Читать книгу "Игра и грани"

Марина Серова
Игра и грани

© Серова М. С., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1

Три месяца. Девяносто два дня, если быть дотошной – а я всегда была дотошной, – длится мой личный эксперимент по добровольному затворничеству. Свое последнее дело я закрыла аккурат к Новому году, сделав тем самым клиенту отличный подарок – вернула из небытия его украденные криптоактивы и самоуважение. А потом случилась зима. И календарная, и моя личная, внутренняя. Та, что пришла не с первым снегом, а с первым утренним осознанием того, что сегодня раскрывать абсолютно нечего. Ну, кроме банки с дорогим кофе, которую я вскрыла с торжественностью, достойной куда лучшего применения.

Вот уже три месяца я сижу в своей квартирке на седьмом этаже и бью личные рекорды по заказыванию роллов и просмотру сериалов. Денег хватает, спасибо паре удачных вложений и накоплениям, а вот острых ощущений – нет. Абсолютный вакуум, который не заполнить даже двойной порцией васаби.

Все это время, чтобы мозги не заржавели, я исправно выполняла свою уникальную ментальную гимнастику – ежедневно штудировала местные паблики вроде «Тарасов онлайн». И поскольку реальных преступлений в них не наблюдалось, мое сознание, изголодавшееся по работе, принялось фабриковать их из всего подряд. Открылась новая кофейня? Безусловно, точка для отмыва денег. Анонсировали субботник в парке? Однозначно заговор властей по сокрытию следов экологического преступления. Мой разум, лишенный настоящего адреналина, превратился в фабрику абсурдных конспирологических теорий. Ну что, Шерлок в растянутом свитере, досиделась до того, что видишь заговор в графике отключения воды?

Сначала мое текущее регулярное времяпрепровождение называлось «заслуженный отдых». Потом – «стратегическая пауза для переоценки профессиональных ориентиров». На прошлой неделе это гордо именовалось «активным бездействием». Ну а сегодня, когда сил и желания выдумывать красочные метафоры или попросту лгать самой себе не осталось, я вынуждена признать: это апатия. Отличное слово, твердое, холодное, как грязная сосулька, что свисает с козырька на моем окне.

Я пила кофе, сидя на подоконнике. Настоящий кофе, зерновой, который я мелю сама в своей старенькой, но верной ручной мельничке. У меня на кухне за годы выстроился целый арсенал: френч-пресс для ленивых утр, аэропресс для быстрых и ярких чашек и здоровенная кофемашина для тех случаев, когда хочется почувствовать себя бариста и провести полноценный ритуал. Аромат свежемолотых зерен – вот единственное, что могло перебить въевшийся в стены запах тоски и бетонной пыли.

Я молча глядела в окно. Вид, который когда-то продали мне как «прекрасный и панорамный», теперь напоминал стройплощадку в активной фазе. Прямо напротив, на месте чахлого скверика, где тусовались местные алкаши, теперь красовался будущий частный спортивный комплекс. Желтые краны, как голодные динозавры, склонялись над почти законченным чудом архитектурной мысли, а сварка по вечерам устраивала непредусмотренные световые шоу. Ну что, Танька, любуешься прогрессом? Теперь у тебя вместо заката перспектива смотреть на качков, бегающих по дорожкам. Интересно, они так же усердно будут качать извилины? А вместо весенней капели – все-таки март на календаре – постоянный шум.

Шум с улицы доносился сюда, на седьмой этаж, неумолимо. Это был не просто гул, а какой-то тотальный, всепоглощающий аккомпанемент к моей жизни. Представьте себе гигантскую мельницу, которая перемалывает не цемент, а все городские звуки – обрывки разговоров, гудки машин, лай собак, музыку из открытых окон – и выдает на выходе однородное, монотонное гудение, похожее на работу старого холодильника, который вот-вот сломается, но никак на это не решится. Этот звук давил на виски, вязнул в волосах, и от него невозможно было спрятаться даже с наушниками, в которых играл виртуозный гитарный перебор.

Последние несколько дней я не просто сидела без дела, а буквально не переступала порог квартиры. Цивилизация в лице курьеров с едой и почтальонов с квитанциями чудесно добиралась до седьмого этажа и позволила мне превратить свою берлогу в идеально отлаженный механизм бездействия. Но сегодня что-то щелкнуло. Точнее, отвалилось. Та самая сосулька, которая упорно держалась всю зиму, теперь сдалась под натиском весеннего солнца, начала таять, светиться влажным блеском и, наконец, с громким хрустом стремительно полетела вниз. Никого не задела, никого и не было во дворе спального района в 11 утра, но меня она как-то тронула. Я решила, что пора сменить стоптанные тапки на весенние ботинки и выйти в люди. Проветрить голову. Убедиться, что Тарасов еще на месте и в нем, возможно, остались дела, достойные моего внимания.

Я натянула линялые джинсы, набросила куртку поверх свитера и бросила быстрый взгляд в зеркало. Оттуда на меня глядела молодая красивая блондинка лет тридцати, в зеленых глазах, чуть затуманенных бездействием, все еще сверкал голодный до приключений ум. Я подмигнула отражению и уверенно пересекла порог квартиры. Первое, что бросилось в глаза, – это ручка моей входной двери, а точнее, ее живописное захламление. С нее свисали, тесня друг друга, с десяток рекламных буклетов.

«Суши WOK», «Шаурма от Валеры», «Ремонт телефонов», «Услуги таролога» – классический портрет небольшого города на одной дверной ручке. Я уже было приготовилась отнести всю эту кипу в мусоропровод, как мой взгляд, натренированный за годы работы замечать детали, упал на один нестандартный буклет.

Он был выполнен в стильном сине-белом дизайне, явно выделяясь на фоне кричащих желто-красных листовок о скидках на курицу гриль. Бумага была плотной, матовой, приятной на ощупь. Не тарасовский размах, чувствовалась рука если не столичного, то очень уверенного в себе дизайнера. Крупный заголовок гласил: «Факел. Зажигаем новые победы!» Речь шла об открытии в Тарасове нового футбольного клуба. О, великолепно. Теперь у нас есть своя команда. Мечтали же? Скоро по городу будут бегать толпы поклонников со свистками и барабанами. Просто сказка для человека, ценящего тишину.

Но что по-настоящему зацепило мое внимание, так это логотип. Стилизованная буква «Ф», которая одновременно напоминала и футбольный мяч, состоящий из геометрических фигур, и футбольные ворота в разрезе. Лаконично, остроумно, даже с претензией на столичный лоск. Я повертела буклет в руках, ожидая почувствовать волну цинизма или раздражения. Но не почувствовала. Вместо этого сработал детективный инстинкт. Кто это придумал? Кто в нашем спящем городе на Волге, где главным событием года считается открытие очередного магазина «Пятерочка», решил играть в большой футбол? И что важнее, откуда деньги? Спонсоры? Инвесторы? Отмывание? Вот черт, Танюха, опять за свое. Сразу «отмывание». Может, просто какой-нибудь местный романтик на заработанные в Москве деньги решил вернуть родному городу былую спортивную славу?

Груда однотипных скидочных буклетов дружно отправилась в мусоропровод, а вот этот, сине-белый «Факел», я зажала в руке – плотную бумагу было очень приятно мять. Он проделал со мной весь путь на лифте вниз – самую долгую и эпическую мою поездку за последние несколько месяцев. Пока лифт с противным скрежетом спускался с седьмого этажа, я размышляла над изощренной иронией жизни. Ну не смешно ли? Только-только порадовалась мысли, что вой стройки скоро закончится, как ему на смену приходят крики тренеров и оголтелый мат футбольных фанатов под моим окном. Хотя смена декораций, может, и не повредит. Я вышла из подъезда, и весенний настырный мартовский свет ударил по глазам. Я бросила еще один взгляд на превратившийся в бесформенный комок буклет и решительно швырнула его в ближайшую урну.

Несмотря на то что в моем животе, помимо решимости наконец-то начать движение, все еще пребывал утренний кофе, я твердо решила, что лучшей целью для прогулки будет новая порция любимого напитка. Я вообще не выношу бесцельное блуждание. Наличие конечного пункта – каким бы приземленным или даже сомнительным он ни казался – создавало необходимый каркас для моих действий, превращало бессмысленное шатание в логичный маршрут из точки А в точку Б. Идеальная метафора для моей жизни, вот только точку Б я потеряла из виду месяца три назад.

Я двинулась по улице, привыкая к слепящему солнцу белого дня снаружи моей бетонной коробки. Воздух был прозрачным и колючим, как осколок стекла. Мне нужна была не просто чашка кофе – мне был нужен кофейный ритуал. Ожидание, терпкий запах, первый обжигающий глоток, который прочищает мозги лучше любой медитации. Это был единственный якорь, за который я могла зацепиться в этом море собственной апатии. Цель – пусть и в виде джезвы горькой жидкости – была необходима. Как карта для следопыта, пусть даже на этой карте отмечена всего одна-единственная кофейня на забытой богом набережной.

От моего дома до набережной – около трех километров, петляя дворами. Я шла не спеша по сухому холодному асфальту, и город проплывал мимо меня, как давно знакомый, но подзабытый кадр. Сначала – вереница пятиэтажных хрущевок, похожих на выцветшие кубики, с их кривыми балконами, увешанными бельем, и покосившимися качелями во дворах. Затем – резкий, почти нахальный переход к элитным новостройкам. Они стояли, сверкая стеклом и витражными панелями, и косились на своих потрепанных временем соседей. Постепенно настырные новостройки отступили, уступив место еще одному тарасовскому архитектурному феномену – кварталам старых, вросших в землю одноэтажек. Эти домишки с резными наличниками и кривыми заборами стояли здесь словно ополчение против наступления стеклобетона. Их владельцы пока что не поддались сладким речам и давлению застройщиков. «Держитесь, герои», – мелькнуло у меня в голове. Да и сама география оказалась на их стороне – это уже была береговая водоохранная зона, где нарастить очередной муравейник из жилых комплексов было не то чтобы невозможно, но чертовски хлопотно.

И вот она – набережная. Моя Волга. Я остановилась на несколько секунд, чтобы перевести дух – не столько от усталости, сколько от внезапно нахлынувшего ощущения простора после тесных улиц. Слева, вдоль прогулочной зоны, ютилась стихийная парковка – несколько машин, брошенных как попало. Две скромные иномарки, прижавшиеся друг к другу, и одинокий коричневый внедорожник, массивный и неуклюжий, будто заблудившийся медведь. Он стоял под углом, занимая сразу два места, его грязные бока матово светились в мартовском послеполуденном солнце. Он показался мне смутно знакомым.

Старая набережная была точно такой же, как и десять лет назад: та же потрескавшаяся, серая от времени брусчатка, те же чугунные фонари с позеленевшими основаниями, те же проржавевшие перила, облупившаяся краска на которых слезла, обнажив благородную патину времени. Никакого гламурного ремонта с резиновым покрытием и стилизованными лавочками тут, слава богу, не случилось. И в этой ее легкой заброшенности, в этом молчаливом достоинстве стареющей красавицы был свой, особенный уют. Она не пыталась казаться лучше, чем была, не рядилась в чужие наряды, и за эту честность, за это упрямое нежелание меняться вместе со стремительным миром я ее и любила.

За последние пару лет вдоль всей набережной как грибы после дождя выросли кофейни. Стильные, стеклянные, с неоновыми вывесками и навязчивыми названиями. Но мои ноги сами несли меня к одной-единственной, затерявшейся почти в самом конце, – «Ромашке». Неказистая дверь, всего четыре столика внутри и бодрящий, густой аромат, который был слышен даже на улице. Здесь не было никаких сиропов со вкусом «радуги» или капучинки на кокосовом. Зато был Артем, владелец «Ромашки», угрюмый мужчина лет пятидесяти, с неизменной сигаретой за ухом и парой вертикальных морщин на переносице – точь-в-точь как у старого ястреба. Он вот уже восемнадцать лет варил кофе на песке в медных джезвах. Кофе в его исполнении был не просто напитком – это был ритуал, алхимия, превращавшая обычный день в событие.

Я зашла внутрь, кивнула знакомому хмурому лицу за стойкой и сделала заказ, предвкушая тот самый, единственно верный, горький и обжигающий вкус, ради которого и стоило пройти эти три километра.

Сказать, что это место было кофейней, – значит сильно польстить ему. Это был скорее застекленный каркас, коробка с высокими, заляпанными высохшими каплями дождя окнами, сквозь которые лился слепящий свет. Никакого туалета, никакого намека на уютные плетеные кресла – лишь четыре шатких пластиковых столика, похожих на те, что выставляют в летних верандах столовых. Зимой Артем отапливает сие царство небольшой, видавшей виды печкой-буржуйкой, которую он выкатывает в центр, словно главную звезду этого минималистичного шоу.

Но парадокс – несмотря на явный аскетизм, здесь почти никогда не бывало свободных мест. Вот и сегодня я заняла последний столик у самого окна, положив ладони на прохладную пластиковую столешницу. Три остальных столика были заняты: пожилая пара, молчаливо смотревшая на реку, два студента с растрепанными конспектами и женщина в бежевом пальто, накинутом на плечи, погруженная в чтение бумажной книги. Рядом с ней стояла чашка чая. Взгляд, выхватив ее из общего фона, на мгновение дрогнул, но был тут же решительно отведен в сторону, не получив ни малейшего шанса запустить привычный конвейер по производству догадок.

Сегодня не будет никаких теорий, никаких расследований на ровном месте – только кофе, который так кстати уже стоял готовый и дымящийся на стойке возле Артема. Я покинула столик и двинулась за своей драгоценностью.

В этот момент дверь «Ромашки» со скрипом распахнулась. В проеме стоял мужчина, словно принесший с собой весь беспокойный мартовский ветер. Его взгляд, взволнованный и скользящий, мгновенно нашел свою цель – мой единственный незанятый столик у окна. Он уже сделал решительный шаг в его направлении, но я была быстрее. Опередив его на полпути, я легким движением развернулась и заняла свое место, прижав к себе спасительную чашку с кофе.

Он замер в двух шагах, и теперь я могла разглядеть его получше. Он был одет в добротное, но потертое пальто цвета хаки, накинутое на свитер с высоким воротником. Лицо, обветренное и жесткое, с густыми с проседью бровями и глубокими складками у рта, выдавало в нем человека, привыкшего к работе на воздухе. От него пахло не навязчивым парфюмом, а свежей морозной сыростью, легким дымком и едва уловимыми нотами – свежескошенной травы, каучука и лака для спортивного инвентаря. Этот странный букет, словно доносящийся с футбольного поля после дождя, витал вокруг него невидимым ореолом. Запах был неуловимо знаком, и через мгновение я осознала – именно так пахло у меня под окнами на стройке в те редкие дни, когда ветер дул с территории нового комплекса.

Несмотря на явное волнение, в его осанке чувствовалась привычная сила – та самая, что позволяет годами вести за собой людей и ворочать многомиллионные проекты.

Сделав еще несколько порывистых шагов, он неуклюже задел бедром столик, за которым сидела женщина с книгой. От неожиданного толчка столик дернулся, с громким скрежетом протащив ножки по кафельному полу. Книга в ее руках вздрогнула, страницы захлопнулись с мягким шуршанием. Чашка подпрыгнула.

Женщина резко подняла голову, и легкий, непроизвольный кашель вырвался у нее из груди – не столько от физического неудобства, сколько от внезапно вспыхнувшей тревоги. Этот сдавленный звук, прозвучавший громче любого скрежета, стал той самой чертой, что отделила мои привычные размышления о реке и собственном застое от нового, внезапно возникшего настоящего. Вся моя сосредоточенность мгновенно рассеялась, уступив место настороженному, цепкому любопытству.

– Прошу прощения, – его голос был низким и хрипловатым, когда он обратился ко мне. – Можно присесть?

Я отметила про себя, что он даже не кивнул в сторону женщины с книгой, которую только что чуть не опрокинул вместе со столиком. Его извинения предназначались исключительно мне – вернее, моему стулу.

Он уже тянулся к спинке стула, даже не дождавшись моего ответа, словно его вежливость была формальностью, которую нужно было отметить, но которая не могла повлиять на его планы. Воцарившаяся было в кофейне размеренная атмосфера была безвозвратно нарушена. Я не скрывала раздражения – оно холодной волной разлилось по спине и заставило выпрямиться. Но годы работы научили меня сдерживать первую, самую резкую реакцию. Я лишь кивнула, коротко и сухо, всем видом показывая, что это вынужденная уступка, а не приглашение к общению.

Однако профессиональный голод, дремавший все эти месяцы, взял свое и принудил меня начать беззастенчиво разглядывать нежелательного визави. Мужчина был явно сильно взволнован. Его пальцы нервно перебирали край пальто, он торопливо, почти лихорадочно начал выкладывать на стол содержимое карманов: ключи от машины (дорогой, судя по брелоку), пачку сигарет и смартфон в прозрачном чехле. Мой взгляд, привычный к деталям, мгновенно зацепился за знакомый логотип на чехле – ту самую стилизованную букву «Ф», одновременно напоминающую и футбольный мяч, и ворота. «Факел».

Внутри что-то екнуло. Тот самый «Факел», чей рекламный проспект я утром с таким наслаждением смяла и выбросила. Тот самый комплекс, что красовался у меня под окнами и чье строительство, по моему глубочайшему убеждению, не обошлось без каких-то темных, «договорных» схем. Месяцы копившегося раздражения нашли наконец живой выход.

– Планируете курить прямо здесь? – спросила я, намеренно сделав голос ледяным и вежливым. – Или просто демонстрируете содержимое своих карманов?

Он вздрогнул, оторвавшись от своих мыслей, и посмотрел на меня. В его глазах читалась не злость, а скорее усталая растерянность.

– Простите, я… нет, конечно. – Он убрал сигареты обратно в карман. – Просто нервничаю.

– Вам виднее, – пожала я плечами, делая вид, что снова погружаюсь в созерцание Волги. Но атаку не прекратила. – А ваш «Факел» будет таким же нервным? Или все-таки успешным? Судя по темпам строительства, деньги у вас водятся. Интересно, из каких источников?

Это была откровенная дерзость, почти хамство. Я ожидала вспышки раздражения, оправданий, высокомерной отповеди. Но ничего этого не последовало. Он лишь тяжело вздохнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание.

– Источники самые что ни на есть прозрачные, – тихо, но четко произнес он. – Собственные накопления и кредит, взятый под залог всего, что у меня есть. А насчет нервности… Вы угадали. Проект и вправду получается нервным.

Его спокойствие, эта неожиданная готовность признать проблемы, а не бряцать достижениями оказались вызовом куда более сильным, чем любая грубость. Внутреннее раздражение во мне поутихло, уступая место жгучему, почти физическому интересу. В этот момент за стойкой Артем, до этого момента глубоко погруженный в свой смартфон, включил кофемашину. Аппарат взревел, как взлетающий истребитель, заполнив кофейню оглушительным шумом, который на несколько секунд сделал любой разговор невозможным.

Пока кофемашина старательно перемалывала зерна и взбивала пар, я окинула взглядом зал. Студенты поспешно собрали свои конспекты и ретировались. Вслед за ними не спеша поднялась и пожилая пара, кивнув на прощание Артему. Теперь в кофейне, оглушенной техногенным рыком, остались только мы двое и женщина с книгой, которую от нас отделяли два пустых столика. Она, казалось, совершенно не обращала на нас внимания, уткнувшись в свои страницы.

Когда шум наконец стих, воцарилась хрупкая, звенящая тишина.

– Позвольте узнать, – первым нарушил тишину мужчина, говоря устало, но с легким любопытством, – с чего вы решили, что я имею к «Факелу» прямое отношение? Почему не просто болельщик с сувенирным чехлом? Или наемный менеджер?

Он бросил короткий взгляд на свой телефон, где под прозрачным пластиком чехла виднелась визитная карточка с тем же логотипом, будто проверяя, не выдает ли его что-то еще.

Я почувствовала, как напряжение между нами смягчается, уступая место чему-то вроде профессионального диалога.

– Чехол – первое, – ответила я уже без вызова, глядя на его телефон. – Но не главное. Вы забыли убрать пропуск. Он у вас на шнурке из кармана пальто свисает. Там не только логотип, но и крупно написано: «Персонал. А. Морозов». А учитывая дорогие часы и манеру держаться – не рядовой сотрудник. Основатель или крупный инвестор. Я права?

Он медленно кивнул, и уголок его рта дрогнул в слабом подобии улыбки, скорее напоминавшем гримасу усталого признания.

– Алексей Морозов, – отозвался он на мою правоту и протянул мне свою крупную прохладную ладонь. – Один из учредителей «Факела».

Он произнес это как-то вяло, чуть манерно растягивая слова, будто признавался в чем-то постыдном, а не в предпринимательском достижении. Его низкий, чуть хрипловатый голос звучал негромко, почти камерно.

– Татьяна, – откликнулась я. – Частный детектив.

Он кивнул, как будто это не стало для него неожиданностью. Артем за стойкой покашлял, не отрывая носа от дисплея смартфона. Женщина с книгой слегка передвинулась на стуле.

– Скажите, почему вы так… нелестно отзываетесь о клубе? – спросил Морозов, изучая мое лицо задумчивым взглядом.

Я отложила ложку.

– Комплекс испортил мне вид из окна. Месяцы стройки под боком – это испытание для нервов. Шум, пыль… Вы спрашиваете честно – я отвечаю так же.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание.

– Простите, – произнес он искренне, но с легкой растерянностью человека, который извиняется за то, в чем не чувствует прямой вины.

– Признание уже чего-то стоит. Но почему именно футбол?

– Ну так это не просто стадион, – он сложил руки на столе. – В комплексе есть тренировочные поля, реабилитационный центр. Мы планируем открыть ДЮСШ – бесплатную для местных детей.

– Амбициозно. Но оправданны ли такие вложения в Тарасове? – я уставила в Морозова пытливый немигающий взгляд.

– Если не мы, то кто? – он развел руками. – Кто-то должен дать детям альтернативу улице.

– Вы говорите как идеалист, – я не сдержала легкую улыбку. – Редкое качество для бизнесмена.

– Может быть, – он мечтательно и слегка растерянно окинул взглядом реку за окном. – Но иногда нужно делать то, во что веришь.

– И все же почему проект такой нервный? – Я отхлебнула кофе.

Морозов внимательно посмотрел на меня:

– Что вы имеете в виду, называя «Факел» нервным?

– Ну. – Я сделала еще один глоток. – За несколько месяцев наблюдений сложилось впечатление. Стройматериалы то приходят не те, то не вовремя…

Морозов удивленно взглянул на меня.

– Это видно по разгрузке, – опередила я его вопрос. – А в прошлый вторник ваши прорабы так орали друг на друга, что мне пришлось закрывать окно. Обычно такие вещи стараются не выносить за пределы площадки, если все идет по плану.

Он помедлил, глядя на свои руки, лежащие на столе.

– Это долгая история. И она едва ли может вас заинтересовать.

В его тоне сквозила не неуверенность, а скорее осторожность, даже некоторая боязнь быть неправильно понятым. И это странным образом задевало меня сильнее, чем любая самоуверенность. Его спокойствие перед моими выпадами и эта уязвимость выглядели почти как вызов – вызов моему цинизму, моей уверенности, что я могу с первого взгляда раскусить любого человека. И это неожиданно, вопреки всему, начало вызывать во мне глухое, нежеланное, но неудержимое уважение.

Чтобы вернуть себе почву под ногами, я слегка ехидно заметила:

– Странно, что в погоне за моим столиком вы забыли о главном – о заказе. Здесь нет официантов, только стойка.

Морозов слегка нахмурился, затем на его лице мелькнула короткая улыбка. Он кивнул и направился к стойке, за которой Артем продолжал внимательно смотреть в свой смартфон. Женщина с книгой все еще сидела за своим столом.

За спиной Артема висела небольшая черная меловая доска, которую, судя по потертым краям и мелким сколам, не меняли лет десять. Надпись на ней явно делалась давно – белый мел выцвел до грязно-серого оттенка, а некоторые буквы местами осыпались.

НАПИТКИ

• Кофе в турке (арабика/робуста) – 150 ₽

• Кофе растворимый – 100 ₽ (всегда считала, что это настоящий абсурд в таком месте)

• Эспрессо – 120 ₽

• Американо (200/300 мл) – 130/160 ₽

• Соки/вода в ассортименте – 80–150 ₽

Почерк был кривым и неровным – буквы плясали в разные стороны, кое-где залезая друг на друга. Видно было, что человек, писавший это, мало заботился о каллиграфии, но старался сделать текст разборчивым. Цифры цен тоже отличались по размеру, будто их дописывали в разное время. В правом нижнем углу кто-то когда-то пытался нарисовать чашку с дымящимся кофе, но получилось лишь несколько кривых линий, больше напоминавших лужу. Несмотря на неказистый вид, меню оставалось читаемым – за годы существования кофейни все постоянные посетители давно выучили его наизусть. Капучино и латте в меню не было – Артем принципиально не готовил кофе с молоком, считая это преступлением против вкуса. За спиной Артема стоял старый, видавший виды прозрачный холодильник с напитками.

Морозов долго и внимательно изучал меню, хотя читать там особенно нечего было, и наконец выдал:

– Капучино, пожалуйста.

Я невольно хмыкнула, женщина с книгой кашлянула, Артем нахмурился.

– Капучино нет, – невозмутимо сообщил он.

– Тогда латте, – не сдавался Морозов.

Я удивилась его невнимательности. А может, ему нравилось злить Артема? Или он привык получать желаемое любой ценой? Что бы это ни было, это не вписывалось в образ здравомыслящего бизнесмена, который начал складываться в моей голове. Хотя, возможно, я ошибалась.

Артем не раздражался, он просто констатировал:

– Молока нет. Могу предложить кофе в турке.

Морозов кивнул, расплатился картой и вернулся к столику. Когда он сел, я, извиняясь, произнесла:

– У Артема никогда не бывает молока, он…

Но Морозов тут же перевел тему, и его слова застали меня врасплох:

– Мне требуется помощь профессионального детектива. Ваша, если быть точным.

Слова Морозова повисли в воздухе, и на мгновение мне показалось, что я ослышалась. Помощь детектива? Моя помощь? После трех месяцев вынужденного простоя, после бесконечных дней, заполненных лишь мониторингом местных пабликов и выдумыванием несуществующих преступлений, это прозвучало как насмешка судьбы. Или как ответ на невысказанную мольбу. Но нет, он смотрел на меня абсолютно серьезно, его взгляд был чист и прозрачен, без тени сомнения или игры. В его глазах читалась не просто просьба, а холодная, выстраданная решимость человека, дошедшего до крайней черты и тщательно взвесившего все варианты, прежде чем обратиться к незнакомке в захудалой кофейне. Эта решимость была пугающей в своей обнаженности.

Внезапно наступившая тишина была оглушительной. Она обрушилась на уши, как вакуумная подушка, поглотив все фоновые шумы – отдаленный гул города, мерное тиканье часов на стене, даже собственное дыхание. Мой внутренний циник, обычно такой болтливый и едкий, наконец-то притих, ошеломленный и обезоруженный этой прямой атакой на мою профессиональную сущность. Где-то в глубине, под толстыми слоями апатии, сарказма и разочарования, что-то дрогнуло и встрепенулось – старый, почти забытый азарт охотника, учуявшего настоящий, живой след. Это чувство было одновременно страшным и пьянящим, как первая затяжка после долгого воздержания. Оно пугало своей интенсивностью и манило обещанием цели.

Эту хрупкую, звенящую тишину разорвал резкий, почти театральный стук фарфоровой чашки о столешницу. Артем, с абсолютно непроницаемым видом статуи, поставил перед собой на стойку заказанный Морозовым кофе.

Тонкие, почти прозрачные стенки фарфора были испещрены паутинкой мелких трещинок, а по краю шла скромная синяя кайма, местами стершаяся до белесых пятен. От чашки вился тонкий, соблазнительный пар, обещая ту самую крепость, ради которой стоило терпеть весь аскетизм этого места.

Грохот посуды в этой тишине показался до неприличия громким, как выстрел в оперном театре. Морозов лишь кивнул, не глядя на бармена, поднялся и направился к стойке, его движения были немного скованными, вымученными. Я же осталась сидеть, сжимая в похолодевших пальцах свою давно пустую чашку. Она остыла, как и мой энтузиазм за последние месяцы, но теперь внутри, в самой глубине, странно заныло и засвербело сладкое и тревожное предвкушение. Призрак дела. Настоящего дела.

Вернувшись с дымящейся чашкой, Морозов сделал осторожный глоток и непроизвольно поморщился.

– Крепкий, – констатировал он, и в его голосе прозвучало не столько неодобрение, сколько уважение к этой неприкрытой, грубой силе напитка.

– На то он и кофе в турке, – пожала я плечами, чувствуя, как возвращается мой привычный защитный сарказм. – Чтобы будил мысли, а не усыплял, как те безликие миксы в сетевых кофейнях. Здесь нет кофеечка со вкусом единорога.

Он снова отпил, на сей раз с большей готовностью, словно приняв вызов.

– У вас здесь курить нельзя? – внезапно спросил он, больше глядя в окно, на темнеющую гладь Волги, чем на меня.

– В общественных местах – категорически нет, – ответила я, наслаждаясь моментом. – Закон такой, цивилизация, знаете ли. Мешает гражданам наслаждаться тонким ароматом кофе и… пластиковых стен.

– Жаль, – он тихо вздохнул, и в этом вздохе слышалась целая история усталости. – Иногда только сигарета и помогает собрать разбегающиеся мысли в кучу. Как гвоздем прибить.

– Сомнительная сборка получается, – парировала я, вращая свою пустую чашку. – Дымом проблему не затуманишь, она никуда не денется. Только одежда пропитается запахом.

– Но иногда паузу создать можно. – Его тон был спокойным, и в нем, как вода в глубине колодца, плескалась печаль. – Чтобы остыть. Чтобы не наделать глупостей сгоряча. Пауза – это тоже действие.

– Глупости, как правило, делаются и без табака, – заметила я, но уже без прежней ехидцы, признавая, пусть и про себя, его правоту.

Через пару минут мы стояли на улице, у входа в кофейню, под нависающим серым небом. Мартовский ветер с Волги стал ощутимо холоднее, он забирался под одежду и кусал за щеки, предвещая скорые, по-настоящему зимние сумерки. Морозов достал пачку, распаковал, а смятую прозрачную пленку засунул в карман и закурил с видом человека, которому эта сигарета нужна как глоток воздуха. Следом за нами, нарушая свой вечный пост за стойкой, вышел и Артем. Он не присоединился к нам, а прислонился к косяку двери, словно древний, молчаливый страж этого заведения, непоколебимый и надежный, как скала, о которую десятилетиями разбиваются все городские волнения и тревоги. Он не смотрел на нас, а просто стоял, наблюдая за улицей, и его массивное, бесстрастное присутствие почему-то действовало умиротворяюще, создавая невидимый барьер между нашим растущим напряжением и остальным миром. Артем достал из-за уха сигарету. Она была у него там всегда, словно уникальная анатомическая особенность его черепушки. За все годы, что я хожу в «Ромашку», я ни разу не видела его ушей без сигареты – в их первозданном, задуманном природой виде.