Читать книгу "Узел сердец (1). Чужая во снах"

Позже, когда я разбудила его для смены, он встал без звука, кивнул и занял моё место у входа. Я забралась в спальник, всё ещё тёплый от его близости. Булочка устроился у меня в ногах.

Я лежала, глядя на его силуэт у входа в грот. Он сидел неподвижно, как страж, его плечи были напряжены. Я думала о его руке, сжавшей мою на склоне. О мгновенной, бездумной реакции защитить. О тюбике с пастой, которым он поделился с Булочкой.

«Раненый зверь», – повторила я про себя слова Таэль. Но, возможно, у раненого зверя просто нет других способов показать, что он ещё жив. Кроме как рычать. Или… иногда протягивать лапу. Или молча доверить тебе свою спину на время сна.

Я закрыла глаза, слушая мерное дыхание Булочки и далёкий вой ветра в скалах. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось что-то ещё. Не уверенность. Любопытство. И интерес, острый и непозволительный, к тому, что скрывается за этой маской. И к тому, как будет ощущаться его кожа, если коснуться её не в падении, а намеренно. Я отвернулась к стене, пряча лицо. Завтра будет новый день пути. И я хотела его встретить, глядя ему в глаза, а не в спину.

ГЛАВА 5. Следы и первая опасность.

День начался с хрустального холода и молчаливого ритуала. Кай, чья вахта слилась с рассветом, свернул лагерь с бездушной эффективностью. Я едва успевала за его темпом, запихивая в рюкзак спальник, пальцы деревянные от утренней сырости. Он не говорил ни слова о ночи, о том, как сидел, зажатый в углу грота, и я не спрашивала. Его спина, увиденная мной перед сном, была достаточно красноречива – крепость в осадном положении. Но сегодня стены были снова наглухо заколочены, а во взгляде читалась только задача.

Мы вышли из ущелья, и перед нами расстилалась каменистая пустошь, упирающаяся в далекую молочную пелену – границу земель Странников. Мы шли быстрым, целенаправленным шагом. Воздух здесь был безжизненным, выцветшим, будто сама магия отсюда была высосана. Кай не просто смотрел под ноги – он водил взглядом по земле, как сканер, ища не тропу, а её отсутствие. Разрушение.

Мы углубились в редкий, чахлый лесок из искривлённых, почти чёрных деревьев, и с каждым шагом мою кожу начинало щекотать. Словно тысячи невидимых иголок. Воздух густел, им было тяжело дышать – не от нехватки кислорода, а будто он сопротивлялся лёгким. Я ловила боковым зрением мелькания в чаще – не тени, а сгустки более глубокого мрака, которые растворялись, стоито повернуть голову. Кай шёл, чуть согнувшись, его свободная рука теперь не болталась у бедра, а была полусогнута, пальцы слегка подрагивали, готовые в любой миг сложиться в быстрый жест. Он не говорил, но всё его тело кричало о близкой буре.

– Стой.

Он замер как вкопанный, и я едва не налетела на него. Он смотрел на участок земли справа от тропы. На первый взгляд – просто серое, безжизненное пятно. Но когда я пригляделась, мороз пробежал по коже. Это была трава, сохранившая свою форму, но ставшая хрупким, пепельным слепком самой себя. И на её поверхности, будто выжженное кислотой, лежал узор. Сложный, гипнотический, из переплетающихся чёрных линий, напоминавший то ли кружево паутины, то ли застывшие трещины на высохшем дне озера. Он пульсировал едва уловимым, больным сиянием.

Кай присел на корточки, не прикасаясь. Из чехла на поясе он извлёк тонкий серебристый прут и провёл им в сантиметре над аномалией. Кончик прут завибрировал, издав тихий, противный звон. Над выжженным участком воздух задрожал, и узор проявился ярче, объёмнее, превратившись в трёхмерную, вращающуюся структуру. Это было одновременно красиво и отвратительно.

– Внешнее воздействие, – произнёс Кай, и его голос был низким, сконцентрированным. – Не болезнь. Инфекция. Она не ест – она переписывает. Превращает живую магию в… в этот шаблон. В пустую формулу.

Я смотрела, забыв о страхе, захваченная чисто профессиональным интересом. Мой земной ум лихорадочно искал аналогии.

– Похоже на фрактал, – вырвалось у меня шёпотом. – Или на замкнутую систему, где всё ссылается само на себя, но смысл утерян. Смотри, здесь связующее звено отсутствует, и вся структура пошла в разнос, стала повторяться впустую.

Кай резко повернул ко мне голову. Его пустые глаза были теперь прикованы к моему лицу, а не к узору. В них плавало чистое, немое недоумение.

– Что? – переспросил он. Не «что это», а «что ты только что сказала».

Я сглотнула, понимая, что ляпнула нечто чуждое для этого мира.

– Фрактал… это когда маленькая часть повторяет форму целого. Бесконечно. Я просто хочу сказать, что это повреждение выглядит структурированным. У него есть внутренняя логика. Злая, уродливая, но логика. Оно не хаотично.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом медленно, очень медленно, перевёл взгляд обратно на пульсирующий узор. Его брови слегка сдвинулись.

– Странно… – протянул он. – Но это… имеет смысл. Если думать об энергии Сна как о потоке информации… а этот шаблон – как о вирусе, переписывающем данные… Да. Тогда его самоповторение объяснимо.

Он говорил больше сам с собой, с тем самым острым, аналитическим умом, который я угадала в нём раньше. Затем он снова посмотрел на меня, и в его взгляде появилась не просто оценка, а догадка.

– Ты так об этом никогда не думала раньше.

Это было опасно. Слишком близко к правде.

– После того как заболела Слива… я стала многое видеть иначе, – сказала я, отводя глаза. – Как будто проснулась.

Он не стал настаивать. Просто кивнул, как будто этого объяснения – «проснулась» – ему было достаточно. Он поднялся, спрятал прут. След шёл на северо-восток, прямо к туманной стене. Он был свежим.

От этого места хотелось отодвинуться, стряхнуть с себя липкое чувство, будто на душу села плесень. Я невольно посмотрела на свои руки – обычные, тонкие пальцы Элиары. Они только что хотели коснуться того узора, повинуясь исследовательскому зуду. А что, если бы коснулись? Зараза ведь цепляется не только к магии, но и к любопытству. Кай уже шёл вперёд, его спина – единственный твёрдый ориентир в этом искажённом месте. Я сделала шаг, и почва под ногой хрустнула слишком громко. Казалось, само молчание вокруг было хрупким и вот-вот лопнет, выпустив наружу что-то ещё.

Они вышли из-за деревьев бесшумно. Не с рыком, а с тихим, жужжащим скрежетом, будто ломаются шестерёнки. «Слепороги». Существа, напоминающие оленей, если бы оленей слепили из тёмного стекла и ржавого металла. Их глаза были матовыми бельмами, а вместо рогов из лбов росли пучки кристаллических, неестественно острых отростков, мерцающих тем же больным светом, что и узор на траве. Они двигались рывками, неуклюже, но с жуткой целеустремлённостью. Их было пять.

Время замедлилось, распавшись на отдельные кадры. Я увидела, как первое существо отрывается от земли, его кристаллические рога-шипы нацелены в точку ниже ключицы Кая. Увидела, как камень под его собственным копытом рассыпается в серую пыль. Запах – резкий, металлический, с примесью гнилых ягод – ударил в нос. Булочка издал тонкий, почти неслышный визг и вжался в меня так, что коготки пробили ткань до кожи. Моё собственное сердце заколотилось где-то в горле, вытеснив воздух. А он – просто шагнул вперёд.

Кай не запаниковал. Он просто шагнул вперёд, оттесняя меня за спину. Его прут в его руке вспыхнул холодным серебристым пламенем, превратившись в длинный, тонкий клинок из сконденсированного света.

– Не двигайся, – бросил он через плечо, и в его голосе не было страха. Была работа.

Первый слепорог бросился. Кай встретил его не ударом, а точным, коротким тычком в место соединения «шеи» и «туловища». Раздался звон, как от разбитого фарфора, и существо рухнуло, рассыпавшись на осколки, которые тут же обратились в чёрный пепел. Он двигался с пугающей эффективностью – без лишних движений, без жестокости. Просто устранял угрозу. Второго он парировал, перехватил импульс его броска и, используя его же инерцию, швырнул на третьего. Они сцепились, издавая пронзительный визг.

Но их было пятеро. Двое обошли с флангов, их острые, кристаллические «рога» были нацелены прямо на его незащищённую спину. Не было мыслей. Не было страха за себя. Был лишь чистый, белый всплеск воли. Я не «сотворила» барьер. Я захотела его, всем нутром, каждой клеткой, криком души, который оказался сильнее, чем знание правил. Из меня вырвалось не сияние – сгусток сдавленного воздуха, видимого дрожания реальности, окрашенный в оттенок моего собственного испуга и ярости. Он лопнул с глухим хлопком, оставив в ладонях ощущение ожога и странную пустоту, будто я выплеснула наружу часть собственного тепла.

Волна ударила в ближайшего слепорога, не разбив его, а отбросив, как ударной волной. Существо жалобно запищало, потеряв равновесие. Вслед за вспышкой пришла обратная волна – леденящая пустота в груди и жгучая боль в ладонях, будто я сунула руки в крапиву и в снег одновременно. Я услышала собственный стон. Зрение поплыло. В ушах зазвенело. Но где-то на краю сознания я зафиксировала результат: существо отлетело, его атака сорвана. Это работало. Этого хватило. Ноги подкосились, и я едва удержалась, ухватившись за ствол ближайшего чахлого деревца. Кора под пальцами была шершавой и живой – единственная настоящая вещь в этом кошмаре. Я судорожно глотнула воздух, пытаясь вернуть в лёгкие ощущение, что они наполняются, а не опустошаются. Кай, услышав шум, рванулся в сторону, его клинок мелькнул, добивая сбитого с толку врага.

Через мгновение всё было кончено. Последние осколки превращались в пыль. Тишина вернулась, оглушительная после короткой, яростной схватки. Кай стоял, тяжело дыша, клинок в его руке медленно гас, снова превращаясь в прут. Затем он повернулся ко мне.

Его лицо было бледным, на лбу выступил пот. Но не от усилий. Его глаза, широко раскрытые, были прикованы ко мне. В них не было ни благодарности, ни удивления. Был шок. Чистый, неподдельный шок.

– Ты не училась боевой магии, – произнёс он хрипло. Это было не вопрос. Констатация, с которой его мозг отказывался мириться.

Я опустила руки. Они дрожали, от ладоней до локтей шло странное, щемящее онемение. Я покачала головой.

– Нет. Я просто… не хотела, чтобы тебя ударили в спину.

Мы смотрели друг на друга через несколько шагов, заваленные чёрным пеплом. Воздух пах гарью и озоном. Булочка, дрожа, прижимался к моей шее. Кай медленно подошёл ближе, его взгляд скользнул по моим рукам, по лицу. Потом он посмотрел на свою левую руку. На предплечье, чуть ниже сгиба, ткань рубахи была порвана, и из-под неё сочилась тонкая струйка тёмной, почти чёрной крови. Рана была неглубокой, но выглядела неприятно – края будто подёрнуты той же серой плёнкой.

– Дай посмотреть, – сказала я, и голос прозвучал твёрже, чем я чувствовала. Старый земной рефлекс: увидел рану – надо обработать.

Он не сопротивлялся, когда я взяла его руку. Его кожа была горячей, мышцы под ней – твёрдыми, как канат. Я аккуратно отогнала клочья ткани. Царапина от кристаллического отростка. Вокруг неё уже расползалось едва заметное серое пятно. Я открыла свой рюкзак, достала маленькую аптечку, нашла склянку с прозрачной жидкостью, пахнущей спиртом и полынью, и чистые полосы мягкой ткани.

– Будет жечь, – предупредила я, смачивая ткань.

Он лишь кивнул, не отводя взгляда от моих рук. Я прижала ткань к ране. Он даже не дрогнул, только мышцы предплечья напряглись сильнее. Когда я вытирала тёмную кровь, мои пальцы скользнули по старому, грубому шраму, пересекавшему его предплечье наискось. Шрам был холоднее окружающей кожи. Я непроизвольно замедлила движение, кончиками пальцев повторив его изгиб. Он вздрогнул – не от боли. Его дыхание, до этого ровное, на секунду сбилось. Я тут же убрала руку, но взгляд мой встретился с его. Он не отвёл глаз. Взгляд его был прямым, тяжёлым, исследующим. В нём не было вопроса. Было молчаливое разрешение – продолжать. И в этой тишине, под жужжание леса, мои прикосновения стали языком, более откровенным, чем любые слова.

Я вытерла чёрную кровь, увидела чистую, красную – хороший знак. Серый налёт, казалось, отступил. Затем я нанесла немного пахнущей мёдом мази и аккуратно забинтовала. Всё это время он молчал. Его рука лежала в моих ладонях – тяжёлая, живая, испещрённая историей. Он позволял мне это делать. Его дыхание было ровным, но я чувствовала, как под моими пальцами бьётся пульс – учащённо, сильно. Этот ритм был громче любого слова. Он говорил о пережитой ярости, об адреналине, который ещё не отступил. Говорил о жизни, которая, вопреки всему, продолжала биться здесь, под моими пальцами, в этой израненной руке. Мне вдруг дико, до головокружения, захотелось приложить ладонь к своему собственному запястью, сравнить эти два ритма – его и мой. Узнать, бьются ли они в унисон сейчас, после общего боя. Это было безумием. Интимностью на грани вторжения. Я сжала бинт так, что костяшки побелели, заставив себя сосредоточиться на узле. Но мысль уже засела глубоко: мы делили не только опасность. Мы делили этот бешеный, животный отсчёт времени после схватки, когда тело ещё не верит, что выжило.

Когда я закончила и подняла на него взгляд, он смотрел прямо на меня. Его золотые глаза были не пусты.

– Умеешь, – тихо сказал он.

Я пожала плечами, убирая склянки. Мои пальцы всё ещё чувствовали текстуру его кожи.

– Жизнь научила, – ответила я так же тихо.

Между нами повисло молчание, но оно было иным. Не неловким, не враждебным. Оно было густым, тёплым, как воздух после грозы. Мы стояли так близко, что я чувствовала тепло его тела. Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на губах, потом снова встретился с моими глазами. В моей груди что-то ёкнуло, горячее и тревожное.

Он первым отвёл глаза, аккуратно высвободил свою руку и потрогал повязку.

– Спасибо, – сказал он, уже отворачиваясь. – Надо двигаться. Это место теперь приманка.

Мы нашли место для привала позже, у небольшого, но быстрого ручья с чистой водой. Кай развёл небольшой, почти бездымный костёр. Мы ели в тишине, но теперь эта тишина была общей. Он сидел, разглядывая свою перебинтованную руку.

Когда я доела, он неожиданно заговорил, не поднимая глаз от огня.

– Кто ты?

Вопрос повис в воздухе, острый и прямой. Его вопрос не был внезапным. Он висел в воздухе с момента моего «фрактала», тяготел над нами всей тяжестью совместно пройденных шагов и отбитой атаки. Он вырвался сейчас, потому что тишина у костра была достаточно плотной, чтобы выдержать его вес, и достаточно тёплой, чтобы не убить ответ. Я почувствовала, как подступает старая, земная паника – желание соврать. Но, глядя на его лицо, на эту повязку на его руке, которую я наложила, я поняла: ложь здесь будет осквернением. Не его доверия. Нашего общего, хрупкого и настоящего перемирия в этой войне с пустотой.

– Я – Элиара, – начала я медленно. – Но не та, какой её знали. Та… уснула. А я проснулась в её теле. После того дня, когда Слива заболела. Как будто старая жизнь была долгим, тяжёлым сном. А теперь… теперь я вижу всё иначе. Слишком иначе.

Я посмотрела на него, готовясь к недоверию. Но он просто слушал. Когда я замолчала, он долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.

– Понятно, – сказал он, и в его голосе не было ни капли сомнения. – Пробуждение.

Он произнёс это слово не как диагноз, а как пароль. Как будто нашёл наконец точное название для чего-то давно знакомого. Он замолчал, и тишина зазвучала иначе – не как отсутствие слов, а как их накопление. Он смотрел в огонь, и пламя отражалось в его зрачках, делая их не пустыми, а бездонно глубокими. Казалось, он что-то взвешивает там, внутри. Не её правду – свою. Какую грань собственной боли можно выставить навстречу этой странной, «пробудившейся» откровенности, чтобы не ранить и не быть раненым.

Он откинул голову, глядя на первые звёзды.

– Мне тоже иногда кажется, что я до сих пор в том дне, – произнёс он так тихо, что я едва расслышала. – С тем дымом. И криками. И тишиной после. Иногда просыпаюсь и не могу понять, какое из воспоминаний – сон, а какое – явь.

Он не смотрел на меня, говоря это. Он говорил в ночь, в своё прошлое. Но он говорил это при мне. Доверял мне этот обрывок своей боли. Не историю. Ощущение.

Его слова растаяли в ночи, оставив после себя не неловкость, а странное облегчение. Как будто в комнату, где оба сидели, задыхаясь, наконец впустили холодный воздух. Мы не касались друг друга, но пространство между нами из пустоты превратилось в мост. Хрупкий, из тумана и тишины, но мост. Я смотрела, как огонь играет в прожилках на камнях, и думала, что наша связь сейчас – такая же. Не пламя, не жар. Тепло, идущее от двух почти остывших угольков, сложенных вместе. Этого мало, чтобы согреться в полной мере. Но достаточно, чтобы не дать друг другу окончательно угаснуть в этой надвигающейся тьме.

Я просто сидела, и сквозь ткань штанов чувствовала тепло от камня, на котором мы оба сидели. Оно шло снизу, от земли, и сверху – от костра. А между этими двумя теплами существовало третье – неосязаемое, но реальное. Поле притяжения, тяга, возникшая между двумя телами, прошедшими сквозь одну и ту же воронку страха. Теперь, даже если мы разойдёмся на сто шагов, эта невидимая нить будет натягиваться, напоминая: ты не один. Твоя боль имеет свидетеля. А свидетель – это уже почти соучастник. Почти оправдание.

Я ничего не ответила. Не было нужных слов. Булочка перебрался с моих коленей и устроился между нами, его тихое гудение было единственным звуком, кроме потрескивания углей. Мы не были больше просто попутчиками. Мы стали двумя людьми, нашедшими в другом родственный отзвук своей потерянности. И в этом тлеющем признании было больше тепла и доверия, чем в любой клятве.

Глава 6 Язык камня и тишины

Я проснулась от холода. Глубокой, пронизывающей сырости, которая пробиралась сквозь спальный мешок и заставляла зубы стучать. В гроте было темно, только слабое тление углей в костре бросало дрожащие тени на стены. Кая не было на его вахте у входа.

Сердце ёкнуло, дикий, иррациональный страх сковал грудь. Он ушёл? Бросил?

Я резко села, роясь в темноте. Булочка на моих ногах жалобно пискнул.

– Тихо, – прозвучал низкий голос прямо рядом со мной.

Я вздрогнула, обернулась. Он сидел в углу грота, спиной к стене, ноги подтянуты, руки обхватывали колени. Он смотрел не на меня, а в потухшее кострище, но в его позе не было расслабленности спящего. Он был собран, как пружина. Или как человек, ожидающий удара.

– Ты не спал? – прошептала я, сглатывая ком в горле.

– Не вышло, – коротко ответил он. Потом, после паузы, добавил: – Холодно. Подкинул бы дров, но последние пошли на ужин. Рассвета ждать.

Я закуталась в мешок плотнее, смотря на его силуэт. Тишина между нами была густой, живой. Не неловкой, а тяжёлой. Он дышал ровно, но слишком осознанно, как будто контролировал каждый вдох.

– Кошмары? – сорвалось у меня прежде, чем я успела обдумать.

Он медленно повернул голову. В полумраке его глаза были всего лишь тёмными впадинами.

– Не твоё дело, – сказал он беззлобно, просто констатируя факт.

– Знаю, – призналась я, не отводя взгляда. – Просто… я знаю, каково это – нести груз, который, как тебе кажется, ты заслужил.

Он замер. Казалось, даже дыхание его остановилось.

– А откуда тебе знать? – спросил он, и в его голосе впервые прозвучал не отстранённый интерес, а что-то острое, почти враждебное.

Я посмотрела на полоску бледнеющего неба за пределами грота.

– У каждого в прошлом есть своя долина Странников. Место, где потерял что-то, что уже не вернуть.

Он не ответил. Просто снова уставился в пепел. Молчание снова натянулось, но теперь в нём было нечто иное. Не пустота. Признание. Признание того, что мы оба понимаем язык этой тишины.

– Долина – впереди, – наконец произнёс он тихо, почти неразборчиво. – Спи. Я посижу.

Он не предлагал встать на вахту. Он просто заявлял факт: он не спит. И будет сидеть. Это было не рыцарство. Это была необходимость. Его собственная.

Я снова улеглась, повернувшись к нему спиной, но сон не шёл. Я лежала и слушала его тихое, контролируемое дыхание где-то позади. Это было странное, мучительное чувство – близость к человеку, который был отгорожен толщей стенами, чем этот каменный грот. Но в этих стенах, как я теперь понимала, были трещины. Его признание, вырвавшееся вчера у костра, было не снесённой стеной, а именно трещиной – узкой, тёмной, ведущей вглубь его крепости. И сейчас, в этой предрассветной тьме, я лежала, чувствуя, как сквозь эту трещину тянет ледяным воздухом его одиночества. И вместо того чтобы отодвинуться, мне хотелось прижаться к этому холоду спиной, разделить его, сделать его общим. Чтобы ему не было так одиноко его сторожить.

Когда рассвет окончательно разогнал тьму, Кай уже вёл себя как ни в чём не бывало. Он свернул свой мешок, потушил угли, раздавив их ботинком, и ждал, пока я соберусь, стоя у выхода и изучая карту, начертанную на куске плотной кожи.

– Сегодня выйдем к границе, – сказал он, не глядя на меня. – К полудню. Будь готова.

– К чему? – спросила я, натягивая рюкзак. Булочка, свежевылизанным и бодрым, запрыгнул на привычное место у меня на плече.

– К тому, что твои глаза и уши будут врать тебе, – он свернул карту и сунул её во внутренний карман. – Туман Странников не вода. Это сгущённая память земли. Иллюзии там рождаются из обрывков мыслей, страхов, желаний. Самое опасное – поверить им.

Он произнёс это так, будто читал техническую инструкцию. Но под ровным тоном я слышала отзвук личного опыта. Горького.

Мы двинулись в путь. Дорога вела вниз, в широкую, плоскую долину, затянутую на горизонте молочно-белой пелену. Воздух снова изменился – стал вязким, тяжёлым, пахнущим влажной землёй и чем-то сладковато-приторным, как увядающие цветы.

Кай шёл теперь почти рядом, сократив дистанцию до минимума. Его глаза постоянно двигались, сканируя местность не в поисках физической угрозы, а чего-то иного.

Мы подошли к краю тумана к полудню. Это была не плавная граница, а резкая стена. С одной стороны – блёклая, но реальная трава и камни. С другой – плотная, непроницаемая белизна, в которую уходила тропа. От тумана веяло холодом и тем сладковатым запахом тления.

Кай остановился, сбросил рюкзак и стал рыться в нём. Он достал два тонких металлических браслета, тусклых, без украшений.

– Надень, – сказал он, протягивая один мне. – Это не артефакт. Это глушитель. Примитивный. Туман вытягивает мысли, делает их… осязаемыми. Этот металл гасит ментальный след. Поможет сохранить приватность. Хотя бы частично.

Я взяла холодный ободок, надела его на запястье. Он сидел плотно, но не давил. Кай нацепил второй себе.

– А как же ты будешь искать след, если он магический? – спросила я. – Глушитель помешает.

– Я и не буду искать его магией, – он посмотрел на туман, и в его глазах появилась та же сосредоточенность, что была в Рокочущих Холмах. – Я буду искать разрушение. Пустоту, которую он оставляет. Как с той травой. Ты права. Оно структурировано. Значит, оставляет шаблон. Я буду искать шаблон.

Он говорил как инженер, как сапёр, идущий на минное поле. Это было отрезвляюще. Страшно, но понятно.

– Моя очередь, – сказала я вдруг. Я сняла с шеи единственное, что перешло со мной из прошлой жизни, преобразившись: простой серебряный кулон в виде капли на тонкой цепочке. Он был ничем не примечателен, но он был моим. – Это… на удачу. Со старой родины.

Я протянула его. Кай посмотрел на кулон, потом на меня. Он колебался.

– Я не…

– Возьми, – перебила я, не дав ему закончить отказ. – На удачу. Чтобы твои глаза видели не только разрушение.

Он медленно, почти неловко, взял кулон. Его пальцы, шершавые и сильные, ненадолго коснулись моей ладони. Он не стал надевать его. Просто зажал в кулаке на секунду, потом сунул во внутренний карман куртки, рядом с картой. Пальцы его при этом слегка погладили ткань над карманом, будто прижимая подарок поближе к сердцу. Пусть и скрытно. Меня кольнуло мимолётное разочарование – глупое, иррациональное. Я хотела увидеть, как этот кусочек серебра, такой чужой здесь, будет лежать на его груди, согреваясь его теплом. Станет частью его пейзажа. Но он спрятал его. Сделал личным, интимным, но скрытым от глаз. И в этой скрытности внезапно оказалось что-то более личное, чем демонстрация. Тайна, доверенная мне.

– Спасибо, – пробормотал он, не глядя на меня. И тут же, чтобы разрядить ситуацию, добавил: – Держись ближе. Если потеряешь меня из виду – стой на месте и кричи. Не иди на голос, если тебя будут звать. Особенно если это будет мой голос.

Он вошёл в туман первым, и белизна поглотила его за два шага. Я сделала глубокий вдох, потрогала тёплую шерсть Булочки на плече для храбрости и шагнула следом.

Холод обнял меня, пробирая до костей. Видимость упала до нуля. Я видела только спину Кая в полуметре перед собой, да и то расплывчатым силуэтом. Звуки приглушились, будто нас завернули в вату. И запах… запах стал гуще, сложнее. Сквозь сладковатую гниль пробивались другие ноты: запах свежеиспечённого хлеба (как у булочной у моего старого дома), аромат дождя на асфальте, запах маминых духов, который я не чувствовала уже лет десять.

– Не вдыхай глубоко, – предупредил голос Кая, звучащий неестественно близко. – Ароматы – первая ловушка. Они цепляются за память.

Я задержала дыхание, стараясь дышать ртом. Мы шли медленно, почти на ощупь. Туман колыхался, и в нём начали проступать силуэты. Неясные, лишённые деталей. Тень дерева, которого тут не могло быть. Очертания здания с земной архитектурой. Они появлялись и таяли, как мираж.

Потом послышались звуки. Детский смех. Где-то справа. Он был таким настоящим, таким беззаботным… Моё сердце сжалось от ностальгии по чему-то, чего у меня никогда не было. Я невольно повернула голову.

– Не смотри! – его рука схватила меня за локоть, грубо дёрнула назад. – Это не настоящее. Это отголосок чьей-то потерянной радости. Если пойдёшь на него – ты сама станешь таким же отголоском.

Я кивнула, благодарная за его железную хватку. Мы шли дальше. Силуэты становились отчётливее. Я видела сцену пикника – луников, смеющихся, передающих друг другу светящиеся фрукты. Но их лица были размыты, а смех, долетавший до нас, оборвался на высокой ноте, словно плёнку порвали. От этого зрелища оставалось только щемящее чувство утраты. Внутри всё сжималось в холодный комок. Это было хуже, чем страх. Это было безжалостное напоминание о том, что всё прекрасное – временно. Что даже счастье, попавшее сюда, становится памятником самому себе. Я шла, уставившись в спину Кая, в этот единственный твёрдый квадратик ткани в море белой пустоты, и цеплялась за него взглядом, как за спасательный круг. Его плечи под курткой напряжённо двигались при каждом шаге. Он был здесь. Реальный. И этот холодный металл браслета на моём запястье, дань его предусмотрительности, вдруг стал не барьером, а связью. Той самой нитью, которая не давала мне потеряться.

И вдруг туман перед Каем сгустился, заколебался, приняв новые формы. Воздух наполнился знакомым запахом – дымом, маслом, горячим металлом. Мастерская.

Кай замер как вкопанный. Его спина напряглась до предела. Даже сквозь толщу куртки я увидела, как сцепились мышцы на его шее.

– Нет… – вырвалось у него, шёпот, полный такого чистого ужаса, что у меня по спине побежали мурашки.

Я увидела, как в тумане вырисовывается фигура – высокий уморик с добрым, уставшим лицом, в кожаном фартуке. Он что-то мастерил у горна, и его губы шевелились, словно что-то напевая. Это было так ярко, так реально, так насыщено деталями – потёртость на фартуке, блеск инструмента в руке, добрые морщинки у глаз, – что на секунду и мой разум дрогнул, готовый поверить.

Кай стоял, не двигаясь, его дыхание стало частым, прерывистым. Он смотрел на эту иллюзию, и в его глазах, которые я видела в профиль, было не пустота, а настоящее, живое мучение. Он был там. Снова там. В том самом дне, который никогда для него не кончался. Его рука, та самая, что только что грубо дёрнула меня за локоть, безвольно повисла вдоль тела. Пальцы судорожно сжимались и разжимались. Он терял опору. Туман пожирал его изнутри, и он даже не пытался сопротивляться.

Я не думала. Я просто действовала. Я шагнула вперёд, встала между ним и видением, повернулась к нему спиной, чувствуя, как холод тумана тут же сменился теплом его тела всего в сантиметре от меня. Я заслоняла его от кошмара. Моя спина ощущала каждое напряжение его мышц, каждый прерывистый вдох, который обжигал мне шею.

– Не смотри, – сказала я твёрдо, глядя прямо в его широкие, полные ужаса глаза. – Это не настоящее.

Я взяла его лицо в свои ладони, заставляя смотреть на себя, а не на призрак его наставника. Его кожа была холодной и влажной, будто он только что вышел из ледяной воды. Под моими пальцами чувствовалась лёгкая дрожь мышц щёк. И в этом прикосновении, рождённом отчаянием, вдруг вспыхнуло что-то иное. Нежность. Желание согреть, растереть эти ледяные скулы, пока в них снова не появится краска жизни.

– Я здесь, – сказала я, вкладывая в слова всю силу, на какую была способна. – Я настоящая. Смотри на меня.

Его взгляд метнулся, пытаясь зацепиться за моё лице, ускользнуть обратно к иллюзии. Его руки дрожали. Он был на грани. В его дыхании послышался хрип.

– Кай! – я назвала его по имени впервые, резко, отсекая все другие звуки. – Здесь и сейчас. Со мной. Дыши.

Он захрипел, его веки дрогнули. Потом он закрыл глаза, судорожно глотнул воздух и прижал свои большие, сильные ладони сверху к моим рукам, всё ещё лежащим на его щеках. Он держался за них, как утопающий за соломинку, впиваясь пальцами так, что стало больно. Но в этой боли была и странная сладость. Это был не захват пленника. Это был жадный, отчаянный контакт, в котором стирались границы – где заканчиваюсь я и начинается он. Его боль текла в мои ладони, а моё тепло – в его кожу. Мы дышали одним воздухом, и в нём пахло уже не дымом кошмара, а смесью его потного страха, моей дрожи и чем-то острым, первобытным, что возникало в щели между нашими телами.

Мы стояли так, лоб к лбу, его тяжёлое, сдавленное дыхание смешивалось с моим. Я чувствовала, как бьётся его сердце – бешено, отчаянно, ударяя где-то в основании его горла, куда я прижималась своим лбом. Иллюзия позади нас дрогнула, поплыла и рассыпалась на клочья тумана. Запах дыма и металла исчез, снова сменившись сладковатой гнилью.

Он открыл глаза. Наши лица были так близко, что я видела каждый золотистый ободок вокруг его зрачков, каждую мельчайшую трещинку сухости на его губах. Они были по-прежнему полны боли, но теперь в них была и ясность. Смущение. И что-то ещё, что я не могла определить – не просто признание, а вопросительный шок. Взгляд, который скользнул с моих глаз на губы, задержался там на долю секунды дольше приличия, и только потом вернулся обратно.