ровно и вежливо, нарушив тишину. – Добро пожаловать в наш лес. Мы благодарны, что вы откликнулись на наш зов.

Он медленно перевёл на неё свой пустой взгляд, кивнул один раз, коротко и резко.

– Где дерево? – его голос был низким, хрипловатым, как будто давно не использовавшимся по назначению. В нём не было ни грубости, ни нетерпения. Была только скупая констатация цели.

Таэль слегка дрогнула, но сохранила достоинство.

– Конечно. Элиара, наша хранительница сада, проводит вас.

Все взгляды, включая этот пустой, золотой, устремились на меня. Ноги стали ватными. Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как платье, которое секунду назад казалось лёгким, теперь душит меня.

– Я… я проведу вас, – выдавила я, и мой голос прозвучал пискляво и неуверенно.

Его взгляд остановился на мне. Всего на секунду. Но в этой секунде пустота дрогнула. В ней мелькнуло что-то – не интерес, не оценка. Скорее, лёгкое недоумение, будто он увидел не луничку, а странный, не на своём месте предмет. Он молча кивнул и сделал шаг в мою сторону, явно ожидая, что я поведу.

Расстояние между нами сократилось до шага. Неожиданно я ощутила не просто запах – тепло. Тепло от его тела, пробивающееся сквозь запахи дороги. Я сделала вдох и почувствовала, как воздух в груди стал гуще. Это было не магией. Это было физикой – напряжённым полем вокруг человека, который слишком долго носил свою боль в себе, и она стала частью его ауры. Мне захотелось отшатнуться. И в тот же миг – обернуться. Я не сделала ни того, ни другого.

Я развернулась и пошла по тропинке к саду, чувствуя его присутствие в двух шагах сзади. Оно было незримым, но давящим. От него не пахло магией или опасностью. От него пахло пылью дороги, металлом и… горьковатой полынью тоски. Лера и несколько старших последовали за нами на почтительной дистанции, но я их почти не слышала. Весь мой мир сузился до тропинки под ногами и до того немого, тяжёлого пространства, которое занимал этот человек с глазами призрака.

Мы вышли на поляну. Утренний свет падал на Сливу, и её болезнь виделась ещё отчётливей. Пятна почернели, несколько снов-сфер погасли совсем.

Кай, наконец, обошёл меня и подошёл к дереву один. Он остановился в шаге от ствола и просто смотрел. Минуту. Две. Он не делал жестов, не бормотал заклинаний. Он просто смотрел, и его пустые глаза, казалось, впитывали каждую трещинку, каждое пятно. Потом он закрыл глаза и медленно, почти нерешительно, поднял руку. Его ладонь, широкая, со шрамами и следами ожогов на пальцах, коснулась коры.

Ничего не произошло. Ни вспышки, ни звука. Но я, стоя в стороне, почувствовала… изменение. Не в дереве. В нём. Его стоическая отрешенность дрогнула. Его плечи подались вперёд, едва заметно, будто под тяжестью невидимого груза. Он открыл глаза и снова уставился на ствол, но теперь в его взгляде читалось не пустота, а сосредоточенная, почти болезненная работа. Он видел то, что не видели другие.

И в этом сломе было что-то вывернутое наизнанку и от этого – невероятно живое. Не героическое. Человеческое. Я поймала себя на мысли: а каково это – касаться не коры, а этой кожи? Мысль обожгла. Я отвела глаза, чувствуя, как по спине пробежали мурашки – не от страха. От стыда за это неуместное любопытство.

Затем он отнял руку, повернулся к нам. Его лицо было каменным.

– Это не болезнь, – произнёс он тем же ровным, лишённым эмоций тоном. – Это внешнее воздействие. Целенаправленное. Вытягивание жизненной силы и снов. Питание.

В толпе позади нас пронёсся испуганный шёпот.

– Кто? – спросила Таэль, и её голос впервые дрогнул.

– Не знаю. Чтобы определить, нужны образцы с места силы, откуда это идёт. Следы ведут на северо-восток. В долины Странников.

– Это невозможно! – воскликнул один из старших. – Земли Странников закрыты! Это самоубийство!

Кай посмотрел на него, и в его золотых глазах вспыхнула искра чего-то тёмного. Не гнева. Глубокого, усталого презрения.

– Тогда дерево умрёт через неделю. Может, десять дней, – он сказал это так же спокойно, как мог бы сообщить о погоде. – Вызовите другого мастера.

Он сделал движение, чтобы уйти. И тут заговорила я. Словно кто-то другой использовал мои голосовые связки.

– Я пойду с вами.

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Кай замер, медленно поворачивая ко мне голову. Его взгляд снова стал оценивающим, но теперь в нём было больше не недоумения, а холодного любопытства.

– Элиара! – ахнула Таэль.

– Это мой сад, – сказала я, и на этот раз голос звучал твёрже. Я обращалась не к ней, а к нему. – Моя ответственность. И если нужно идти в долины Странников, я пойду. Вы знаете, как распознать угрозу. Я знаю… знаю Сливу. Её ритм. Её голос. Вместе у нас больше шансов.

Я сама не верила в то, что говорила. Я не знала голоса Сливы. Но я знала, что не могу остаться. Не могу снова стать пассивным наблюдателем увядания. Это был шанс. Страшный, безумный шанс вырваться из роли беспомощной чужеземки и сделать что-то. И он, этот мастер с глазами призрака, был моим единственным проводником.

Он долго смотрел на меня. Казалось, он взвешивал не мои слова, а саму мою суть.

– Это не прогулка по лесу, – наконец произнёс он. – Туман Странников съедает разум. Иллюзии ломают волю. А то, что охотится на Сливу… может охотиться и на нас.

– Я понимаю, – сказала я. И странное дело – я и правда понимала. Я прожила свою жизнь в иллюзиях собственного создания. И что-то, пожирающее сны… это казалось до жути знакомой метафорой.

Он смотрел на меня, и в его пустоте теперь читался вызов. Молчаливый, но от этого ещё более весомый. «Выдержишь?» – спрашивали эти золотые глаза. И мне вдруг дико захотелось ответить «да». Не из храбрости. Из упрямства. Из той самой щемящей надежды, что за этой пустотой может быть что-то ещё.

Уголок его рта дёрнулся. Не улыбка. Скорее, нервный тик, признак какого-то внутреннего расчёта.

– Как хотите, – пожал он плечами, снова становясь безразличным. – Готовьтесь. Выезжаем на рассвете. Несите только самое необходимое. И будьте готовы идти быстро.

Он развернулся и направился обратно к своей повозке, не оглядываясь, оставляя за собой поле растерянности, страха и, в моём случае, странного, леденящего возбуждения.

Я смотрела ему вслед. Его спина, прямая и широкая, не выражала ничего. Но я уже знала, что это обман. Я видела, как эта спина согнулась под невидимым грузом у Сливы. И теперь это знание жгло изнутри. Он уходил, не оборачиваясь, и этот уход был точным отражением его сути – ясным, безжалостным, не оставляющим места для сантиментов. И почему-то именно это, а не ласковые слова, заставило что-то глубоко во мне сжаться в тугой, твёрдый узел решимости. Я не позволю ему просто уйти. Не теперь.

Лера схватила меня за руку, её глаза были круглыми от ужаса.

– Ты с ума сошла! Он же… он же нелюдим! Он тебя в первом же тумане бросит, если замедлишь шаг!

Я вынула свою руку из её хватки. Мои пальцы дрожали, но внутри что-то кристаллизовалось, становилось твёрдым.

– А я тут чужая, Лера. Во всём этом, – я сделала широкий жест, охватывая лес, поляну, уходящую спину мастера. – Может, именно поэтому мы и найдём общий язык.

Я не была в этом уверена. Я вообще ни в чём не была уверена. Но это был первый за долгое время сознательный, отчаянный выбор. И отступать я не собиралась.

Таэль подошла ко мне молча. Её проницательные глаза изучали моё лицо.

– Ты изменилась, дитя, – тихо сказала она. – После того дня, когда Слива начала болеть… ты стала другой. Как будто проснулась.

Меня бросило в жар. Она чувствовала. Подозревала.

– Может быть, тётушка, – я опустила глаза. – Может быть, пора было просыпаться.

Она вздохнула, положила свою морщинистую, тёплую руку мне на плечо.

– Тогда будь осторожна. И следи за ним. Его рана глубока, и раненый зверь опасен, даже если не хочет того.

Я кивнула. Когда она ушла, я осталась одна на поляне умирающего чуда. Я подошла к Сливе, положила ладонь рядом с тем местом, где только что была его рука. Кора была холодной.

«Ну что ж, – подумала я, глядя на тёмные узоры на её стволе. – Похоже, мы с тобой в одной лодке. Нас обеих кто-то поразил в самую сердцевину. Осталось только выяснить – один ли это враг.»

Булочка, до этого сидевший в кустах, выскочил и утерся о мою ногу, издав короткий, одобрительный звук. Казалось, он был не против приключения.

Вернувшись в свою комнату, я обнаружила Леру, которая в ярости металась между сундуком и кроватью, швыряя в дорожную сумку самые нелепые вещи: праздничное ожерелье, пузырёк с блёстками, толстую книгу сказок.

– Что ты делаешь? – устало спросила я, прислонившись к косяку.

– Собираю тебе вещи! Потому что ты, видно, в разум впала! – она выпрямилась, её лицо было искажено страхом и обидой. – Он же тебя убьёт! Или оставит там, в тумане! Ты слышала, что он сказал? Иллюзии, разум, охота! Это не игра, Элиара!

– Я знаю, – тихо сказала я, подходя к сундуку. Я отложила ожерелье, вынула книгу. Взяла вместо этого прочный плащ, запас сушёных ягод, нож с коротким лезвием. – И я не играю.

Мои пальцы скользнули дальше и наткнулись на маленький флакон с маслом для обработки кожи – пахло хвоей и чем-то терпким. Я взяла его. Не для себя. Смутная, почти неловкая мысль: а если у него в дороге разотрёт ногу? Или рана на руке, та самая, у запястья, воспалится? Я резко сунула флакон в сумку, будто делая что-то запретное. Заботиться о нём было абсурдно. Но я уже начала это делать.

– Тогда почему? – голос Леры дрогнул. – Почему ты так рвёшься навстречу этому… этому ледяному замку в облике уморика?

Я остановилась, сжимая в руках плащ. Ткань была грубой, реальной. Почему? Потому что другого выхода не было. Потому что я снова оказалась бы в клетке наблюдения, в роли беспомощной. Потому что его пустой взгляд, который видел суть вещей, казался честнее любой сладкой лжи этого мира.

– Потому что я тут чужая, Лера, – сказала я наконец, глядя ей прямо в глаза. – Во всём этом лесу, в этих ритуалах, в этих ожиданиях. А он… он тоже чужой. В своей тишине, в своей боли. Может, чужим проще найти общий язык. Хотя бы на уровне молчания.

Лера молчала, и я видела, как она примеряет мои слова на себя и не находит в них ключа. Ей не понять. Ей не нужно было просыпаться в чужом теле, цепляясь за чужую боль, которая странным образом отзывалась в её собственной. Его боль была видимой, как шрам. Моя – невидимой. Может, поэтому она и манила.

Лера смотрела на меня, и гнев в её глазах медленно таял, сменяясь растерянной грустью.

– Я боюсь за тебя.

– Я тоже боюсь, – призналась я, и это была чистая правда. Но под страхом, глубоко внутри, копошилось что-то другое. Азарт. Острый, почти забытый вкус вызова. Первый раз за долгие годы – не за долгие месяцы, а за долгие годы – у меня была не абстрактная тоска, а конкретная, пусть и безумная, цель. И человек рядом, который выглядел так, будто потерял даже больше, чем я. И в этой потере была какая-то ужасающая, честная родственность.

– Просто… вернись, – прошептала Лера, обнимая меня так крепко, что захрустели рёбра. – Обещай, что вернёшься.

– Постараюсь, – пробормотала я в её волосы, пахнущие солнцем и травами. Это было всё, что я могла пообещать.

Позже, когда Лера ушла, а я закончила сборы, я сидела на кровати и смотрела на сложенную у двери сумку. Булочка свернулся на коленях, его ровное гудение успокаивало. Страх никуда не делся. Но теперь он был не одинок. Его теснило другое – то самое щемящее, неудобное возбуждение, от которого слегка кружилась голова и учащался пульс. Я думала о дороге. О тумане. Об опасности. Но больше всего – о нём. О том, каким он будет, когда не будет вокруг чужих глаз. Сможет ли это молчание между нами стать не стеной, а мостом? Или оно раздавит? Я не знала. Но впервые за бесконечно долгое время я хотела узнать. Не как исследователь. Как женщина, которая наконец-то разглядела вдали не просто цель, а человека. Пусть и самого закрытого и опасного из всех, кого она встречала.

Глава 4 Первые шаги

Рассвет застал меня уже на ногах. Я не спала, укладывая в простой дорожный рюкзак – подарок Леры – всё, что считала нужным: смену прочной одежды, несколько лепёшек, маленькую флягу с водой, нож (подарок Таэль, простой, но острый как бритва), и странный, похожий на кристалл компас, который, по словам Леры, всегда покажет дорогу к дому. Булочку я решила взять с собой. Он сидел на моей подушке и смотрел, как я собираюсь, его золотые глаза серьёзны. Когда я протянула к нему руку, он без колебаний запрыгнул ко мне на плечо, устроился, вцепившись коготками в ткань плаща, и заурчал.

У выхода из леса меня ждал уже Кай. И его повозка, и моховой краб исчезли. Он стоял, прислонившись к стволу дерева, в тех же дорожных одеждах, с тяжёлым, набитым походным мешком за спиной. На поясе у него висели незнакомые инструменты в кожаных чехлах. Он смотрел куда-то вдаль, в сторону холмов, где ночь ещё не до конца отступила. Его профиль в сером свете зари казался высеченным из камня.

Я подошла, остановившись в паре шагов. Он даже не повернул головы.

– Я готова, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Только тогда он взглянул на меня. Его пустые глаза скользнули по моему лицу, по рюкзаку, на мгновение задержались на Булочке, который вытянул шею, изучая незнакомца. Взгляд был быстрым, как укладчик вещей, но в нём мелькнуло то же недоумение, что и вчера. Будто Булочка тоже был не на своём месте. Потом кивок. Один. Резкий.

– Тогда идём.

И он пошёл, не оглядываясь, не проверяя, следую ли я. Его шаг был быстрым, экономичным, привычным к долгим переходам. Мне пришлось почти бежать, чтобы поспеть.

Мы шли молча. Первый час, второй. Лес сменился холмистой равниной, поросшей высокой серебристой травой, которая шуршала на ветру. Кай шёл впереди, держа дистанцию в несколько метров. Он не оборачивался, не замедлялся. Казалось, он забыл о моём существовании. Он не просто шёл – он сканировал местность. Я заметила это через час: его взгляд не блуждал, а методично, сектор за сектором, проходил по горизонту, по земле под ногами, по кронам редких деревьев. Он не искал опасность панически. Он её учитывал как данность, как погоду. Это было не геройство, а профессиональная привычка, въевшаяся в плоть. Мой земной ум, привыкший раскладывать процессы на этапы, оценил: эффективно, экономично, без лишних затрат энергии. И тогда я перестала просто тащиться за ним и начала учиться. Не магии – поведению. Куда он смотрит перед тем, как поставить ногу? Как держит голову, слушая ветер? Я сравнивала его с инструкторами по выживанию с тех курсов, на которые ходила от тоски. Те говорили громко, с энтузиазмом. Он был их полной противоположностью – живая инструкция по тихому, упрямому существованию враждебного мира. И в этой молчаливой компетентности была своя, невыносимая притягательность. Не «я спасу тебя», а «я знаю, как не умереть, и, возможно, научу, если успеешь сообразить». Когда он внезапно замер, подняв руку, я уже не врезалась в него, а застыла сама, затаив дыхание, следуя его взгляду. Я ещё не видела угрозы, но уже доверяла его реакции больше, чем своим глазам. Он обернулся, и в его взгляде мелькнуло... не одобрение. Скорее, констатация: «А, ты ещё здесь и не создала шума. Уже прогресс».

Я пыталась сосредоточиться на окружающем мире, чтобы заглушить рой мыслей в голове. Воздух здесь пах иначе – не цветами и магией, а пылью, камнем и чем-то горьковатым. Небо постепенно светлело, и две луны скрылись, уступив место бледному солнцу. Оно было меньше земного и светило холодным, синеватым светом.

Булочка устроился у меня на голове, цепляясь за косу, и ворчал каждый раз, когда я спотыкалась о невидимый камень. Я уже жалела о своём порыве. Мои ноги, непривычные к такой ходьбе, горели, спина ныла от рюкзака. А он впереди шёл, будто сделанный из железа и упрямства. И всё же я ловила себя на том, что наблюдаю не за тропой, а за ним. За тем, как под тканью рубахи играют мышцы спины при каждом шаге. За тем, как он чуть наклоняет голову, прислушиваясь к чему-то, невидимому для меня. Это было беситующе и... затягивало.

Наконец, когда солнце поднялось выше, он остановился у небольшого ручья, пересекавшего тропу.

– Привал, – бросил он через плечо и, сбросив мешок, опустился на камень, доставая свою флягу.

Я чуть не свалилась от облегчения, прислонившись к дереву. Мои ноги дрожали. Я сняла рюкзак, опустилась на землю и закрыла глаза, слушая, как бешено стучит сердце.

– Пей.

Я открыла глаза. Он стоял передо мной, протягивая свою флягу. Его лицо было по-прежнему непроницаемым.

– Спасибо, – я взяла флягу, сделала осторожный глоток. Вода оказалась холодной и с лёгким травяным привкусом. – У меня есть своя.

– Вижу, – сказал он, забирая флягу обратно. – Но пить надо больше. Особенно в первый день. Тело не привыкло.

Он вернулся к своему камню, снова отвернувшись. Но это мимолётное внимание, это практическое замечание о моём «непривыкшем теле» было первым проблеском чего-то, кроме безразличия.

Мы сидели молча. Я жевала лепёшку, он – какую-то плотную пасту из тюбика. Булочка слез с моей головы и, понюхав воздух, робко подобрался к Каю. Тот замер, наблюдая, как зверёк осторожно обходит его ботинки. Потом Булочка сел в полуметре от него и уставился своими огромными глазами на тюбик в его руке.

Я ожидала, что Кай проигнорирует его или отгонит. Вместо этого он отломил крошечный кусочек своей пасты и положил на камень рядом с собой. Булочка, после секундного колебания, схватил лакомство и умчался обратно ко мне, счастливо чавкая.

– Он не боится меня, – произнёс Кай, и в его голосе прозвучало лёгкое удивление.

– Булочка… он чувствует людей, – сказала я, пожимая плечами. – Наверное, не чувствует от тебя угрозы.

– Значит, он плохой судья, – пробормотал Кай, но больше про себя, и снова замолчал.

Когда мы тронулись дальше, он шёл чуть медленнее. Не настолько, чтобы я могла идти с ним рядом, но хотя бы не приходилось бежать. Мы снова погрузились в молчание, нарушаемое только шуршанием травы и нашим дыханием.

К полудню пейзаж начал меняться. Трава поредела, появились скальные выходы, странные, кристаллические образования, торчащие из земли, как сломанные зубы. Воздух стал разреженным, холодным. И тишина… она была не природной, а гнетущей. Даже ветер стих.

Кай внезапно остановился, подняв руку. Я замерла позади. Он медленно обернулся, и в его глазах, впервые с момента нашей встречи, я увидела не пустоту, а сосредоточенность. Опасность.

– Впереди Рокочущие Холмы, – сказал он тихо. – Камни поют на ветру. Звук оглушает, сбивает с толку. Идти надо близко, иначе потеряешься. Не отходи от меня.

Я кивнула, глотнув. Он выждал секунду, будто убеждаясь, что я поняла, потом снова пошёл вперёд, но на этот раз я почти наступала ему на пятки.

Первые порывы ветра донесли отдалённый гул, похожий на звук гигантской раковины. Чем дальше, тем громче. Вскоре это уже был оглушительный рёв, заполняющий всё пространство. Холмы вокруг действительно «пели»: ветер, проходя сквозь тысячи естественных отверстий в скалах, создавал жуткую, дисгармоничную симфонию. Звук бил по барабанным перепонкам, проникал в кости, путал мысли. Я инстинктивно прикрыла уши ладонями, но это почти не помогало.

Кай шёл уверенно, его фигура впереди казалась единственной точкой опоры в этом какофоническом хаосе. Ветер рвал одежду, бросал в лицо песок. На особенно крутом подъёме я поскользнулась на сыпучем камне. Моя нога ушла в пустоту, и я вскрикнула, потеряв равновесие.

Сильная рука схватила меня за предплечье, резко дёрнула вверх и прижала к скале. Это был он. Он встал передо мной, закрывая своим телом от порыва ветра, который мог бы сбросить меня вниз. Его лицо было в сантиметрах от моего. Я видела каждую морщинку у его глаз, жёсткую щетину на щеках, и его глаза… в них не было ни страха, ни даже раздражения. Была только мгновенная, животная реакция на угрозу и холодный расчёт, как её устранить.

– Всё в порядке? – его голос пробился сквозь рёв ветра прямо к моему уху. Губы почти коснулись его.

Я смогла лишь кивнуть, слишком ошарашенная, чтобы говорить. Его хватка была железной, но не причиняла боли. Он продержал меня так ещё несколько секунд, его тело, тёплое и плотное, служило щитом от бури, пока его глаза оценивали склон выше. Потом он кивнул, отпустил мою руку, но тут же схватил её снова, теперь уже просто держа, и рванул вперёд.

– Держись! – крикнул он, и его пальцы сомкнулись вокруг моих.

Мы взбирались последние метры так – он тянул меня за руку, я, спотыкаясь, шла за ним, цепляясь свободной рукой за выступы. Его ладонь была шершавой, твёрдой, полной силы. И в этот момент, посреди оглушительного рева и страха, это прикосновение было единственным, что казалось реальным. Кожа на запястье, где его пальцы впились, горела. Даже когда он отпустил, жар остался, будто он оставил на мне отпечаток. Не болезненный. Напоминающий.

Наконец мы вывалились на относительно ровную площадку за гребнем холма. Звук сразу стал тише, приглушённый. Кай отпустил мою руку, как будто обжёгся, и сделал шаг назад, отворачиваясь. Он тяжело дышал, но не от усталости – от адреналина.

– Спасибо, – выдохнула я, опираясь на колени. Моё сердце бешено колотилось, но уже не только от страха.

Спустя мгновение, сидя на камне, я поймала себя на том, что потираю запястье, там, где его пальцы впились. Кожа горела чётким, жгучим отпечатком. Я пыталась стереть ощущение большим пальцем, но оно лишь стало глубже. Это была не ладонь земного мужчины. Это был рабочий инструмент со своей топографией: жёсткие подушечки, шрамы-борозды, сила, которая не сжимала, а обхватывала, точно рассчитывая давление, чтобы выдернуть, но не сломать. Я украдкой взглянула на него. Он отпивал из фляги, глядя в долину, и мышцы его шеи напряглись при глотке. В ушах всё ещё стоял гул, но теперь его заглушал бешеный стук крови в висках. От страха? Нет. От чего-то другого. От того, что я только что была на волосок от падения, и меня спасло не абстрактное «заклинание» или «сила героя», а простая, грубая физиология. Его мышечное усилие. Теплота его тела, на секунду ставшая моей стеной. В мире, полном магии и грёз, это оказалось шокирующе, обнажённо реальным. Когда он протянул флягу, наши пальцы едва не соприкоснулись. Я резко забрала её, будто металл был раскалён. Его брови чуть поползли вверх – единственная эмоция за весь день, похожая на вопрос. Я отвернулась, делая глоток, и вода показалась безвкусной после адреналина и соли на его коже, которую я почему-то почувствовала тогда, когда его дыхание обожгло мое ухо.

Он ничего не сказал, лишь кивнул, не глядя на меня. Потом достал флягу, отпил и снова протянул мне.

– Здесь отдохнём. Дальше проще.

Я взяла флягу, нашла в себе силы улыбнуться.

– А ты говорил – не прогулка.

Он посмотрел на меня. И вдруг, в уголке его губ снова дёрнулся тот же нервный тик. На этот раз он был чуть заметнее.

– Это ещё не самое интересное, – произнёс он, и в его голосе, впервые, прозвучал оттенок чего-то, кроме пустоты. Сухой, чёрной иронии.

Мы сидели на камнях, пока дыхание не выровнялось. Булочка, пережидавший бурю за пазухой моей туники, высунул головы и недовольно фыркнул. Кай наблюдал за ним, и в его взгляде снова мелькнуло то недоумение.

– Он с тобой с детства? – спросил он неожиданно.

Вопрос застал меня врасплох. Воспоминания Элиары всплыли обрывком: маленькая девочка, плачущая под дождём, тёплый комочек, прижавшийся к шее…

– Да, – ответила я честно. – Кажется, всегда.

– Ему повезло, – тихо сказал Кай, и снова отвернулся, глядя на расстилавшуюся внизу долину, куда нам предстояло спуститься.

Я не знала, что ответить. Было ли это про зверька? Или про девочку, у которой был такой друг? Или… обо мне? Я посмотрела на его профиль, на напряжённую линию плеч. Раненый зверь, сказала Таэль. Но даже раненые звери, оказывается, могут протянуть лапу, когда кто-то падает в пропасть.

Мы спускались уже в тишине. Его шаг по-прежнему был быстрым, но я уже лучше чувствовала ритм. И когда мы снова вышли на ровное место, я не отставала. Солнце клонилось к закату, отливая холмы багрянцем и золотом. Кай выбрал для ночёвки небольшой грот под нависающей скалой – сухой, защищённый от ветра.

Он молча развёл небольшой, но жаркий костёр с помощью какого-то устройства, высекающего искры. Потом достал из мешка две порционные пачки, вскрыл их и поставил рядом с огнём. Аромат тушёных овощей и трав заполнил грот.

– Ешь, – сказал он, отодвинув одну пачку ко мне.

Я взяла. Еда была простой, но сытной и вкусной. Мы ели молча, слушая, как потрескивают угли. Булочка, получив свою долю, свернулся клубком между нами, явно считая, что опасность миновала и можно расслабиться.

Когда я закончила, я посмотрела на Кая. Он сидел, уставившись в огонь, его лицо было освещено дрожащим светом. Пустота вернулась в его глаза, но теперь я знала, что это не вся правда. За ней что-то было.

Он доел, вытер губы тыльной стороной ладони – быстрый, не эстетский жест.

– Спи. Я возьму первую вахту, – сказал он, не глядя, и двинул ко мне мой спальник.

– Я первая, – возразила я тихо, но твёрдо.

Он замер.

– Мне нужно привыкнуть к этим звукам. К этой... тишине. – Я сделала паузу, ловя за стеной грота шорох ночи, куда более чужой, чем лунный лес. – А ты, кажется, уже знаешь их наизусть. Тебе виднее, что может случиться под утро.

Он молчал, оценивая. Не мои слова – мой настрой. Видел ли он упрямство или просто здравый смысл?

– Как скажешь, – наконец буркнул он. – Буди через четыре часа. Если что-то покажется – не геройствуй, зови сразу.

Его доверие, выданное как скупая инструкция, ударило в грудь теплее огня. Я кивнула. Он забрался в свой спальник, отвернулся к стене, и через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким – но не спящим, я чувствовала. Дремота солдата. И вот я одна. Вернее, я, Булочка и спина Кая в двух шагах. Я сидела, обхватив колени, и слушала. Сначала искала угрозу в каждом шорохе. Потом просто слушала мир. Скрип камня от остывания. Далекий крик ночной птицы. Его дыхание. Его спину, которая временами чуть вздрагивала, будто отсылая прочь кошмар, ещё не успевший подобраться. Я смотрела на эту спину, на ткань рубахи, растянутую над лопатками, и думала: что он видит, когда закрывает глаза? Дым? Пустоту? Или всё ещё пытается кого-то догнать? Мне вдруг дико захотелось положить ладонь между лопаток, как делала бы с земным другом после тяжелого дня. Не сдержалась. Не из жалости. Из признания: мы оба здесь, в этой чужой ночи. Точка соприкосновения. Рука не поднялась. Я лишь сильнее обхватила свои колени. Булочка зевнул. Четыре часа тянулись медленно. Но это было моё дежурство. Моя маленькая победа над ролью беспомощной ноши.