Электронная библиотека » Марсель Арлан » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Зели в пустыне"


  • Текст добавлен: 28 октября 2013, 17:40


Автор книги: Марсель Арлан


Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Марсель Арлан

Зели в пустыне

Посвящается Д. Галани, которому прошлым летом я обещал написать рассказ о том, чему сам он был свидетелем, с любовью,

М. А.

I

Это была старая книга, я нашел ее в глубине платяного шкафа, на самом донышке, как сказали бы мои бабушки. Донышко шкафа было огромным, со множеством потаенных уголков. Разве возможно когда-нибудь исчерпать его секреты? Сначала, открыв дверь, я проскользнул под старыми платьями, висевшими на вешалках (я еще чувствую их запах); затем, в темноте, мои шарящие, неуверенные руки ощупывали шерстяные клубки, плетеную ручку корзинки, набалдашник трости, прялку, медную жаровню, округлость бутылки из-под масла или арманьяка и, наконец, книги: альманахи или иллюстрированные приложения к газете. Так однажды вытащил я на свет всю "Юность короля Генриха", в другой раз – "Золотую легенду", "Адские пытки", затем «Картины» с миниатюрами и маленькую книжицу в заплесневелом переплете с изгрызенными, покрытыми желтыми пятнами страницами: "Зели в пустыне". Меня соблазнило уже само название; листая страницы, я нашел две или три гравюры, доставившие мне истинное наслаждение. Помнится, на одной из них изображен экзотический дом, а перед домом, в кресле, расположилась дама, перед ней на коленях, аккуратно сложив руки, обратив к небу привлекательнейшее пылкое личико, стояла девочка. "Это Зели, – сказал я себе, – мечтает о пустыне и, чувствуя непреодолимый зов, умоляет мать отпустить ее". На другой гравюре Зели обрела пустыню своих желаний – нашла в ней изгнание и настоящую родину; прислонившись к стволу пальмы, держа в одной руке ветвь, а в другой – молитвенник, она блуждает взором по бескрайним пескам.

Пока я в полном одиночестве на кухне своих бабушек восхищался этими картинками, пришел мой товарищ. Именно товарищ, а не друг. Давным-давно наши семьи поссорились, мы не знали почему, да и знали ли сами наши родственники?.. А мы на протяжении многих лет хранили недоверие друг к другу, почти питая неприязнь, что охлаждало наши отношения. Но, живя в нескольких домах друг от друга, мы были соседями; пять раз в неделю по два раза на дню мы вместе шли в школу и вместе же возвращались домой.

В том году я только что принял свое первое причастие, а Раймонд причащался уже во второй раз. По правде говоря, мы стали больше чем товарищи; и если мы продолжали сохранять взаимную настороженность и некоторое опасение, то, вероятно, именно это придавало нашим играм и беседам особый характер и окраску, позволяло по достоинству оценить наше согласие. К тому же, я думаю, наши родители спокойно относились к этой нарождавшейся дружбе, которая вдобавок, не задевая их достоинства, привела бы семьи к примирению.

От своего отца Раймонд унаследовал прозвище Баско. Высокий и худой тринадцатилетний мальчуган с большим веснушчатым носом, тонкими губами и взглядом, то ускользающим, то дерзко направленным на вас, он сильно смахивал на тот тип, что нередок в провинции: браконьер-ловелас, выпивоха, враг полицейских и воров. Вот такой Баско, беззастенчивый сорви-голова, который внезапно мог впадать в ярость, от чего делался бледным, был не кем иным, как заводилой нашей банды. Он организовывал наши игры, из которых даже самые безобидные превращались или в свалку, или в бесконечные прогулки по полям, а иногда в мародерство или скабрезные фарсы.

Я чуть было не упустил еще одну причину его престижа: у него были три сестры, самая маленькая из которых, младше его на год, рыжая, пухленькая, душистая, часто присоединялась к ватаге на чердаке заброшенного дома, когда, развалившись на сене и освещенные светом, падавшим из единственного окошка, мы держали совет.

Сразу после нашего знакомства он отдалился от банды. Может статься, слишком легко давшаяся роль атамана и власть успели ему поднадоесть. Конечно, нам случалось, и нередко, присоединяться к товарищам в шумных играх. Но гораздо чаще они играли и боролись без нас. Вечером, часов около шести, сделав наспех задания на завтра, Баско, проходя за домами, пронзительно свистел, я выходил к нему, и мы шли на поиски приключений. Чувства свободы, звука наших шагов на дороге, свежего воздуха, холмов, запаха спелых фруктов или свежескошенной травы – этого было достаточно, чтобы переполнить нас тихой радостью. Иногда один из нас для разнообразия поддевал ногой яблоко, валявшееся на обочине, или ударял палкой по звучной ограде пастбища. Потом, спустившись с холмов, мы вытягивались на траве и смотрели до первых звезд, как над нами золотилось и угасало вечернее небо. Если шел дождь, мы прятались в каком-нибудь бараке или полуразрушенном домике рядом с полем – Бог знает сколько таких лачуг пустует рядом с деревнями; можно подумать, что желание пожить в одиночестве для каждого поколения становилось навязчивой идеей.

Именно это желание и могло заставить нас восхищаться старой книгой тем вечером, когда Баско, войдя на кухню моих бабушек, застал меня на коленях перед платяным шкафом следящим за историей Зели от одной гравюры к другой. Я показал ему эти гравюры. Я не решусь сказать, что значила для него пустыня, которая звала и приняла в себя девочку: место изгнания и аскетизма – не думаю; свободную землю – наверное; но точно могу сказать – это была для него неизведанная, полная приключений страна.

Открылась дверь; я бросил книгу в глубь шкафа, наверное, слишком поздно и недостаточно далеко; моя прабабушка не была обманута нашим безразличным видом, вот почему никогда больше я не нашел «Зели». Много раз еще я обследовал шкаф, не объясняя предмет моих поисков, а старушка из своего кресла спрашивала:

– Что вы там ищете на дне, Марсель?

– Ничего, совсем ничего, я просто смотрю.

Она добавляла:

– Вы все прочли, что могли прочесть. Не нужно слишком много читать, дружочек мой.

Но то, что я так и не смог прочесть, становилось для меня все более драгоценным. Образ Зели и ее пустыни вошли в меня и в Баско, неотступно преследовали нас. И наконец мы решили, как и она, жить вдали от людей.

Конечно, мы были не так свободны, как она; нам приходилось считаться с родственниками, школой, катехизисом, но нам был дан яркий пример, который мы, быть может, заслужили. В следующий четверг мы отправились на поиски нашей пустыни.

Вечер застал нас в узкой лощине, которая полумесяцем огибала нашу деревню. Мы еле волочили ноги и не могли уже даже говорить; рощицы, овражки, заброшенные фруктовые сады – не было ни одного уединенного места, которое не казалось бы нам слишком близким к человеческому жилью.

Но по мере того как мы шли, лощина сужалась, и вскоре дорога, выбранная нами, стала похожа на тропинку между двумя терновыми изгородями. Росшие по двум склонам осины и ивы сплели свои кроны; мы с трудом продвигались вперед в их влажной тени, наполненной запахами глины и перечной мяты, перепрыгивая через лужи и отодвигая перегораживающие дорогу ветки. И вдруг, перейдя мостик через мелкий ручеек, мы вновь вышли на свет.

Это было отгороженное место посреди леса, столь потаенное и столь неожиданное, что мы сразу почувствовали себя на другой планете в другую эпоху; наш очарованный, взволнованный взгляд скользил по этой поляне, мы еще не знали, что делать. Черные ели окружали лесной выгон; в лучах закатного солнца они отбрасывали длинные полосы теней, а на оставшейся части поляны свет казался тонким и призрачным. Там, на освещенной половине, стоял старый домик с облупившейся штукатуркой, двери и ставни его были закрыты, только ворота пристройки для скота приглашали войти. Ни звука: ни шелеста листьев, ни птичьих песен – казалось, все застыло как будто в ожидании или что-то вспоминая. Мы нашли то, что искали, – полное уединение.

Я говорю теперь об этом с улыбкой, хорошо зная, что история моя невесела; но так же с улыбкой я хотел бы вспомнить о первых часах нашего пребывания здесь. Это одиночество, эта тишина, этот домик, приютившийся у темной массы елового леса, – по правде говоря, все это настолько соответствовало нашим желаниям, что мы боялись попасть в ловушку. И мы говорили шепотом, медленно обходя наше новое пристанище.

– Вот ведь! – повторял мой товарищ. – Ты себе представляешь? Вот это да!

А я отвечал:

– Да, повезло!

Мгновение спустя он опять восхищался:

– Никого, ты видишь? Даже кошек!

– Повезло! Нет, определенно повезло!

– А мы и не знали, что здесь такое! Не видно даже шпиля колокольни в деревне.

Только с наступлением сумерек мы вошли в дом; перед камином доска, положенная на два бревна на манер лавки, кипа соломы около окна – больше мы не нашли ничего. Одна из дверей вела на сеновал, другая – в пристройку. Над камином надпись мелом на стене гласила, что Мария Коэфето – самая красивая девушка в деревне. Эту надпись мы стерли.

Мы не каждый день отправлялись в нашу пустыню. Этому мы посвящали те четверги,[1] в которые наши родители не брали нас на виноградник или конопляное поле. И мы проводили минуты, часы, расположившись в тени елей или сидя перед камином, в котором потрескивал хворост, и слушая дождь, стучавший по крыше. У нас были свои игры, которые здесь приобретали особое значение. Собирая в лесу прошлогодние желуди и шишки, мы делали из них то смешные фигурки, то целые армии; из деревни мы приносили крышки от разных коробок, которые, если их спустить на воду соседнего ручейка, становились флагманскими кораблями. А то Баско внезапно бежал к дереву и взбирался до самой верхушки. Спустившись со ссадинами на руках и коленях, он произносил со значением:

– Всегда можно упасть!

А затем принимался насвистывать охотничью песенку, которой научил его самый заядлый браконьер кантона – его дядя.

Но гораздо чаще, сидя напротив друг друга или лежа на траве, мы разговаривали о людях, о жизни, которая нас ждет. Что есть Бог? Что происходит с душой после смерти? И о любви, просто о любви…

– Я могу тебе рассказать, – говорил Баско, – я об этом много знаю. Представь себе…

Я плохо себе это представлял, знал разве только кое-что почерпнутое из нескольких прочитанных книжек; и еще, наверное, ощущение той странной неловкости, что охватывала меня всякий раз, когда в деревне на нашем чердаке к нам присоединялась сестра Баско.

Я не без удовольствия видел, что и Баско занимают подобные высокие изыскания… Когда мы в сумерках возвращались домой и встречали кого-нибудь из наших товарищей, мы чувствовали себя сообщниками, соучастниками, носителями настоящей тайны.


Русло ручейка было из красноватой мягкой гончарной глины, в деревне называвшейся «тафон», из которой в школе учили лепить вазу. Однажды нам в голову пришла идея вылеплять фигурки, и вот уже, сидя на корточках у воды, мы мяли, вытягивали податливую глину, придавая ей по возможности форму человечков. Наши произведения, стоявшие на берегу, напоминали процессию: четверо несли гроб (у нас не было глупых игр), а во главе процессии священник поднимал крест из тростника. И мы начали петь псалмы. Это был красивый приятный апрельский вечер.

Вдруг в ста шагах от наших сооружений послышался голос, затем треск ветки, чье-то тяжелое дыхание, приглушенный топот стада в высокой траве, потом опять голос, чистый, свежий, певучий, ласкающий, а может, мягко журящий животных. На тропинке, уходящей в лес, появилось с полдюжины коров, погоняемых обладательницей нежного голоса. На одно мгновение они встали недвижно, опустив голову, напряженно и испуганно мыча, а девушка похлопывала их по спинам и подталкивала:

– Ну, вперед! Иди же, Бланш!

Они зашли на огороженный выгон, толкаясь в воротах, и девушка за ними закрыла жердями проход.

Все закончилось: наша пустыня нам не принадлежала более.

– Вот падаль! – Баско выразил наши общие мысли. – Погоди немного: вот скоро поломаем тебе жерди… Прячься! Черт возьми! Прячься!

Но девушка нас уже заметила. Она шла к нам с корзиной в руке, прикрывая рукой глаза от солнца. Одним ударом ноги Баско столкнул в воду глиняную процессию.

– Здравствуйте.

Баско злобно отвернулся, и отвечать пришлось мне.

– Что вы здесь делаете?

– Мы? Да ничего!

Но чистый мелкий ручеек выдавал нас: из воды торчала рука, держащая крест. Девушка рассмеялась:

– Вы играете в театр.

– Делаем что хотим! – заговорил Баско.

Она было расстроилась от этого грубого выпада, но затем отложила корзину в сторону, подсела к нам и, засунув руку в воду, вытащила две или три фигурки.

– А я вот только домики умею делать.

Под более умелыми, чем наши, пальцами глина быстро превратилась в домик, на котором девушка соломинкой нарисовала двери, ставни и даже слуховое окошко. Мы смотрели, ничего не говоря, и чувствовали, как тает наше недовольство.

Ей было лет девятнадцать-двадцать. Под темной шапкой волос смуглое, почти круглое лицо с изысканно-тонкими чертами удивило нас своим выражением – одновременно и наивным, и серьезным. Склонившись над своим домиком, она то хмурила упрямый лоб, то внезапно смягчалась и улыбалась, улыбалась просто так, без тени кокетства. Руки и лицо у нее были загорелыми, а открытый ворот платья позволял увидеть нежную белизну шеи.

– Вот мой домик, – сказала она, ставя на берег миниатюрное здание.

Разогнувшись, повторила капризно:

– Мой домик!

Затем покачала головой и села на траву.

– Я что, вам помешала? – спросила девушка после паузы. – Вы из деревни? Ах да, я вспомнила, я вас уже встречала.

– А вы? – произнес Баско.

– Я оттуда, с той стороны леса, с фермы, что рядом с Мороном… Меня зовут Жанни.

– А меня зовут…

Он начал было: «Раймонд», но, столкнувшись с девушкой взглядом, сказал:

– Меня зовут Баско. Это имя переходит от отца к сыну.

Она повторила:

– Баско? Баско!

Она произнесла это таким обезоруживающе веселым тоном, что Баско, тут же повеселев, сел рядом с ней.

– Разве у вас каникулы? Ах да, четверг, нет занятий… Скоро Пасха, скажите, у вас будут каникулы?

– О! – протянул Баско. – Разве это каникулы! Две недели всего. И потом еще ведь долго. Пасха в этом году…

– Пасха через двадцать два дня, – сказала она очень быстро.

– Вы прямо как календарь!

Взгляд ее блестящих бархатно-черных глаз переходил с моего товарища на меня, а мы в свою очередь рассматривали Жанни. Когда она улыбалась, становился виден белый шрам, проходящий от одного из крыльев носа к углу рта, – как сказала потом Жанни, она поранилась, упав лицом на осколок бутылки. Сначала мы смущались, но затем этот шрам, этот недостаток, который так плохо сочетался с грациозной живостью черт ее лица, растрогал нас (и мы расценили его как символ женской хрупкости), он полюбился нам, как понравилась и покрытая нежным пушком кожа щек, красивый носик, маленький рот с жадными плотными губками, небольшой овал подбородка и черные вьющиеся, чуть-чуть растрепанные волосы, придававшие Жанни мальчишеский вид.

– А вам не холодно? – спросила Жанни (красивое имя, и как приятно будет произнести его однажды, когда родится наша дружба), – у меня мурашки по коже от вашего ручейка!

Она попыталась согреться, растирая ноги от колен до сандалий. Затем встала и взяла свою корзину:

– Мне нужно набрать травы для кроликов… Да и вам пора на солнышко.

Но мы еще некоторое время сидели, следя украдкой за тем, как она наклоняется, чтобы сорвать пучок травы.

– А здесь и правда не жарко.

– Поможем?

Она не была удивлена нашим предложением помочь, попросила не собирать звездчатку и цикуту; за разговором и ходьбой мы не заметили, как быстро наполнили корзину.

– Если бы вы поработали со мной на ферме, это было бы весело!

– Как вам в Мороне?

– Иногда и трудно приходится. Но я привыкла.

– А ваши родители?

Жанни затараторила:

– Они мне не родители. Мои родители… Впрочем, это я расскажу вам в следующий раз.

– Фермеры хоть добрые?

– Они как все. У него свои причуды; его жена получше, но боится его… Да и вообще это неважно.

Вокруг нас мирно паслись коровы, и слышно было, как они пережевывают траву.

– Но ведь вы видите так мало людей!

– Сегодня… да, я еще никогда не видела… Затем, поколебавшись, она улыбнулась и добавила:

– Хотя, конечно, видела…

В это время мы подошли к самому высокому, освещенному солнцем месту на поляне. Она растянулась на траве, заложив руки за голову, наслаждаясь нежной мягкостью дня.

– Скажите! – заговорила она чуть приглушенным, теплым голосом. – Еще три недели – и Пасха! Разве вы не счастливы?

Счастливы?! Ну, мы были, конечно, довольны. Но эта восхищенная девушка, лежащая на солнце, сощурив глаза, что ожидала она? "Конечно, – думал я, – какой-то радости, не похожей на наши школярские удовольствия, не имеющей ничего общего с ними, – радости, приближение которой наполняло воздухом легкие, заставляя биться сильнее сердце". Она не скрывала своих чувств, мы смотрели на нее улыбающуюся и все-таки смущались, ощущая себя невольно подглядывающими. Радости? Только радости она ждала? Но вот улыбка ее угасла, она убрала руки с затылка и, задержав их на мгновение в воздухе, положила на живот. Мы отвели глаза.

– Слишком рано вести скот обратно. Пошли зайдем в дом.

Было около пяти часов пополудни. Солнце золотило верхушку дома, а за пристройкой уже сгустились зеленые сумерки.

Девушка засунула руку под ставень и удивленно обернулась.

– Под дверью… – сказал Баско с непринужденным видом.

– А, вы нашли тайник!

И уже беря ключ из-под двери:

– Ну хотя бы не меняйте больше места, хорошо? Она медленно вошла в комнату, как будто ничего не замечая.

– Я не была здесь с самого Рождества.

И шепотом:

– Нет, с Нового года.

– С Нового года? Так ведь снегу больше метра нанесло!

– Да! Вот это был снег! С ледяной коркой, блестящий! А ветер! С ног сбивал!

И мечтательно продолжила:

– Было красиво…

Затем она заметила пепел в камине:

– Вы часто приходите сюда?

– Да нет, всего два или три раза заходили, по четвергам…

– Послушайте, – она внезапно посерьезнела (казалось, она собралась нас упрашивать), – не приводите сюда никого.

– Да что вы! – воскликнул Баско. – Это же пустыня, она принадлежит только нам.

– Пустыня?

Но Баско осекся, рассердившись на себя за то, что нас выдал. Жанни мягко спросила меня:

– О чем он говорит? Какая пустыня? И зачем ее защищать от других?

– Гм! – и тут уже я свалял дурака. – Пустыня Зели.

Она продолжала смотреть на меня, а я ничего не видел, кроме белого шрама на ее щеке, смущавшего меня все больше.

Мой товарищ подтолкнул меня локтем:

– Ну ладно! Расскажи!

– Сам говори, ты ведь начал…

– Я начал?!

Она взяла нас за руки, посадила на лавку возле себя и, вопросами помогая преодолеть некоторую застенчивость, наше хихиканье и косноязычие, узнала историю нашей пустыни.

После нашего рассказа воцарилась тишина. Ее нарушил Баско.

– Здесь ужасно холодно, – проворчал он. Девушка, казалось, его не слышала:

– Какая красивая история!

Она не иронизировала, не улыбалась даже, и можно было подумать, что ее целиком захватило наше приключение. В этот момент родилась наша дружба. Тем не менее мой товарищ счел нужным добавить:

– Это же только чтобы веселей было!

– Как это красиво! – повторяла Жанни. – Пустыня… Пустыня Зели…

Затем, будто боясь насмешек, Жанни осторожно сказала:

– Вы знаете, а ведь, может, это и моя пустыня.

– Пустыня Жанни… – Баско произносил имя девушки грубо: «Жа-ни», что, по-моему, ранило такое нежное красивое имя.

И опять наступила тишина, до того тяжелая и гнетущая, что мы не решались пальцем пошевелить. И так как девушка сидела ссутулившись, не отрывая взгляда от потухших углей в камине, Баско за ее спиной скорчил гримасу. Я посмотрел на него с укоризной. Конечно, в Жанни было что-то, что нам было ново и непонятно.

– Ну вот! Кажется, я заснула! Может быть, сыграем в загадки?

Изменчивость ее настроения была нам уже знакома, и мы, забыв про неловкость, поддались ее внезапному порыву. Загадки! А ведь мы их мало знали!

– Первая: "Черен днем, а ночью бел". Кто это?

– Ну, это для малышей! Кюре, конечно!

– Да. А вот эту:

...

Две жемчужинки,

Два фонтана

и Дыра.

– Не догадываетесь? Нет? Глаза, нос и рот, если у вас насморк!

– Хорошая загадка! – сказал мой товарищ.

– Подождите, вот вам еще одна загадка, но она сложная, предупреждаю. Мне ее загадал заезжий торговец книгами:

...

Горластый

будит Полумертвого,

Полумертвый встает,

одевшись, стучит в дверь своего Брата.

Брат встает, одевается,

вступает в свою Мать,

и ест Отца своего.

– Ну что? А? Не можете догадаться? Так слушайте: Горластый – это петух, рано утром он будит звонаря.

Звонарь, который спит на ходу, будит пастора, а пастор входит в церковь и причащается. Мать – это церковь, понимаете? А причащаться – значит есть тело Господа Бога – Отца нашего. Скажите, ведь хорошая загадка?

– Черт возьми! – не выдержал Баско, – она просто отличная, замечательная! Петух – Горластый и Брат, Брат – монах!

– И Матерь Божья!

– И Отец Всевышний! Это уже не загадка, а латынь просто!

Мы рассмеялись. Вдруг Жанни, хохотавшая почти до слез, повернулась к порогу и прошептала:

– Ну вот…

В дверном проеме мы увидели силуэт молодого мужчины, черты лица которого были скрыты сумерками.

– Вот что я имела в виду, – также шепотом продолжила Жанни, – когда говорила, что иногда встречаю людей… – И, обращаясь к вошедшему, сказала:

– Вы пришли к нам с визитом?

Я узнал обстоятельный медлительный голос, который, казалось, извинялся отвечая:

– Я здесь был недалеко по делу…

Это был голос Ришара, здоровяка Ришара Блезона.

– Далековато забрались от школы! – обратился он к нам. Подойдя к девушке, он приподнял шляпу:

– Добрый вечер, Жанни!

Когда длинные пальцы юноши сжали руку девушки, мне показалось, что Жанни слишком поспешно постаралась ее освободить.

– Я поздно пришел: мне нужно было подковать лошадь…

– А вас никто и не ждал, – сказала Жанни.

– Это я знаю. Но вы мне сказали…

– Что я вам сказала? Вы поинтересовались, когда я буду здесь пасти коров. Я вам ответила, что, может быть, в четверг, может, и в другой день… Это не я решаю, хозяину казалось, что еще недостаточно тепло…

– Как бы там ни было, – подвел итог юноша улыбаясь, – вы здесь – это все, что нужно.

Улыбка освещала его скуластое широкое лицо с большим носом и ртом, углы которого очень смешно поднимались, когда Ришар улыбался, а его очень светлые глаза неотрывно смотрели на вас, и начинало казаться, что они видят вас насквозь и все понимают.

– Влюбленные редко ходят одни, – прошептал Баско.

А девушке, кажется, не нравилось присутствие Ришара, настойчивость его улыбки и упорное желание завести с ней беседу.

Раздраженная, но никак не настроенная враждебно, Жанни, уклоняясь от беседы, явно щадила его…

– Я вам помешал… Вы разговаривали…

– Мы в загадки играли, – ответил я ему.

– А! Я в этом не силен, конечно, но почему бы не попробовать?

Нам очень нравился Ришар; года два назад он был школьным тренером, и довольно часто, когда он ехал за хворостом или сеном, отвозил на вокзал фрукты и овощи, он катал нас на своей повозке, но загадывать ему загадки… Он почувствовал наше замешательство и заговорил с нами о школе… Можно было подумать, что присутствие Жанни при этом не бралось в расчет, если бы Ришар иногда не бросал на нее, стоявшую в стороне прислонившись к каминной полке, взгляды, призывая ее в свидетели нашего дружеского согласия. Этим он добился того, что девушка вскоре оттаяла, сделала сначала шаг по направлению к нам, затем другой и, хотя и не стала садиться, прислушалась к нашему разговору. Конечно, в нем не чувствовались первоначальная свобода, игра и смех, но все же эта беседа была очаровательна. Никто в деревне не смог снискать большего доверия у детей, чем Ришар; конечно, он был не ребенком, но и не был похож на взрослого: мы понимали его без труда. Раз или два за то время, что мы болтали, я перехватил взгляд Жанни, направленный на молодого человека; я прочел в нем какую-то трогательную признательность и, конечно, уважение, но вместе с тем непонятное мне сожаление и, может статься, даже некоторый страх…

Корова потерлась мордой о дверной косяк и тихо промычала. Комната уже наполнилась сумерками, с выгона поднимался влажный теплый воздух.

– Пора возвращаться: животные могут замерзнуть.

– Если вы хотите, я могу помочь вам отогнать их назад, на ферму, – вызвался Ришар.

– О! Они знают дорогу, да и я тоже.

Она держалась в тени, вполоборота к нам, но нам показалось, что она уходит отсюда не без сожаления, что наполнило всех троих необычайной радостью. Она поинтересовалась, придем ли мы на выгон в следующий четверг. Хороший вопрос! Жанни вроде бы не обращалась к Ришару, но он протянул руку: – Итак, до скорого?

Она ушла, не ответив, и мы вернулись в деревню. Долго еще в ушах у нас стоял топот стада в лесу, а иногда чистый журящий или ласкающий голос, который, казалось, уже так давно нам знаком.


Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю


Рекомендации