Читать книгу "Плохие девочки попадают в Рай"

Хотя он слишком любит меня, чтобы полностью утратить контроль над собой, чтобы вцепиться рукой в мои волосы, насаживая горлом на свой член, или оттрахать так, чтобы я потом неделю ходить не могла. Ни по комнате, ни тем более по универу. Мне ни разу не удалось его на это спровоцировать, а когда я говорю об этом прямо, у него становится лицо, как у сиделки в психушке. Иными словами, с Никитосом я эту тему больше не пробиваю. Тем более что желающие находятся и без него.

Сейчас я смотрю на его потерянную физиономию и понимаю, что действительно убивает, что это не просто слова. Я это вижу, и мне скучно.

– Ты обедать собирался, – говорю я насмешливо, глядя на разбросанную по полу посуду, часть из которой даже уцелела. Запахиваю халат и иду к холодильнику, зная, что ответа не дождусь. Он сейчас чувствует себя ублюдком, и это его святое право.

Глава 3

Диана

На лекциях мне всегда хочется спать. Что я и делаю, расположившись на последнем ряду. Сквозь монотонный стук дождевых капель по стёклам, который ещё больше навевает сон, сквозь полудрему доносятся отрывочные фразы:

«Здесь и далее…»

«… адаптации базовой модели анализа безубыточности».

«Переменные затраты также можно оценить в процентах от объема продаж…»

Как можно запихнуть столько посторонних предметов в обучение на юриста? Ума не приложу. Если бы программу составляла я, там все было бы по существу. Хотя мне и по существу скучно. Отец предлагал мне учиться за границей, но я отказалась. Сейчас вот думаю: почему?

На этой мысли и засыпаю, а просыпаюсь ближе к концу пары, устраиваюсь поудобнее, положив голову на руки. Крекер продолжает вещать свою финансовую муть, а я смотрю на Пуговку. Крекер – это наш препод, получивший своё прозвище за то, что у него постоянно что-то хрустит. Возможно, скрипучие ботинки – это несчастный случай, но скрипучая кожаная куртка, с которой остатки кожи осыпаются – это уже диагноз. А ещё по теории Вселенской Гармонии ему уже давно пора рассыпаться от старости, а не лекции читать.

Я молчу про очки.

Пуговка – это узаконенный вариант спортсменки, комсомолки, но, к сожалению, отнюдь не красавицы по аналогии с баяном из советского прошлого моих родителей. Роста в ней полтора метра в прыжке с цилиндром, пухленькая, но при этом абсолютно лишена сисек и задницы. Меня всегда интересовало, как живут такие люди, у которых кроме общественных заданий и учебы в жизни только постеры полуголых мужиков, Бриджертоны и сопливые книжки про любовь.

Сидит, с сосредоточенной мордочкой что-то строчит. Даже не на планшете, в обычной тетрадке.

Я достаю айфон и пишу:

«Если бы ты была Пуговицей, ты бы повесилась, застрелилась или утопилась?»

После чего отправляю Ники, которая сидит со своим парнем через два ряда от меня. Она смотрит на дисплей, улыбается уголком губ и пишет:

«Я бы просто не рождалась».

«Экономия в чистом виде», – отвечаю я.

«Времени и человеческих ресурсов», – подтверждает Ники, после чего поворачивается к Макару, он явно занят тем, что шарит у неё под юбкой.

Я пользуюсь моментом, делаю скрин и отправляю нашу переписку в общий чат группы.

Сейчас мне очень скучно, а реакция этой девицы может стать хотя бы отчасти забавной.

Вариант не бей лежачего – туфельки испачкаешь, это не про меня.

– Пуговица! – шепчу еле слышно. – Там про тебя в чате новости.

На меня оборачивается сидящий впереди наш отличник Антон Роговцев по прозвищу Куколд, но под моим взглядом тут же отворачивается. Пуговка открывает чат, читает, роняет ручку, краснеет. Заметно краснеет – даже уши. Наклоняется за ручкой, и я по её лицу вижу, что вот-вот заплачет.

Я тут же теряю к ней всякий интерес, погружаясь в свои мысли о том, чем и кем занять вечер. Никитос сегодня трудится в ночную смену. Ему гордость не позволяет не работать, хотя денег моего папочки с лихвой хватило бы, даже если бы мы жили втроем.

Звонок звенит, и однокурсники превращаются в растревоженных пчел. Все собираются, мгновенно срываются со своих мест, поэтому задание на дом Крекер выдаёт уже полупустой аудитории.

Мне в глаза почему-то бросается фраза «… инвестированный капитал» изо всего множества пунктов, что старикан старательно выводит на доске. Интересно, почему?..

Ники, которую Пуговка на выходе из аудитории награждает преисполненным гордости взглядом и с видом оскорбленного достоинства удаляется, смотрит на меня и насмешливо спрашивает:

– Астахова, тебе заняться больше нечем, как над лузерами прикалываться?

Разве мне нечем заняться?

Если только совсем чуть-чуть.

– Обиженные жизнью обычно издеваются надо всеми самим фактом своего существования. Поэтому я просто восстанавливаю вселенскую справедливость.

– Не хочешь волонтером к черепашкам поехать?

Ники тоже за словом в карман не лезет, на этом мы с ней и сошлись. Ну и на том, что она тоже кладет на приличия и мнение окружающих большой и толстый. В частности, она почти сбежала волонтером к этим самым черепашкам на остров, куда они приходят откладывать яйца. Исключительно чтобы позлить отца, но ее перехватили в аэропорту и вернули. В универ.

– Подумаю, Ромашка, – отвечаю в тон ей. – А ты опять билеты купила?

Ники ухмыляется, хотя терпеть не может это «Ромашка». Оно ей досталось за внешность: если я могу быть милой в исключительных ситуациях, то она так выглядит всегда. Миниатюрная блондинка с беби-фейс, плюс еще короткая стрижка… Мечта любого папика просто. Не липнут они к ней исключительно потому, что ее отец любому папику за свою дочу оторвет папское достоинство. Он у нее тоже из высшей лиги.

– Не связывайся с Ди, – советует Макар. – Она не в настроении.

Я приподнимаю брови и снова на глаза попадается «инвестированный капитал».

В этот момент в памяти всплывает лицо Шмелёва. Вот кто на самом деле заслуживает внимания. Шикарный мужик, просто шикарный.

Улыбаюсь Ники, подмигиваю ее парню и говорю:

– С моим настроением все окей. Ты даже не представляешь, насколько.

Кажется, я нашла, чем мне заняться в ближайшее время.

А точнее, кем. Но это уже только моё дело.

Андрей

Рабочий день закончился несколько часов назад. Я люблю это время, потому что для меня основная работа начинается после четырёх – по окончании всех совещаний, переговоров, встреч и решения текущих вопросов.

Джина любит смотреть, как я работаю – мне это абсолютно не мешает, а ей нравится. На каком-то этапе, когда глаза устают от искусственного света, я отрываюсь от монитора и смотрю на неё: застывшую изваянием в кресле напротив.

Я отслеживаю каждое её движение – подсознательно, и даже не сразу отдаю себе отчёт в том, насколько мне знаком каждый жест. Я изучал и исследовал эту женщину всё время с того самого дня, как увидел впервые. За пять лет знакомства мы не продвинулись в наших отношениях от постели ни на шаг – по обоюдному желанию, и никто из нас ни разу об этом не пожалел.

Я смотрю на её тонкие пальцы, сжимающие сигарету, потом перевожу взгляд на губы: такие же тонкие, плотно сжатые. Прямой, острый нос, светло-серые глаза, которые не становятся теплее, когда я встречаюсь с ней взглядом. Волосы уложены каждый раз одинаково, строгие офисные локоны, естественный блонд. В этом весь её образ: защитная мембрана, постороннему кажущаяся бронёй. Для человека, не знающего Джину так, как её знаю я, может показаться, что он имеет дело с безэмоциональной, жёсткой черствой бабой с яйцами, привыкшей подчинять и управлять. Я один из немногих, кто видел Джину Росс настоящей, и могу сказать, что она из тех людей, встреча с которыми оставляет неизгладимый след в твоей жизни.

Большинство окружающих нас можно прочесть, как открытую книгу. Пролог: причина появления перед тобой, первая глава – привычки и пристрастия, вторая – скрытые мотивы, третья – истинная цель и истинное лицо. Дальше листать имеет смысл только любителям сериалов. Джина был из тех, кого прочесть невозможно. Электронный вариант документов под грифом «Совершенно секретно». Файл зашифрован и закодирован – задачка не из простых даже для хакера с мировым именем. У меня не было мирового имени, хотя стаж по препарированию человеческих душ накапал приличный.

У меня была внешность, амбиции и пикантное прошлое. На этом Джина Росс – женщина-ловушка, попалась сама.

Когда я увидел её впервые, мне показалось, что мы не сработаемся – несмотря на то, что именно Джина настояла на моём приёме на работу. Моя новая CEO была резкой и жёсткой. Не только в решениях и общении, но и внешне: казалось, она вся состоит из острых углов и прямых линий. В ней не было внешней привлекательности, но было «что-то ещё», что мне на тот момент оказалось недоступно. Позднее я осознал, что именно это «что-то ещё» заставляло людей подсознательно тянуться к ней несмотря на тот барьер, который она воздвигла вокруг себя. В первый год нашего знакомства мне, как и всем прочим, показывали исключительно безупречную стену английской вежливой отстранённости – от мира в целом и от каждого в отдельности, пробиться через которую не представлялось возможным. Я не стремился стать к ней ближе, и на фоне всех, кто планировал и пытался приблизиться к Джи, оказался в выигрышном положении. Росс дважды обратила на меня внимание: первый раз – при приёме на работу, второй – когда осознала, что я не собираюсь развивать свою карьеру через её постель.

– Почему ты не хочешь уехать? – спрашивает она меня, затягиваясь и выпуская тонкую струйку дыма, которая мгновенно тает.

– Я родился в этом городе. Меня всё устраивает, – пожимаю плечами я.

– Понимаю, – произносит она, но по глазам вижу, что не понимает. Если я это вижу, значит действительно не понимает.

– Джина, – говорю я, – это сложно объяснить.

Будь на твоём месте кто угодно другой, я не стал бы говорить даже этого. Тебе я хотел бы объяснить.

Но я не стану.

– Знаю, – говорит Росс.

Молчу и тем самым соглашаюсь со всем, что было сказано ранее. Подвожу черту. Странный разговор: от начала и до конца странный. Вот что бывает, если свести в одной комнате англичанку и русского, которых четыре года связывала постель на фоне деловых отношений.

Мне потребуется время, чтобы привыкнуть к её отсутствию в моей жизни.

– Какие у тебя планы на Рождество? – интересуется Джина.

– Отдохнуть, – честно признаюсь я. Правда, в настоящий момент я ещё не представляю, насколько возможна реализация подобных планов.

– Как насчёт совместного отдыха?

– Планируешь познакомить меня с красотами Брайтона?

Я отдаю себе отчёт в том, что отвечаю вопросом на вопрос.

Удивлён ли я?

Пожалуй, нет.

Джина улыбается. Это нечто особенное – видеть улыбку на её обычно безэмоциональном, непроницаемом лице.

– Рассчитывала познакомить тебя с красотами Швейцарии, Андрей. Красота гор этой страны не сравнится ни с чем.

Мне нравится её акцент. Но значительно больше мне нравится, как она произносит моё имя.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Понимаю. Твоя семья…

Снова это отстранённое выражение лица, и я ловлю себя на том, что раздражён.

– Нет, не понимаешь, – перебиваю я, и получается слишком резко, – Ирина и Сергей в декабре полетят в Дубай. К тебе и ко мне это не имеет никакого отношения. Всё заканчивается, когда ты поднимаешься на борт самолёта.

– Хочешь, я останусь? – спрашивает Росс.

Она не понимает потому, что не хочет понимать. Как и любой человек. Не слышит не тот, у кого плохой слух, а тот, кто не хочет знать.

Джина не хочет остановиться, за неё это сделаю я.

– Не хочу, – отвечаю коротко, – дело не в твоём отъезде. Дело во мне.

Дело в том, что мы стали слишком близки друг к другу, а мне это совершенно не нужно. Никогда не будет нужно. Ни с кем.

Какое-то время в кабинете царит тишина – такая, что я слышу едва уловимый шум кулера в приемной. Джина курит и молчит, а я возвращаюсь к работе. Новый проект я планирую контролировать лично – по крайней мере, первое время. Листаю аналитику, ни на мгновение не забывая о присутствии Росс в моём кабинете. Сколько времени проходит до того, как она решает заявить о себе, я не знаю.

– Ты жестокий человек, Андрей, – произносит она, – и умеешь делать больно.

Эта Америка для меня открыта давно.

– Если бы тебе это не нравилось, – замечаю я, – тебя бы здесь не было.

– Тебя тоже, – коротко отвечает Росс, поднимается и отходит к окну.

– Справедливо.

Разговор окончен. Этот разговор. Мне кажется, что это один из тех логичных финалов в отношениях, о которых потом приятно вспоминать. Потому что всё, что будет после – лишнее. На мой взгляд, этот разговор уже лишний.

В любом случае, у нас с ней есть ещё месяц, и я этому рад. Полагаю, она тоже.

Глава 4

Диана

Как выяснилось, за тот случай с отцовским юбилеем Никита ни на шутку на меня разозлился. Во-первых, за то, что я припёрлась в полукоматозном состоянии, а во-вторых, за то, что я заставила его отыметь меня на кухонном столе, после чего свалила в неизвестном для него направлении, не сказав ни слова. Практически на весь день.

Выяснилось это не сразу, а в течение нескольких дней, что вполне в характере Мелехова. Всё это время он негатив в себе перемалывал, культивировал и молчал. Это его стиль: довести себя на медленном огне до кипения, после чего он взрывается, и мы начинаем орать друг на друга, как пара в олдскульном итальянском кино. Потом расходимся недели на две. В этот раз я предпочла скандалу игнор его претензий, оставила Никитоса дома подумать над своим поведением и пошла прогуляться на ночь глядя.

Я бродила по улицам, полностью увлечённая мыслями об интересующем меня объекте. Незримый Шмелёв со своим парфюмом шёл за мной по пятам, прочно зафиксировав запоминающийся образ на уровне подкорки. В вечер папочкиного юбилея мой разум был далек от реальности, но я могла поклясться, что наш поцелуй продлился чуть дольше, чем если бы я целовала того, кого от меня на самом деле тошнит. А значит, этим однозначно стоило заняться. Я уже не раз думала, как мне побыстрее дотянуться до вышеозначенного Андрея Николаевича. Рисовался всего один реальный вариант: только через моего папашу, читай через мой труп.

Меня осенило, когда по улице мимо прошла парочка: накачанный мужик и блондинка в лабутенах, повисшая у него на руке. Вышло практически как с голым Архимедом в общественной бане, когда он погрузил своё бренное тело в воду за вычетом того, что на мне была одежда, и вопль «Эврика» не состоялся.

Вместо этого я вытащила мобильник и набрала номер Олега Пашковского.

– Сильно занят? – поинтересовалась я, когда он ответил на звонок.

– Для тебя свободен.

– Я буду в кофейне рядом с домом.

Он приехал через полчаса, к тому моменту я уже сделала заказ и ела кусок трехэтажного торта, запивая его томатным соком. Томатный сок – это здоровье. Кто говорит, что я себя не берегу, пусть утрётся.

– Стильно выглядишь, – сказал он, усаживаясь рядом со мной за столик.

– Я всегда так выгляжу, – отрезала я.

Что есть то есть, я и в кроссовках с толстовками умею выглядеть как звезда, и в вечерних платьях в пол. Которые, к слову сказать, ненавижу.

К тому же самому слову сказать, Олег – один из папочкиных телохранителей и особо доверенное лицо, его правая рука и левая нога. Личный помощник помимо всего прочего. Именно так мы с ним и познакомились. Ему тоже хватило сомнительного счастья извлечения Дианы из ночных и тематических клубов, и из квартир в самых разных частях города, общения с родителями моих друзей и извинений за моё плохое поведение. Трахаться мы начали после того, как я вывалилась из родительского гнезда – около года назад. В последнее время наши встречи становились всё более редкими, и от этого более значимыми – для него.

В то время, когда у нас всё только начиналось, Пашковский был в моём вкусе – высоченный, накачанный, сильный. Через несколько месяцев качки вышли из моей моды, а Олег остался. Как-то так получилось. У него жена и две дочки, а я – для души. У меня для души типа Никита, а Олег – для тела.

Правда, всё это не то. Хватает на раз-два, потом опять меня бросает в крайности.

– Как дела-то? – интересуется он – чисто из вежливости, разумеется. Ему до моих дел – так же как и мне до его: от пизды до члена.

– Всё отлично, – говорю я, – а твои?

– Мои ещё лучше.

Подходит официантка, Олег заказывает какого-то невероятного размера бургер, единственный в меню, ещё какую-то хрень – я не прислушиваюсь. Жена в отъезде, не иначе. Детёныши у бабушки с дедушкой на блинчиках и кашках. Чисто семейный экстаз.

– Слушай, – ненавязчиво интересуюсь я, когда он достаёт нераспечатанную пачку сигарет в поисках чего-то в кармане, – тебе о чём-нибудь говорит фамилия Шмелёв?

Олег внимательно смотрит на меня, но я невозмутимо уплетаю торт. Тоже мне, физиономист.

Пашковский думает: судя по выражению лица, в его черепной коробке происходят сложные мыслительные процессы, замешанные на логических вычислениях и аналитике. Потом изрекает:

– Зачем тебе, Ди?

Умница, Олег. Зачем же думать, когда можно спросить?

Тем более что я скрывать ничего не собираюсь. Отпиваю сок, облизываю губы и поднимаю на него вполне однозначный взгляд.

– Надо.

Никакой конкретики, но для Олега более чем понятно: он меня видит – этого вполне достаточно. Он качает головой, широко ухмыляется.

– Зубки обломать не боишься?

Я ухмыляюсь в ответ:

– Не-а.

Он вдруг становится серьёзным. Хмурится, достаёт зажигалку, явно собираясь слинять покурить и соскочить с темы.

– Давай, рассказывай. Что за дела у них с папочкой? Что он за хрен с горы? – Я слегка подаюсь вперёд, облокотившись на стол, и нетерпеливо верчу в руках пустой стакан из-под сока. Хрупкий. Чуть сильнее сожмёшь – разлетится осколками, но и рукам мало не покажется.

– Представитель инвестора, второе лицо в компании. Директор по развитию корпоративного бизнеса, – говорит Олег.

– Вау, – выдаю я с такими фальшиво-восхищёнными интонациями, что он морщится, – мощно. Ну же, Олежек, делись дальше? То, что ты рассказываешь, и так можно в сети прочитать.

– По всей видимости, Шмелёв скоро станет генеральным управляющим филиала в нашем городе. Именно поэтому твой отец очень заинтересован в том, чтобы наладить с ним личный контакт.

– Я тоже, – прыснула я, – очень личный. Может, подкинуть папочке идею дружить семьями? И не только дружить…

Он смотрит на меня мрачно – сразу видно: юмора не оценил.

– А что с предыдущим первым лицом стало? – интересуюсь я.

– Иностранка, – пожал плечами Пашковский, – домой собралась.

Я ныряю в айфон быстрее, чем Олег успевает икнуть, через пару минут уже уже знаю все о Джине Росс. Или почти все. К тому моменту, как он возвращается, пропахший крепким сигаретным дымом, я интересуюсь:

– Они спали?

– Что? – хмурится Олег.

– Росс и Шмелев. Через постель поднялся или сам? Ты же знаешь о нем все. Или почти все.

Если мой папочка кем-то интересуется, он выяснит о нём каждую маленькую и на первый взгляд незначительную деталь, вплоть до дня рождения любимой кошки.

– Что именно ты хочешь знать?

– Что-то интересное. Пикантное. Необычное. – Заглядываю Пашковскому в глаза, как собачка Павлова на третьей стадии опытов. – Ну или я сама поищу. Только дольше получится и проблем огребу по самое не балуйся.

– Не сомневаюсь, – вздыхает он, – почему тебе спокойно не живётся?

– Хэзэ, – отвечаю я. – Может, мне просто скучно.

Мне и правда скучно жить. Временами скучно, временами никак. Вот и развлекаюсь, как придётся.

Олег смотрит на меня в упор.

– Пришлю тебе инфу. Все, что есть.

– Ты прелесть. – Облизываю ложечку от торта и смотрю ему в глаза, отвечаю прямым взглядом навылет. – Спасибо, Олежка.

– Сучка ты, Ди, – говорит Пашковский, и в голосе его я слышу безразличие. – Используешь людей и выбрасываешь на свалку, как ненужный хлам.

– Сучка, – насмешливо соглашаюсь я, – а ты меня трахаешь. В итоге ты у нас кто?

– Была б ты парнем, я бы тебе врезал.

– Не сомневаюсь, – трогаю его бицепс, ухмыляюсь.

– И воспитанием твоим не помешает заняться.

– О да, – улыбаюсь еще шире. – Можем заняться моим воспитанием прямо сейчас.

После того, как наш типа ужин заканчивается, Олег звонит риэлтору, занимающемуся посуточной арендой. Спустя полчаса у нас на руках уже ключи, а мы сами в квартире. Сегодня секс с Олегом – это спланированный акт мести Никитосу. Нефиг было характер показывать, меня с этого бомбит люто. Мы с Пашковским никогда не осторожничаем: он любит АС, и растраханной задницей дело не ограничивается. На бёдрах остаются синяки от его пальцев, ходить потом пару часов вообще затруднительно, но оно того стоит. На время секса.

После я валяюсь на кровати, разглядывая потолок и прислушиваясь к шуму воды, доносящемуся из ванной. Мне настолько наплевать на всё, что будет дальше, что становится тошно. Мерзкое состояние, от которого никуда не сбежишь. Я знаю, что в ближайшей перспективе предстоящее развлечение: этот огнеупорный красавчик Шмелёв, но сейчас даже это не радует. Что из этого может получиться? Секс на один-два раза, после чего он мне надоест и перейдёт в разряд «было-было-заебало». Хотя сам процесс и результат – поиметь такого, как мой папочка, может оказаться достаточно увлекательным.

Олег выходит из ванной, даже не потрудившись обернуть бёдра полотенцем. Он от себя прётся – считает, есть на что посмотреть. Вообще-то есть. Но иногда насмотришься на все достоинства по самое не хочу – блевать тянет.

– Ты домой не собираешься что ли? – спрашивает он насмешливо, потом обводит взглядом комнату. – Вали в душ давай.

– А поцеловать, – вытягиваю губы трубочкой.

Пашковский вопросительно смотрит на меня.

– Как в том анекдоте, – поясняю снисходительно, как препод лузеру, не успевшему списать на экзамене.

– В каком?

– На ферме идет искусственное осеменение коров. Ветеринар закончил, садится в тачку, но проехать не может. Коровы его окружили, мычат. Тогда он открывает окно и орет: «Пошли нахуй отсюда!» – А одна из коров делает большие грустные глаза и говорит: «А поцеловать?»

Олег качает головой, после чего удаляется в направлении коридора, а я кричу ему вслед:

– Оставь мне ключи, я здесь переночую!

Нет ни малейшего желания возвращаться домой на разборки с Мелеховым. Лучше перенести это на завтра – по крайней мере, завтра мы не пошлём друг друга совсем, если он начнёт выступать. Сегодня мы к этому были близки как никогда: не представляю, что будет со мной, если Никитос свалит. Правда, что будет с ним, если он останется, я тоже не знаю.

Диана

В приемную Шмелёва я позвонила на следующий же день, представилась папочкиным секретарем и поинтересовалась, когда у Шмелёва есть свободное окно для встречи. По голосу мне не показалось, что я разговариваю с современной секретаршей, стёршей немало пиджаков и рубашек на офисном столе. Скорее, сразу представилась лучшая версия нашей Пуговки – такая себе Золушка двадцать первого века. Лучшая в плане внешности – по крайней мере, я искренне надеялась на то, что у Шмелёва хороший вкус.

Теперь для реализации моего гениального по своей простоте плана оставалось только ждать. Единственное, что омрачало радость от предстоящего – так это то самое ожидание и разговор с Никитосом. Я вчера перебесилась и искренне надеялась, что он тоже. Хотя последнее далеко не факт. Вполне возможно, что я приду к тому же, от чего ушла, а это не есть гуд.

Есть такая штука: одиночество, так вот, когда знаешь, что тебе есть к кому возвращаться – уже как-то приятнее. Разумеется, это иллюзия – и ничего больше, но с этой иллюзией можно прожить какое-то время вдвоём. Пока тому, кто её поддерживает, совсем хреново не станет.

Я не скажу, что сильно расстроюсь, оставшись в гордом одиночестве, но знаю наверняка: если он уйдёт мне станет совсем чуточку – паршивее.

Как я и предполагала, вернулась я значительно позже него. Для меня полночь – время детское. Мелехов сидел на кухне, ждал меня и выглядел абсолютно спокойным. Впрочем, его внешнее спокойствие – плохой признак. Если бы он встретил меня у дверей и сходу начал орать, было бы проще.

– Привет, – сказала я, как ни в чём не бывало, искренне и от всей души надеясь, что пронесёт.

Не пронесло.

– Как обычно? – поинтересовался мой бойфренд, и в голосе его я уловила очень нехорошие нотки.

– Убейся об стену, – посоветовала я и пошла в спальню, чтобы раздеться.

Что за идиотская привычка? Он же прекрасно знает, что в наших отношениях ничего не изменится, равно как и то, что для него это ничего не меняет. Какого хрена всё портить?

Я трахалась, трахаюсь и буду трахаться на стороне – столько, сколько мне надо и тогда, когда мне надо. Я пью, курю, иногда балуюсь травкой. Я посещаю тематические клубы и делаю то, что мне нравится, несмотря на то, как к этому относится он. Но это ровным счётом ничего не значит. Потому что возвращаюсь я всегда к нему.

В гостиной я первым делом направилась к бару и соорудила себе коктейль «Трахни мозг» собственного изобретения. Иными словами, влила туда всё самое крепкое, что только имелось в наличии. Потом вспомнила, что лёд в холодильнике, холодильник на кухне, а ещё на кухне Никитос. Выругавшись, я направилась туда, по ходу действия врубая музыкальный канал на полную громкость. Пусть лучше соседи слушают Моргенштерна, чем наш мат и грохот ломающейся мебели, когда мы выясняем отношения.

Всё прошло почти хорошо. Я успела бросить лёд в бокал и уже направлялась обратно в гостиную, но по дороге не удержалась от ехидного:

– Бросай меланхолию, Принцесса, пойдём трахаться.

– Блядь, – сказал Никита, даже не оборачиваясь.

Это было брошено не в пустоту, а именно в мой адрес. В тот момент он мыл посуду: ему повезло, что я держала в руках бокал и пару секунд искала место, куда бы его пристроить, чтобы коктейль уцелел. За это время мой бойфренд успел поставить тарелку на полку. Потому что в следующий момент я развернула его лицом к себе и от души вмазала ему по физиономии. Не бабской истеричной пощечиной, а по-мужски, кулаком в лицо.

В глазах у него мелькнуло какое-то совсем бешеное выражение – перед тем, как он схватил меня за плечи и швырнул к стене. Я ударилась головой, и перед глазами запорхали разноцветные Никитосики.

– С-с-сука, – процедила я на выдохе. Больно было так, что на мгновение перехватило дыхание, а сфокусировать взгляд в ближайшие полминуты и размазать по его смазливой физиономии его же праведную ярость не представлялось возможным в принципе. Но так хотелось…

– Я сука?! – прошипел он, шагая ко мне, хватая за волосы и резко запрокидывая голову так, что у меня перед глазами под светомузыку аффекта заплясали искры всех цветов и размеров. – Ничего не путаешь?! Кто у нас любитель раздвигать ноги передо всеми?

Прежде чем я успеваю сказать что-то в ответ, меня резко разворачивают мордой в стену – и на этом у меня начинается истерический ржач. Я хохочу так, что у меня сводит судорогой живот и срывается дыхание – на сей раз уже от смеха.

– Сука, – слышу я за спиной Никиткин голос, и могу поклясться, что в нём помимо ярости присутствует ещё и страх. Причём по процентному соотношению первое явно проигрывает второму. Ещё бы – до него понемногу начинает доходить, что он только что почти сделал. От этого мне становится ещё веселее.

– Да-а-а-а! – слова с трудом прорываются сквозь смех, – да, да, да-а-а, называй меня своей сучкой!

Судя по тому, с каким выражением лица он смотрел на меня, когда я развернулась, я была права на все сто процентов, исключая всевозможные погрешности. Хорошо хоть не стал помогать от стены отлепиться – за это я бы его убила на месте.

Откуда только такие, как он, в наше время берутся, а?..

Я не стала разубеждать его в том, что ему стоит сделать себе харакири по поводу всего произошедшего, с удовлетворённой ухмылкой отметив нехилый кровоподтёк у него на скуле. Пусть помучается – может, в следующий раз ему не захочется себя грузить тем, что я есть на самом деле и как с этим бороться. Спасение плохих девочек дело рук самих плохих девочек, а не хороших мальчиков – в этом я свято уверена. Если, конечно, для меня есть что-то святое в этом мире.

Я валялась на диване, смотрела какую-то мозговыносящую муть и пила коктейльчик. Третий – по тому же самому рецепту. Если второй ещё напрягал своей неохлаждённостью, то третий прекрасно пошёл и безо льда. По мере того, как мне хорошело, из головы испарялись все мысли кроме вполне определённых. Какого хрена Мелехов страдает высокой моралью там, на кухне, когда должен наслаждаться её отсутствием на мне?!

Напомнив себе о том, что я оставила его там мучиться в назидание, я потащилась в душ, искренне надеясь на то, что когда выйду из него, Никитка уже будет готов. Смотрю в зеркало, разглядывая синяки на плечах, и мысленно вспоминаю своего бойфренда последними словами. Потом перехожу от ругательств в пустоту к водным процедурам.

На периферии сознания снова возникает образ Шмелёва: настолько реальный, насколько это возможно в принципе. Я стою в душевой кабине, подставляя лицо упругим струям горячей воды и представляю, что мы могли бы делать здесь вдвоём.

Ну вот какого хуя у него такая запоминающая внешность?!

Рука автоматически скользит между ног – впрочем, сейчас мне особо и помогать себе не приходится – я уже все мокрая. Мне хватает всего пары минут под затягивающим взглядом тёмно-синих глаз гребаного брюнета с голливудской внешностью – это кажется почти реальным. Когда я представляю, как он резко разворачивает меня лицом к стене и берёт – без предупреждения, без подготовки, проникая на всю длину резкими, глубокими толчками, и как я ору от боли и от наслаждения, от этого ощущения его во мне, низ живота сводит сладкими судорогами. Содрогаясь, я бессильно цепляюсь пальцами за стену и сползаю на пол душевой кабины. Через несколько минут блаженной прострации ловлю себя на мысли, что фига с два я буду ждать назначенного дня встречи. Импровизация – это наше все. Завтра же поеду к нему в офис.

Выходя из душевой кабины, я едва держусь на ногах – во-первых, коктейль оправдывает ожидаемый эффект, во-вторых, такого оргазма я не ловила уже давно. И это только при ментальном, так сказать, участии Шмелёва. Что же в реальности-то будет?

Усмехаясь, я заворачиваюсь в полотенце, выползаю в спальню, где падаю на кровать поверх покрывала и закрываю глаза. Я чётко знаю, что мне надо разобрать постель, лечь под одеяло, но меня так выносит и настолько хорошо – в этом нереальном мире, что шевелиться нет ни малейшего желания.

Слышу шаги – в спальне нарисовался Никитка. Именно он делает всё то, что мне так лень – осторожно стягивает покрывало с одной стороны кровати, укладывая меня в постель и закутывая в одеяло.

Я приоткрываю один глаз и гордо заявляю:

– А я не сплю!

Мне кажется, что даже в темноте я вижу, как он краснеет.