Текст книги "Несбывшаяся жизнь. Книга первая"

9

Билеты были только в общий, но они обрадовались и этому. Неужели скоро они будут дома, в Москве? Здесь, в этом ужасном поселке, в зачуханном буфете с немытыми окнами, провонявшем селедкой и тошнотворным кофе, в это не верилось.

Поверилось в поезде, когда они, держась за руки, улеглись на верхних полках напротив друг друга.

Снизу на них неодобрительно смотрели попутчики – по виду семейная пара.

– Чудики, – шепнула тетка мужу. – Странные какие-то.

Муж повел плечом.

– А чего странного? Просто молодые…

Попутчики почти без передышки жевали. Аппетитно ломали пресловутую жареную курочку, лущили отварные яйца, крупно резали пахнувшую чесноком колбасу. Дымчик глотал слюну и бросал жалобные взгляды на Лизу. Ей тоже хотелось есть, но с собой была только захваченная из Москвы пачка печенья и шоколадка «Аленка» – купить в буфете что-нибудь с собой, тех же бутербродов, не сообразили.

От печенья с шоколадкой есть захотелось еще сильнее.

Лиза, свесившись с полки, поинтересовалась, есть ли в поезде ресторан или хотя бы буфет.

– Мы не знаем, – недобро фыркнула тетка и с вызовом добавила: – Лично у нас все с собой! Свое, домашнее! Мы по общепитам не ходим!

Муж осуждающе посмотрел на нее, помотал головой и задрал кверху голову.

– Проголодались, ребята?

– Угу! – бросил грустный Дымчик. – Да и вы способствуете! То котлетами воняете, то колбасой!

Лиза занервничала, что назревает скандал.

Но нет, скандала не случилось. Муж захохотал, а после его воспоминаний («Тонь! А как мы, молодыми? Помнишь, из Севастополя ехали и жрать хотелось… А денег не было – все прогуляли!») – разжалобилась и недобрая тетка.

Вспомнила былое счастье, даже глаза увлажнились, – и принялась угощать молодежь. Положила на газету два яйца, два здоровенных, с ладонь, пирожка, оставшуюся котлету и куриную лапу. Представилась Тоней. Муж оказался Петровичем.

– Слезайте, – кивнула Тоня, – поешьте, а то и вправду, не ровен час, сознание потеряете!

Добрый Петрович сходил к проводнице и принес четыре стакана чая.

– И уж нас извините, – вздохнула Тоня, глянув на мужа, – любим мы поесть, да, Петрович? Прям любимое дело!

Дымчик не ждал повторного приглашения: моментально соскочил со своей полки, потер руки и жадно схватил котлету.

Смущенная Лиза взяла пирожок. Он оказался с капустой, ее любимый.

За чаем разговорились.

Оказалось, что едут они в Подмосковье, в Троицк – к родне, на свадьбу к племяннице.

– Ну и Москву посмотреть, ни разу не были! Жизнь прожили, а ни в Москве, ни в Питере не были, стыдоба, – смутился Петрович. – Да и вообще нигде не были, только рядом со своим городком да два раза в санатории, от завода. Один раз на Урале, второй в Белоруссии. Вот и все путешествия.

Тоня рассказала, что на Севере они почти всю жизнь.

– Смолоду, так что привыкли. Хотя родом с Рязанщины. Тут, на Севере, всю жизнь, родили двоих детей, дочку, – тут она вздохнула и коротко глянула на мужа, – и сына.

Петрович опустил глаза.

– Сын удачный, непьющий, недавно женился, – с нотками гордости рассказывала Тоня. – Девочку взял неместную: привез после армии из Краснодарского края. Снохе, конечно, тяжело – суровый климат. Рвется домой, к родне, теплу… Говорит, что море было близко, два часа езды, – и принимается плакать. Наверное, уедут, и мы их понимаем, – снова вздохнула она. – Не всем у нас нравится, не все приживаются. А там дом, сад, родня… Ну, пусть едут, а мы будем доживать, где привыкли.

И тут Тоня заплакала.

– А как мы без них? Не представляем… Сын – помощник, чуть что – рядом. А тут останемся на старости лет, да и внуки…

Петрович скорбно молчал.

– А дочка? – спросил Дымчик. – У вас же еще дочка? Или тоже уехала?

– Считай, что ее нет, – резко отрезал Петрович и, взяв газету, улегся на полку.

Лиза с Дымчиком переглянулись. Видимо, с дочкой было что-то не так, но больше вопросов не задавали.

«Скорее отсюда», – думала Лиза, глядя в окно.

От этого стылого холода, от злющих ветров, от необъятных сугробов.

От матери, которая так и не обняла ее, не прижала к себе, не покаялась.

К ночи стали укладываться. И опять мимо сновали нетрезвые мужчины, плакали младенцы, капризничали дети постарше. Бесконечно хлопала дверь вагона. Из тамбура несло табачным дымом и перегаром.

Пахло мочой, хлоркой, чужим потом и едой.

Уткнувшись лицом в подушку, Лиза думала: и что эта поездка была дурацкой ошибкой, и что ответы Марии ее совсем не успокоили – наоборот, и на сердце не полегчало, не потеплело, еще тяжелее стало… Она не хотела упрекать Марию, не хотела уличать, хотела лишь услышать ее правду и постараться понять. А поняв – простить, отпустить свою боль. Но не поняла и не простила.

Как она сказала? «Ты еще молодая, чтобы простить»?

И – «Слишком молодая, чтобы понять»?

Вряд ли они еще встретятся. Ни одной, ни второй это не нужно. Как говорится – дело закрыто, и точка.

А довольный и сытый Дымчик снова безмятежно спал, и Лиза с нежностью смотрела на любимое лицо, тонкие руки и пепельные, разметавшиеся по подушке кудри.

Что будет дома, в Москве, что будет между ними? Будет ли продолжение, или все было случайно – потому что для мужчин это мелочи и ерунда?.. Мужчины не придают большого значения случайным связям, так говорили институтские девицы.

А если у них не любовь, а случайная связь? От этих мыслей Лизу затошнило.

«Были друзьями, – думала она. – А сейчас?»

Кто они друг другу сейчас? После того, что было, они уже не друзья. А кто? Влюбленные? А если он думает по-другому? Если вообще об этом думает… И что думать ей?

«Неправильно все как-то… Слишком прозаично и слишком наспех. Слишком… буднично».

Не так Лиза себе представляла свой первый раз…

Скорее бы оказаться дома, принять душ, надеть любимый халат, выпить кофе из своей кружки, лечь на диван. А потом съездить к мам-Нине на кладбище, попросить у нее прощения. В общем, пора возвращаться к реальной жизни. Сходить в театр на лишний билетик, в кино. Пройтись по магазинам, хотя денег нет совершенно… Убраться в местах общего пользования – после отъезда Полечки квартиру совсем запустили… В книжный сходить, вдруг попадется что-нибудь интересное.

Хватит с нее приключений и авантюр. Радости от них никакой, только сплошные расходы.

«Лучше бы в Питер поехали… Да что уж теперь…»

Распрощались в метро, Дымчик поехал к себе, Лиза к себе.

«Вот и все: финита ля комедия… Угораздило же в такого влюбиться», – подумала Лиза.

Какой-то он… жидкий, текучий. То нежный и ласковый, свой, родной, то холодный и чужой. Раздражается, злится, а на что – непонятно. А через пять минут – смеется, шутит. Предсказать его настроение невозможно. Знает, что хорош собой, и начинает выпендриваться. Потом смущается и просит прощения. Знает, что труслив, обидчив. И легко в этом признается. Очень обидчив, а посмеяться над собой умеет. Странный, весь из сплошных противоречий… Перечитал столько книг, что Лизе и не снилось, и во всем разбирается – и в музыке, и в живописи, и в театре. Даже в балете! И в опере…

«Разные мы совсем: и детство разное, и жизни разные. Только одиночество одинаковое. Брошенность, ненужность. Наверное, это и сближает. Только я его еще и люблю…»

Хотя – зачем она ему? Жениться ему рано, девушек хоть отбавляй. Приятелей полно. Друзей, правда, нет… Была она – Лиза. А они все сломали. Чертова эта поездка все сломала.

Они не пара. И он, и она это понимают. Простился с ней так сухо и торопливо, что она чуть не расплакалась. Кивнул, как будто ничего и не было. Ну да, это для нее – событие века…

Хорошо, что Ритки нет дома, это отменяло вопросы, на которые у Лизы не было ответов. Да и просто разговаривать на тему поездки не хотелось.

Наверняка Ритка торчит у своего Жени. Женя – новый Риткин кавалер, большая любовь.

– Женя профессиональный спортсмен, дискометатель, по-гречески «дискоболос», – по слогам зачитала Ритка, когда рассказывала про него ребятам. – Дисциплина древнегреческая, описанная еще в «Илиаде»!

– Не дискобол он, а балабол, – острил Дымчик, на что Ритка злилась, обижалась и тут же парировала:

– Балабол – это ты, Дым!

Дымчик не обижался, вздыхал и разводил руками: дескать, права…

Лиза открыла дверь в квартиру и почувствовала родные, знакомые запахи. Вот оно, счастье! Успела переодеться и принять душ, когда в дверь позвонили.

Лиза накинула халат и поспешила в коридор – кого еще принесло?

На пороге стоял Дымчик.

– Соскучился, – потупив глаза, сказал он. – Не выгонишь?

Оказывается, так выглядит счастье. Лиза была уверена, что это оно и есть.

То, что было между ними, что они чувствовали…

Они. Вдвоем. Оба.

Ведь такое невозможно изобразить – прикинуться невозможно.

10

Они проснулись от громкого крика:

– Лизка! Ты дома?

Ритка. Вернулась. Дождались.

Лиза принялась одеваться.

А Ритка все бушевала. Выпила или просто не в настроении?

– Лизка! – кричала она. – Ты что, окочурилась?

Через минуту раздался стук в Лизину дверь. Ритке и в голову не придет, что Лиза может быть занята, спать или находиться не одна…

Лиза посмотрела на часы – почти семь! Как хочется есть! Еще бы, не ели они с самого утра, еще с поезда. Надо срочно бежать в кулинарию, если там вообще что-то осталось. К вечеру прилавки пустели, народ все сметал – от паштета до жареной мойвы, от селедочного масла и готовых котлет до пирожков и ромштексов.

Лиза бросила взгляд на спящего Дымчика. В дверь барабанят, а ему хоть бы хны!

Ритка сидела на кухне и пила яичный ликер. Бросив на Лизу презрительный уничижающий взгляд, усмехнулась:

– Ну что, выспалась, соня?

– С поезда, – краснея, ответила Лиза, стараясь не смотреть Ритке в глаза. – Две ночи не спали.

– А где этот? – бесцеремонно спросила Ритка и кивнула в сторону Лизиной комнаты. – Там?

Лиза кивнула.

Ритка расхохоталась.

– Да брось! – и с удивлением покачала головой. – Ну ты даешь, тихоня! С места в карьер. Вижу, съездили не зря! Ладно, не мое дело. Давай, буди своего… этого… как его? Полюбовничка!

– А ты что разоряешься? – спросила Лиза. – Что-то случилось?

Ритка сверкнула глазами.

– Еще как случилось! Буди Димку! Собирай курултай[1]1
  Курултай (или курилтай)– это традиционное собрание, которое обычно проводилось монгольскими и тюркскими народами для решения важного политического или военного вопроса (Здесь и далее: прим. ред.).


[Закрыть], будем решать!

– Что решать? – растерялась Лиза. – Мне нужно в кулинарию. Есть нечего, а она скоро закроется!

– Димку буди! – раздраженно повторила Ритка. – И черт с ней, с твоей кулинарией! Тут жизнь человеческая решается, а ты про жратву!

Лиза кивнула и пошла будить Дымчика. Наверное, что-то действительно случилось, просто так Ритка не кипишует, ей на все наплевать. Поссорилась или рассталась с Жекой? Тоже мне, вселенское горе.

А у Лизы – вселенское счастье, вы уж простите!

Вселенское счастье на фоне небольших неприятностей и большого разочарования. Так она обозначила встречу с матерью. Ну да, на фоне случившегося именно так все и выглядело – небольшие неприятности и большие разочарования. Которые она уже, кажется, пережила.

– Ритка? – сладко потянулся Дымчик. – Явилась, не запылилась. Ой, Лизка! А жратва и выпивон?

Лиза виновато вздохнула:

– Не успела. У Ритки что-то случилось. Злющая, и в глазах слезы. Не переживай, нажарим картошки, откроем консервы, есть бутылка водки. В общем, погуляем, – неуверенно вздохнула Лиза. – Но, кажется, веселой гулянка не будет…

Ритка сидела все в той же позе, отхлебывая густой желтый ликер.

Увидев Дымчика, засмеялась:

– Ну что, плейбой, поймали тебя? А я говорила – не надо переться в эту дыру, хорошим не кончится. Ан нет, поперлись. И что теперь? Конец дружбе? Побултыхаетесь в койке – и все? После такого дружить сложно, я знаю. Дураки вы, короче. Ладно, дело ваше.

Дымчик и Лиза стояли, как виноватые ученики перед директором школы.

Лиза ждала, что он возразит, перебьет Ритку и скажет, что она ошибается, у них все не так, а совсем наоборот, у них все серьезно, у них любовь. Но Дымчик молчал. Выходит, соглашался?

– Ладно, – резко перебил Ритку Дымчик, – хорош воспитывать. Что у тебя? Случилось что, раз нажралась одна и злая как собака?

– Случилось, – обреченно кивнула Ритка и заревела.

Ревущей Ритку Лиза видела нечасто, раза два в жизни, и то сто лет назад.

– Залетела я, ребят, – всхлипнула Ритка. – И самое главное – срок. Срок прозевала, короче, аборт делать поздно. А если делать – очень опасно. У меня плохая свертываемость крови, короче, сдохнуть могу. Во цвете сил и лет.

И Ритка еще пуще заревела.

– Да и что такого-то? – разозлился Дымчик и отхлебнул из Риткиного стакана. – Залетела, и что? Твой амбал не хочет становиться папашей?

Жека никогда не нравился Дымчику, это было понятно. Два полюса, две противоположности, и Дымчик не уставал подкалывать «тупоголового», по его словам, спортсмена. Он вообще обожал провокации, а когда тот терялся, Дымчик смотрел на него с нескрываемым презрением.

Но Ритка была влюблена, и сроду ничего, кроме учебников, не читавший спортсмен ее не смущал.

– Зачем мне умный? – говорила она. – Я и сама умная! И потом, у него другие достоинства, – важно заявляла она, вызывая гомерический хохот ближайшего круга.

А теперь она сидела и протяжно выла.

– Эта сволочь свалил, – прорыдала Ритка, – просто свалил, и все, кранты! Сказал, что ребенок ему не нужен и я не нужна! Сказал, что денег даст, но ничем заниматься не будет. Короче, потрахались и до свидания, мы расстаемся!

– Ритуль! – Лиза обняла подругу и прижала к себе. – Ну все, хватит, хватит! Тебе вредно нервничать. Это не горе, Ритка. Это… счастье. В конце концов, у тебя есть мама и мы! Как-нибудь справимся – ты только не убивайся! Тысячи женщин об этом мечтают!

Ритка в мгновение замолчала и немигающе уставилась на Лизу.

– Ну ты совсем дура… – протянула она. – Ты просто чокнутая, Лизон…

Дымчик стоял у окна и курил.

– Вот же тварь, – выдавил он сквозь зубы, – вот же подонок! А я, Марго, тебе всегда говорил! Я всегда говорил, что он сволочь! Тупая накачанная сволочь. А ты? «Женя хороший, Женя клевый!» Тьфу, дура. Так тебе и надо.

И Дымчик горестно махнул рукой.

– Ладно, Лизка права, хватит. Надо думать, что делать. Точнее, как быть. Что делать и так ясно, – неуверенно добавил Дымчик.

– Что тебе ясно? – заорала Ритка. – Да мать меня растерзает! Вы что, Полю не знаете? Начнет вопить, что отдала мне всю жизнь, дала все, что могла, пахала как конь, «поступила» меня в институт, заплатила бабки, одевала-обувала, кормила-поила, возила по курортам! «У тебя, доченька, у первой в классе были джинсы и настоящие сабо, итальянская косметика и французские духи». Я ее песни знаю наизусть! И что стригли меня в «Чародейке», а не в парикмахерской за углом, и что маникюр с пятнадцати лет делали, и что я тварь неблагодарная, связалась с идиотом и в подоле принесла! Она ведь знала, предупреждала! А теперь я хочу повесить ребеночка на мать, на бедную Полю, которая только устроила свою личную жизнь! А, да! Замуж она пошла, только когда я выросла, потому что раньше и допустить не могла, что у меня будет отчим! Короче, не оправдала я, дура набитая и шалава подзаборная, все как она и говорила…

– У нее своя правда, – возразила Лиза, – но она тебя обожает. Покричит, поорет и успокоится, Полечка добрая. И внучка своего будет обожать не меньше, чем тебя. Ну или внучку.

– Лизка права, – кивнул Дымчик. – Полечка хорошая. И тебя, дуру, простит. Повыступает и простит. Я о другом – о твоем Жеке. Я вот думаю, как с ним разобраться.

– Забудь про него, – сказала Лиза, – и не марай руки. Ну что ты ему сделаешь, дашь в морду? Не смеши, Дим. Да и вряд ли это поможет. Бог ему судья, еще пожалеет. Еще приползет и будет умолять дать на ребеночка глянуть!

– Дура ты, Лизка, – усмехнулась Ритка. – Бог судья, ага! И приползет он, как же! Никуда он не приползет. Потому что сволочь. Димка прав. И что я сама виновата, прав. Связалась с тупым качком и бегала за ним как умалишенная. И никакого бога, Лизочка, нет. Ладно, ребята. Все ясно. Спасибо за поддержку. Я знаю, что делать.

Ритка встала, отерла слезы и ушла к себе в комнату.

Растерянные Лиза и Дымчик смотрели ей вслед. Лиза бросилась за Риткой, но дверь была закрыта на замок. Перепуганная Лиза барабанила в дверь, умоляя Ритку открыть. Дымчик растерянно вздыхал.

Через пару минут дверь отворилась.

Ритка стояла бледная, спокойная, с отсутствующим неживым взглядом.

– Что ты придумала? – закричала Лиза, тряся ее за плечи. – Что ты такое придумала?

– Ничего, пойду и утоплюсь. Хотя нет, не получится: зима, лед, а в проруби застрять можно. – Она хмыкнула и скривилась. – Значит, повешусь, всего и делов. Повешусь или спрыгну с высотки. Заберусь на крышу и… Тю-тю. Короче, подумаю.

Дымчик заорал, что она идиотка и дура, и даже еще дурее, чем он предполагал, и что Полечка никогда от нее не откажется, и есть они, ее самые близкие друзья, Лиза и он…

– А до этой твари я все равно доберусь! Хотите вы этого или нет, но возмездие настанет, не сомневайтесь!

Лиза то успокаивала бушующего Дымчика, то укладывала в кровать бледную, по-прежнему как неживую подругу, бегала за водой и сердечными каплями, еще мам-Ниниными, в старом, почти засохшем пузырьке.

И вдруг Ритка села на кровати, немигающим мертвым взглядом посмотрела поочередно на обоих и спокойно сказала:

– А ты женись на мне, Димка. Спаси меня от позора. Женись, и все. Тогда Полечка все примет. Поживем пару лет расписанные и разведемся. Зато спасем мою честь.

И громко, истерически захохотав, Ритка упала ничком на кровать и через минуту добавила спокойным и нормальным, обычным голосом:

– А здорово я придумала, да?

Обалдевшие Лиза и Дымчик смотрели на вполне спокойную Ритку.

– Шутишь? – спросил растерянный Дымчик. – Прикалываешься?

Ритка покачала головой.

– Нет. А что, слабо? А говоришь, что поможешь, что друзья и все такое. Брешешь, короче. Все ясно, тогда пойдем по первому варианту.

Лиза молчала. То, что она услышала, сразило ее наповал.

Ошарашенный Дымчик сел на диван и молча переводил взгляд с Ритки на Лизу, не зная, что сказать.

Лизе хотелось крикнуть: «Не слушай ее! Ничего она не повесится, врет! Она с самого детства Полю пугала, что уйдет из дома и потеряется! Простит ее Полечка, я же знаю! Всегда прощает! Все у нее будет нормально, тоже – как всегда! А мы с тобой, Дим? Как же мы теперь?»

– Хорошо, – вдруг сказал Дымчик, – я женюсь на тебе. Но через год мы разведемся.

Ритка молча кивнула.

– Максимум через год, – крикнул он. – Нет! Через два месяца! Ты меня поняла?

– Да поняла, поняла, чего орешь? Разведемся, и мерси вам ужасно за все, – сказала она с нескрываемой издевкой.

А потом всхлипнула и вытерла несуществующие слезы.

Лиза чувствовала, что ее накрывает волна отчаяния и злости. Стало трудно дышать, сердце билось где-то в желудке.

– Задницу свою хочешь прикрыть за чужой счет, Рит, – ровным голосом произнесла она. – Ты прекрасно знаешь, что мать тебя простит. Наорет, а потом пожалеет. Жеке отомстить хочешь? Ты свалил, так у меня другой есть, так? А ты, Дим? Благородным выглядеть хочешь? И тоже за чужой счет.

Ритка удивленно посмотрела на Лизу – не ожидала такого от нее, от этой мямли и тихони, почти никогда ей не перечившей.

– Ну ты даешь, Лиз. За чей это – чужой? За твой, что ли? Переспали разок, и все, Димка твоя собственность? А ты его спросила? Он мужчина, между прочим, а мужчина сам решает, как ему поступить. Вот он и поступил. Благородно поступил! И спасибо ему!

И жалобно добавила:

– Мы же не по-настоящему, Лиз… По-настоящему у нас ничего не будет.

Про себя усмехнулась: «Удобную подружку терять нельзя, надо подмаслить».

– Да, Лиз, – подал голос и Дымчик. – Что-то ты не то говоришь…

Лиза дернулась как от пощечины.

– Да идите вы оба…

Не включая света, она сидела в своей комнате и смотрела в окно. За окном поднялась метель. Под молочным фонарем, напоминая летних назойливых мошек, кружил рой снежинок.

«Сумасшедший танец, – подумала Лиза. – Кружатся как безумные».

Ей стало не по себе, и она плотно задернула шторы.

В комнате стало совсем темно.

«Вот и хорошо», – решила она.

За стеной, у соседей, было тихо. Успокоенная Ритка спала, а Дымчик ушел. Ушел, не зайдя к ней, не попрощавшись.

«Ну и черт с вами, – думала Лиза. – А хорошо бы квартирку нашу безумную разменять. Наверняка найдутся желающие: еще бы, самый центр, метро рядом, магазинов полно. Внизу знаменитая кулинария, прекрасный зеленый двор, да и сама квартира вполне – большие комнаты, кладовка, все удобства. Кухня маловата, но тоже сойдет. Главное – место, район. В двух минутах от Главпочтамта, в четырех от Чистых прудов, в пятнадцати от Сорокового гастронома и Дома фарфора, в двадцати от центрального „Детского мира“… Короче, сказка. Мечта».

Лиза привыкла жить в самом центре столицы, за пятнадцать минут добегала до ГУМА и Красной площади, до Исторического музея и улицы Горького. Все самое главное рядом! Кривоколенный, Архангельский, Потаповский. Меншикова башня, палаты Ладо, бывший дом Карамзина, Веневитинова. Дом, где часто гостил Пушкин… Это не просто родной район, это Родина. И как уехать с любимой Родины?

Но жить с Риткой и ее ребенком, видеть Дымчика в роли мужа и отца семейства… Нет, это было выше ее сил. Пусть даже это обман и постановка, все не взаправду, как говорили в Лизином детстве. Да и чем, зная Ритку, это все кончится? Ритке, самой близкой подруге, практически сестре, доверия нет.

А может… может, сказать Полечке? И тут же испугалась своих мыслей – нет, никогда. Она не стукачка.

Ритка не мучилась ни минуты – сделала так, как ей было удобно. А ведь догадывалась, что Лиза влюблена в Дымчика. Лиза ей не говорила, но Ритка не дура, видела. Но даже не вспомнила. Решение она нашла, стерва… Всегда была о себе – и только о себе. Сколько раз Лизе было и невыносимо стыдно за нее, и часто так обидно! Ведь правильным было обсудить это сначала с ней, с Лизой, а уж потом…

Нет, ничего она не скажет, исключено. И Димкиным родителям не скажет, они и так будут не в восторге. Может, Димкина мать расстроит свадьбу? Говорят, она та еще штучка. Впрочем, Димкины родители не вылезают из-за границы, и их вряд ли так сильно волнует скороспелая женитьбы сына, его невеста и их ребенок. Они и Димку не растили: сначала пятидневка в саду, потом интернат. Что им внучок или внучка – у них другие интересы. Понятно, что невесту хотелось бы побогаче и познатнее, но Ритка хорошенькая, веселая, легкая в общении, умеет найти подход и подластиться, умеет восхищаться и делать комплименты, так что вполне вероятно, что свекровь она обаяет. А там и ребеночка в руки – смотрите, какой хорошенький! Вылитый вы!

Это Лиза будет молчать как истукан. А у Ритки не задержится. Как говорила мам-Нина: «Ритка без мыла в зад влезет».

И Полечка обрадуется. Не в подоле принесла неизвестно от кого, а от родного и любимого Димки, практически брата и члена семьи.

Полечка все понимала про Димку и относилась к нему с долей скепсиса, небольшими оговорками, но и с симпатией. Ну да, не орел,– но все-таки свой, знакомый и понятный. И про Ритку, кровиночку и безусловную любовь, все понимала. И цену своей, по ее же словам, профурсетке знала. Знала и всегда ждала от нее какой-нибудь неприятности.

– Вся в отца, – вздыхала Полечка. – Хитрая, наглая, жадная и коварная. Копия! Тьфу, рыжее отродье!

Но неожиданно картина меняется: нерадивая дочь выходит замуж, рожает ребеночка – и превращается в приличную женщину. Ритка успокоится, и Полечка выдохнет.

«Хотя нет, – размышляла Лиза, – вряд ли. Вряд ли когда-нибудь будет покой. Ритку надо в ежовых, а Димка хиляк. Полечка с характером, а не смогла. Что ждать от Димки?

Стерва Ритка, но не дура! И хитрая, зараза: все чин чином – семья, ребенок, муж приличный. Родня дипломаты, и сам Димка будущий дипломат. Уедут в загранку и заживут как люди».

Лиза понимала, как отнесется Полечка к этой свадьбе. Обрадуется, что дочь пристроена, а там дальше видно будет, что загадывать-то? Не получилось бы ничего, даже если бы она, Лиза, и решилась на подлость.

Конечно, не в Полечкиных интересах мешать этой истории. Димка свой, родители богатые, квартира набита добром. Пусть живут! А она, Полечка, поможет. Конечно, поможет, куда денется? Свое, родное, роднее некуда.

Так позже Полечка и думала.

Хотя сердце у нее тоже за всех болело. Понимала она: «Ритке нужен мужик-кремень, милиционер или военный, вроде моего Васильича. Вряд ли уживутся…»

Но она, Полечка, поможет, как не помочь! Дочь родная, внук или внучка, кровиночка. И развода не допустит – пусть ее дура и не надеется!

«Пусть попробует рыпнуться! Во всем в папашу пошла, ничего от матери не взяла – ни ума, ни хозяйственности, ни практичности. „Дай“ да „дай“, вот и весь девиз, все ей должны».

Гены – но, если по правде… и она, Полечка, тоже виновата…

«Все своими руками сделала: то в рот, то в попу совала, лишь бы деточка радовалась, лишь бы была довольна, – запоздало каялась Полечка. – Вот и вырастила ленивую и наглую девку. Ладно… Димка не самое худшее, могло быть куда хуже. Даже думать об этом не хочется».

Полечка давно научилась принимать жизнь такой, какая она есть. Принимать и смиряться – такова женская доля.

Сколько лет она билась, сколько кланялась, унижалась! Чтобы все как у людей, чтобы у дочки все было. Ей повезло на старости лет – ну хорошо, в очень зрелом возрасте!

А Ритке вот смолоду! У всех своя судьба…