Читать книгу "Жена мастера"

Глава 13

Вечерний приём пищи прошёл иначе. Голод, этот вечный ноющий спутник, больше не вызывал паники. Он стал привычным фоном, как боль в суставах или запах сырости. Я поднесла миску к губам и сделала первый глоток. Горячая жижа пахла прогорклым жиром и переваренной до состояния слизи капустой. Но теперь этот запах казался мне почти сладким. Это был запах жизни. Я заставила себя есть медленно, смакуя каждый глоток, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу, успокаивая спазмы пустого желудка. Торопиться было нельзя.

Женщины вокруг ели так же жадно, сосредоточенно, забыв о разговорах. Лишь стук зубов о края мисок да редкое хлюпанье нарушали тишину подземелья. Эвелин, сидевшая рядом, вылизала свою миску дочиста и вернулась в камеру. Тут же она откинулась на солому, мгновенно проваливаясь в тяжёлый храпящий сон. Постепенно камера затихала.

Шорохи, стоны, бормотание во сне – все это сливалось в единый гул, к которому я уже привыкла. Я сидела, прислонившись спиной к влажной стене, и ждала. Ждала, пока дыхание соседок станет ровным, пока погаснет последний огарок свечи в коридоре, который надзиратель иногда оставлял, забывая забрать. Мои пальцы коснулись чулка. Холодный металл ножа был на месте. Он грел мне душу лучше, чем любая шаль.

Когда тишина стала осязаемой, я медленно поднялась. Солома предательски зашуршала, и я замерла, задержав дыхание. Кто-то в углу громко всхрапнул и перевернулся на другой бок. Я выждала ещё минуту. Сердце колотилось в горле гулкими ударами, отдаваясь шумом в ушах. «Спокойно, Фэйт, – сказала я себе. – Ты сотни раз вскрывала механизмы сложнее этого. Это просто старая железка.».

Если кто-то проснётся, я скажу, что иду к ведру. Естественная нужда – единственное право, которое у нас тут не отняли. Я скользнула к двери камеры. В темноте мои руки видели лучше глаз. Пальцы нащупали замочную скважину. Она была огромной, грубой. Замок здесь был примитивным, однорычажным, предназначенным не для того, чтобы держать гениев взлома, а чтобы удерживать истощённых женщин. Я достала нож. Его лезвие было тупым, сточенным, но самый кончик остался достаточно тонким.

Я вставила его в скважину. Металл звякнул о металл. Тихий, едва слышный звук, который в ночной тишине показался мне грохотом пушки. Я снова замерла, вслушиваясь в темноту. Никто не шелохнулся. Осторожно, миллиметр за миллиметром я начала нащупывать язычок. Вот он. Пружина была жесткой, заржавевшей, но она поддалась. Я нажала чуть сильнее, используя нож как рычаг. Щёлк.

Дверь, к счастью, была смазана салом, видимо, чтобы не скрипела и не будила надзирателей лишний раз. Она подалась наружу мягко, беззвучно. Я вышла в коридор. Здесь было абсолютно темно. Ни единого луча света. Но мне он был и не нужен. Я помнила количество шагов. Десять, пятнадцать... Я шла, вытянув руку вперёд, пока пальцы не коснулись холодных прутьев общей решётки.

Вот он. Тот самый замок, который я слышала днём. Навесной. Тяжёлый, амбарный. Я ощупала его дужку. Холодная, шершавая от ржавчины. Скважина была снизу. Нож вошел внутрь с трудом. Здесь механизм был сложнее. Сувальды сопротивлялись, не желая подниматься. Я закрыла глаза, полностью сосредоточившись на тактильных ощущениях. Я представила себе устройство замка: вот штифт, вот пружина, вот стопор. «Ну же, милый, – мысленно уговаривала я этого грубого монстра, как когда-то уговаривала капризные механизмы часов Буре. – Не упрямься.».

Первый щелчок. Есть. Нож скользнул глубже. Нужно было поддеть вторую пластину. Рука дрогнула от напряжения, нож соскочил. Я едва не выронила его, но успела перехватить. Глубокий вдох. Выдох. Снова. На этот раз я действовала жёстче. Я чувствовала, как металл ножа гнётся, готовый сломаться, но и замок сдавал позиции. Ржавчина крошилась внутри. Щёлк.

Дужка дернулась в моих пальцах и отскочила. Я едва сдержала победный вздох. Осторожно сняла замок, чтобы он не звякнул о решётку, и положила его на пол. Путь к винтовой лестнице был свободен. Подниматься было страшно. Каждая ступенька казалась миной, готовой взорваться скрипом под ногой. Я шла на цыпочках, прижимаясь к стене. Сверху тянуло холодом. Свежим морозным ночным воздухом. Этот запах свободы кружил голову сильнее вина. Я добралась до верхней площадки и замерла в изумлении. Тяжёлая, обитая железом дверь, ведущая во двор, была распахнута настежь. Просто открыта. Крюк болтался сбоку.

– Идиоты, – прошипела я одними губами. – Ленивые, самодовольные идиоты. Они даже не запирали нас на ночь. Зачем? Мы же скот. Мы живём в «жаре», в спёртом воздухе подземелья. А они, видимо, проветривают коридоры, чтобы не дышать нашей вонью, когда спускаются утром. Вот откуда этот ледяной сквозняк в камерах. Мы греем улицу своими телами.

Злость, горячая и колючая, поднялась в груди, вытесняя страх. Я осторожно выглянула во двор. Грязно, серо, уныло. Пусто. Факелы у ворот чадили, бросая пляшущие тени на мокрую брусчатку. В будке у ворот никого не было видно, но я знала, что охрана где-то есть. Тюрьма спала, погружённая в ту вязкую глухую тишину, которая бывает только около полуночи. Я втянула носом воздух, пытаясь уловить запахи табака или дешёвого вина – верные признаки стражи. Ничего. Только сырость и дым.

«Нужно узнать график, – подумала я. – Сейчас, наверное, полночь. Самое глухое время. Но перед рассветом, часа в четыре, сон самый сладкий. Именно тогда бдительность упадает до нуля.».

Я не стала выходить во двор. Это было бы самоубийством сейчас: без плана, без понимания, где именно стоят посты. Я увидела то, что хотела: путь свободен. Механизм этой тюрьмы был таким же дырявым и прогнившим, как и вся эта система. И у меня есть ключ. Точнее, нож. Я отступила назад, в темноту лестницы. Спускаться было легче. Я вернула замок на место, защелкнув дужку. Это потребовало усилий: пришлось надавить обеими руками, чтобы ржавый механизм сработал. Подойдя к общей двери в коридор, я остановилась. Из проёма тянуло могильным холодом. Там, внизу, спали десятки женщин. Спали в своих лохмотьях, прижимаясь друг к другу, кашляя от сырости. Я взялась за тяжелую ручку двери, ведущей во двор, ту самую, что была распахнута настежь. Она подалась с трудом, петли явно требовали смазки, но я тянула медленно, чтобы не скрипеть. Дверь закрылась плотно, отсекая ледяной поток воздуха. Я накинула крюк.

– Хоть эта ночь кому-то станет чуточку теплее, – прошептала я. Вернувшись в камеру, я закрыла наш хлипкий замок и на ощупь пробралась к своему месту. Улеглась на солому, спрятав нож обратно в чулок. Сердце всё ещё колотилось, но теперь это был ритм решимости, а не паники. Я закрыла глаза, представляя лицо Фредерика.

«Держись», – мысленно послала я ему. С этой мыслью я провалилась в сон, впервые за всё время – глубокий и без сновидений.

Следующие два дня тянулись мучительно медленно. Я жила в режиме ожидания, как заведённая пружина, готовая распрямиться. Днём я стирала до кровавых мозолей, стараясь не привлекать внимания, но мои глаза и уши работали постоянно. Я запоминала.

– Эй, новенькая, чего застыла? – окрик охранницы, которую я про себя прозвала Завхозом, вырвал меня из раздумий. – Вода остыла, меняй!

Я покорно схватилась за тяжелое ведро. Это тоже было частью плана. Таскать воду – значит выходить во двор чаще других.

– Простите, мэм, – пролепетала я, изображая покорность. – Сейчас все сделаю.

Выходя к колодцу, я каждый раз сканировала двор.

Я считала шаги от прачечной до ворот. Я наблюдала за сменой караула. Я заметила, что толстый охранник с рыжими усами, дежуривший у ворот днём, сменяется худощавым парнем ближе к вечеру. А ночью... Ночью, судя по всему, они действительно халтурили. Но главное открытие ждало меня на третий день. Мы как раз заканчивали смену. Руки гудели, спина не разгибалась. Эвелин, кряхтя, выжимала последнюю простыню. Вдруг со стороны мужского корпуса, того самого, куда увели Фредерика, послышался шум. Громкие голоса, бряцание металла, грубый смех.

– Что там? – спросила я, вытирая мокрую щёку плечом. Эвелин бросила быстрый взгляд в окно, затянутое мутной паутиной.

– Партию готовят, – буркнула она, и в её голосе прозвучал страх. – В травильню повезут. Сейчас их всех выведут, осмотрят и тех, кто здоров, заберут. Травильня за воротами, по сути, это отдельная тюрьма, а не фабрика.

У меня внутри все оборвалось. Травильня. То самое место, откуда не возвращаются. Место, где люди слепнут и харкают кровью.

– Когда? – спросила я, хватая Эвелин за руку. Мокрые пальцы скользнули по её запястью.

– Да кто ж их знает... Может, завтра на рассвете. А может, сегодня ночью. Обычно по ночам вывозят, чтоб утром к работе приступили. Телега подъезжает с чёрным верхом...

Сегодня ночью. Мир вокруг меня сузился до одной точки. До этой фразы. «Сегодня ночью.». Значит, времени на подготовку больше нет. Никакой недели на изучение графиков. Никаких осторожных планов. Если я не вытащу его сегодня, я не вытащу его никогда. Я посмотрела на свои руки. Красные, распухшие, с обломанными ногтями. Теперь эти руки должны были совершить невозможное.

Глава 14

Вечер тянулся бесконечно. Когда нас, наконец, загнали в камеры, я едва сдерживала дрожь. Но не от холода. От адреналина.

– Ты чего дёрганая такая? – спросила Эвелин, подозрительно косясь на меня. – Заболела?

– Нет, – я постаралась улыбнуться, но вышло, наверное, жутковато. – Просто... предчувствие плохое.

– Спи давай. Утро вечера мудренее.

«Утра не будет, Эвелин. Для меня здесь утра больше не будет.». Я снова дождалась полуночи. На этот раз ожидать было физически больно. Каждая секунда казалась часом. Я слушала дыхание тюрьмы, и мне казалось, что я слышу, как скрипят колёса той самой чёрной телеги, которая едет за моим мужем.

Как только все затихли, я привычным движением достала нож. Замок камеры. Щёлк. Открыто. Коридор. Темнота. Замок решетки. Щёлк. Открыто. Я поднялась по лестнице, молясь всем богам, в которых верила Фэйтелин, и всем законам физики, в которые верила Вера, чтобы дверь во двор снова была не заперта. Толкнула ее. Она поддалась. Им плевать.

Вышла во двор. Холодный воздух ударил в лицо. Прижалась к стене здания, сливаясь с тенью. Двор был пуст, но теперь я знала, куда смотреть. В дальнем конце, у ворот, в караулке горел свет. Там сидели двое. Я видела их силуэты через грязное стекло. Они играли в карты. Мужской корпус был напротив. Кирпичное здание: тёмное, зловещее. Окна первого этажа были забраны решетками, но они хотя бы были не то, что в нашем подвале.

Мария сказала, что он на первом этаже. Но здание такое большое и окна на обе стороны. Если мне повезет, можно считать, что Бог не просто не оставил меня, а держит мою руку, сам ведёт меня!

Мне нужно было пересечь двор. Пройти метров пятьдесят по открытому пространству, освещённому луной и факелами. Я огляделась в поисках хоть какого-то укрытия. Телеги. Рядом с прачечной стояли телеги с бельем, которые не успели разгрузить или увезти. Перебежками от тени к тени я сделала первый рывок. Мягкая подошва стоптанных туфель, которые я нашла в груде белья, попавшие туда, видимо, по чьей-то ошибке, не издавала шума. Я упала за колесо первой телеги. Сердце колотилось так, что казалось, оно сейчас сломает ребра. В караулке кто-то рассмеялся. Громко, пьяно.

«Отлично. Смейтесь. Пейте. Не смотрите в окно.». Второй рывок. Я оказалась у стены мужского корпуса. Теперь самое сложное. Где он?

Окна были высоко. Я не могла заглянуть внутрь. Но я знала, что подвалов там нет. Значит, камеры на первом этаже. Я пошла вдоль стены, прислушиваясь. Из одного окна доносился храп. Из другого – тихий плач. Дальше бормотание и смешки. Из четвёртого:

– Фредерик, держись. Там тоже можно выжить. Главное – беречь глаза! – голос был мужским, хриплым, но имя... Они произнесли его имя! Я замерла под этим окном.

Решетка была высоко, мне не дотянуться. Я огляделась. Рядом валялся какой-то ящик. Я осторожно подтащила его к стене, стараясь не шуметь. Встала на него. Теперь мой подбородок был на уровне подоконника. Темнота внутри была густой, но лунный свет падал под углом, выхватывая кусок пола. Я увидела ноги. Много ног в грязных ботинках. Люди лежали вповалку.

– Фредерик... – позвала я шепотом. – Фредерик...

Тишина. Потом шорох.

– Кто здесь? – голос был слабым, но я узнала его. Это был он.

– Это я. Фэйт.

В темноте камеры произошло движение. К самому низу решетки приблизилось лицо. Бледное, осунувшееся, заросшее щетиной. Глаза ввалились, но в них горел лихорадочный блеск.

– Фэйт? – он выдохнул это имя так, словно не верил своим глазам. – Боже... Ты умерла? Я тоже умер?

– Нет, глупый. Мы живы. Слушай меня внимательно, – я оглянулась на караулку. Свет всё ещё горел, смех продолжался. – Тебя хотят увезти в травильню. Сегодня ночью. Он вцепился руками в прутья решетки.

– Я знаю. Нас предупредили. Фэйт, уходи. Если тебя найдут здесь...

– Замолчи. Я тебя вытащу, – я осмотрела решетку. Она была вмурована в камень. Старая, кованая. Ножом тут не справишься. Здесь нужен лом. Или... Мой взгляд упал на крепления решетки. Штыри, уходящие в кладку. Известь вокруг одного из них выкрошилась. Камень пошел трещиной.

«Реставратор видит не только красоту, но и разрушение.» – вспомнила я слова своего мужа. Ладно, хоть здесь пригодились.

– Фредерик, – быстро зашептала я. – У тебя есть что-то твёрдое? Ложка? Пряжка от ремня?

– Пряжка... есть.

– Ковыряй. Вот здесь, справа снизу. Известь рыхлая. Ковыряй изо всех сил. Я буду с этой стороны. Я достала свой верный нож. Он был слишком тонким для такой работы, но выбора не было. Я вогнала лезвие в щель между кирпичами. Крошка посыпалась мне на лицо.

– Фэйт, это безумие... – прошептал он, но я слышала, как он начал скрести металлом о камень с той стороны.

– Безумие – это сгнить в травильне. Работаем.

Мы скребли камень в четыре руки, разделённые железными прутьями. Время утекало. Луна ползла по небу предательски быстро. Мои пальцы были содраны в кровь. Нож затупился окончательно, превратившись просто в кусок железа.

Я услышала, что Фредерик работает изнутри не один. Мужчины помогали ему, кто чем мог. Мне не нужны были подельники при побеге, но сейчас, когда помощь нужна была в любом её проявлении, я не думала об этом.

Вдруг во дворе послышался грохот. Скрип тяжелых ворот. Стук копыт по брусчатке. Я замерла, прижавшись к стене. Телега. Огромная, черная, запряжённая двумя тяжеловозами, она въезжала во двор. Телега смерти.

– Они приехали, – голос Фредерика дрогнул. – Фэйт, беги. Пожалуйста, беги.

Я посмотрела на штырь. Мы расковыряли достаточно глубоко, он шатался, но всё ещё держался. Нужно было время. Ещё хотя бы десять минут. А их не было. Телега остановилась посреди двора. Из караулки вывалились охранники, застёгивая мундиры на ходу.

– Выводите скот! – рявкнул кто-то с телеги. – У нас там мертвяков еще и больных полон двор. Этих привезём, а тех нужно вывезти. Пошустрее!

Дверь в мужской корпус, находящаяся с другой стороны здания, загремела. Я поняла, что у меня есть только один шанс. Безумный, самоубийственный шанс, который я рассматривала как крайний. Хорошо, что смотрела кино. Хоть иногда, совсем редко, но смотрела!

– Жди, – бросила я Фредерику и спрыгнула с ящика.

Я не побежала в тень. Я побежала к прачечной. Туда, где мною за пару ночей была припрятана женская и мужская одежда и были даже пальто! Только обуви не было. Вечером воду из чанов не сливали, так как печи ещё могли хранить жар. А рядом с печами всегда лежат дрова. И я знаю, где хранится масло. Ламповое масло для розжига.

Я ворвалась в прачечную. Темно, хоть глаз выколи. Но я знала дорогу. На ощупь нашла полку. Бутыль с маслом. Тряпки. «Простите, девочки, – подумала я, – стирки завтра не будет.».

Схватила охапку сухого белья, которое ждало глажки. Бросила его в кучу посреди комнаты. Облила маслом. Чиркнула огнивом, которое стащила с полки ещё вчера, просто «на всякий случай». Искра. Вспышка. Ткань, пропитанная маслом, вспыхнула мгновенно. Огонь жадно лизнул сухую ткань, потянулся к другим кучкам белья, скользнул по маслу, вылитому мною на пол, и жадно ринулся к сухим деревянным перекрытиям.

Дым повалил густой, едкий. Я схватила туго перетянутый узел с одеждой, выскочила обратно во двор и закричала. Закричала так, как никогда в жизни не кричала. Истошно, страшно: – ПОЖАР! ГОРИМ! ПРАЧЕЧНАЯ ГОРИТ!

И, не дожидаясь реакции, рванула обратно в тень за телегами к окну Фредерика. Двор взорвался хаосом. Охранники, которые уже шли к дверям корпуса, замерли. Из окон прачечной повалил черный дым, видный даже в ночи.

– Воды! Тащите воду! – заорал начальник караула. – Сгорит всё к чертям!

Они побежали. Все, даже стражники, приехавшие за новой партией заключенных, побежали к прачечной. Телега с лошадьми шарахнулась в сторону. Я подскочила к окну.

– Фредерик! Навались! Плечом навались! Сейчас! Я схватила шатающийся штырь обеими руками, уперлась ногами в стену. – Давайте!!! Изнутри раздался рык и удар. Тело Фредерика, видимо, поддерживаемое кем-то снизу, врезалось в решетку. Штырь хрустнул. Камень поддался. Нижний угол решетки вывалился наружу вместе с куском кладки. Образовалась щель. Узкая, треугольная.

– Лезь! – скомандовала я.

– Я не пролезу...

– Лезь, чёрт тебя дери! Ты тощий, как скелет! Головой вперёд!

Он полез. Я тянула его за плечи, за одежду. Ткань трещала, металл сдирал кожу, но он прошёл. Сначала плечи, потом туловище. Он вывалился мне на руки: тяжёлый, источающий зловоние, но живой. Мы упали в грязь. Вокруг бушевал пожар. Пламя уже вырывалось из окон прачечной, освещая двор адским оранжевым светом. Охранники носились с ведрами, забыв про заключенных, забыв про всё на свете.

– Вперёд, – прохрипела я, поднимая мужа. – Пока они тушат, ворота открыты.

Боковым зрением я заметила, что из сломанного проема лезет еще одна голова. Фредерик вернулся и помог троим. К моей радости, они моментально бросились в рассыпную, а не остались с нами. И мы побежали. Не к воротам, нет. Там могли заметить. Мы побежали в тень, за горящее здание, туда, где забор примыкал к старой стене города. Туда, где я видела кучу мусора, по которой можно было вскарабкаться наверх. Позади нас бушевал огонь, пожирая тюрьму, которая хотела нас поглотить. А впереди, за высокой стеной лежал ночной город. Холодный, опасный, но свободный.

Глава 15

Мы бежали, если едва переставляемые от усталости ноги можно было назвать бегом, стараясь держаться тени, сливаясь с чернотой подворотен и глухих стен. Мои лёгкие горели огнем, каждый вдох давался с хрипом, словно воздух был наполнен не кислородом, а битым стеклом. Ноги, отвыкшие от долгой ходьбы и ослабленные болезнью и голодом в каменном мешке, заплетались. Но страх был лучшим погонщиком, чем любой кнут надзирателя.

Фредерик не отставал. Он бежал рядом, тяжело дыша, прижимая к груди узел с украденной одеждой, словно это было величайшее сокровище мира. Иногда он хватал меня за руку, когда я спотыкалась о неровную брусчатку, и его пальцы были ледяными, но хватка – железной.

– Сюда, – выдохнул он, увлекая меня в узкий проход между двумя покосившимися складами. – Здесь выход к реке.

Мы нырнули в темноту, смердящую гнилой рыбой и мокрой древесиной. И тут я не удержалась. Я оглянулась. Позади нас, над крышами тюрьмы, в черное, беззвёздное небо рвался огненный столб. Это было страшно и прекрасно одновременно. Пламя, раздуваемое ветром, плясало дикий танец, пожирая деревянные перекрытия прачечной. Искры взлетали вверх тысячами светлячков, озаряя багровым светом низкие тяжёлые тучи. Где-то там кричали люди, слышался тревожный набат, возвещающий о пожаре на весь город.

– Господи Иисусе... – прошептал Фредерик, тоже остановившись на мгновение. Его лицо в отсветах бушующего пожара казалось высеченным из камня, но в глазах плескался ужас. – Фэйтелин, это... это ад разверзся.

– Это наш шанс, – жёстко ответила я, дёрнув его за рукав. – Пока они тушат, им не до беглецов. Бежим, Фредерик. Нельзя стоять.

Мы снова рванули вперёд. Мой слух, обостренный неделями в тишине камеры, ловил каждый шорох: лай собак вдалеке, стук ставней, скрип телеги где-то на соседней улице. Мы были тенями, призраками, скользящими по артериям засыпающего, но бдящего города.

Когда городские стены остались позади, а под ногами вместо булыжника захлюпала раскисшая весенняя грязь тракта, я поняла, что больше не могу сделать ни шагу. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли цветные круги.

– Стой... – прохрипела я, опираясь о ствол старого узловатого вяза, росшего на обочине. – Давай... давай здесь.

Фредерик тут жеоказался рядом, поддерживая меня под локоть.

– Тебе плохо? Фэйт, дыши, дыши глубже.

– Нет, – я мотнула головой, пытаясь восстановить дыхание. – Нам нужно переодеться. Ты слишком приметен в этой тюремной робе, да и я выгляжу как пугало. И этот узел... ты не можешь тащить его вечно.

Мы сошли с дороги в небольшую рощицу. Здесь, под прикрытием голых ветвей, было немного тише. Ветер не так яростно хлестал по лицу, хотя холод пробирал до костей. Фредерик развязал узел, и на прелую прошлогоднюю листву вывалилось наше богатство: несколько сюртуков, мужские штаны, пара грубых шерстяных платьев, которые я успела стянуть с верёвок в сушильне. Руки дрожали, пуговицы не слушались.

Я срывала с себя пропитанные потом и тюремной вонью тряпки, с наслаждением натягивая сухое, пусть и чужое, бельё. Шерстяное платье оказалось велико в плечах, но это было даже к лучшему – можно было поддеть под него ещё одну рубаху.

Фредерик переодевался молча, но я чувствовала на себе его взгляд. Когда я закончила завязывать пояс и подняла голову, он смотрел на меня с нескрываемым изумлением. В его глазах читался вопрос, который он не решался задать все это время.

– Фэйт... – начал он тихо, застёгивая пуговицы тёмного суконного сюртука. – Как ты смогла выбраться? Как ты смогла открыть замки? Он осёкся, не договорив, видимо, что его жена на это неспособна. Но я услышала это в его интонации. Я замерла. Внутри все сжалось.

«Вера, осторожно.» – шепнула я себе мысленно. Ты сейчас ходишь по тонкому льду. Фэйтелин, чьё тело я занимала, была тихой, забитой жизнью женщиной, которая, вероятно, и гвоздя забить не могла. А я только что провернула операцию, достойную профессионального взломщика.

– Я наблюдала, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Всё то время, пока ты работал в мастерской. Пока ты возился с часами, с механизмами... Я сидела в углу и смотрела. Фредерик нахмурился.

– Но ты... ты никогда не подходила близко. Ты всегда говорила, что тебе скучно от моих железок, что они слишком сложные и непонятные. Ты боялась даже пыль с верстака смахнуть.

– Страх – хороший учитель, Фредерик, – я посмотрела ему прямо в глаза, вкладывая в этот взгляд всю жёсткость, которую обрела в тюрьме. – Когда тебя запирают в каменном мешке, и единственный путь к свободе лежит через замок, ты вспоминаешь даже то, чего, казалось, не знал. Я видела, как ты работаешь отмычками, когда чинил часы. Руки сами вспомнили движения.

Он смотрел на меня еще несколько секунд, пытаясь найти подвох, но потом его плечи опустились. Видимо, объяснение показалось ему хоть и странным, но единственно возможным. В конце концов, что он знал о скрытых талантах своей жены?

– Прости, – выдохнул он. – Я просто... я не узнаю тебя. Ты стала такой... сильной.

– Пришлось, – коротко бросила я, поднимая с земли остатки одежды, чтобы свернуть потуже. Я ничего не собиралась оставлять. Холод был лютым, и прихваченная пара мужских пальто на нас сейчас были единственным спасением. – Идём. Скоро рассвет. Мы шли долго. Давай бросим в реку наши вещи из тюрьмы!

Небо на востоке начало сереть, превращаясь из чернильного в грязно-лиловое. Холодный весенний рассвет не приносил тепла, лишь делал мир вокруг более резким, неуютным и опасным. Голые поля тянулись до горизонта, редкие деревья стояли как скелеты. Мы были двумя маленькими точками в этом огромном враждебном пространстве.

Ноги гудели, каждый шаг отдавался тупой болью в пояснице. Но останавливаться было нельзя.

– Нас будут искать, – нарушил молчание Фредерик. Его голос был хриплым от усталости. – Как только пожар потушат и пересчитают заключенных... они поймут. Нам нельзя показываться людям днём.

– Я знаю, – кивнула я, кутаясь в пальто. – Куда мы идем? У тебя есть план? Фредерик помолчал, разглядывая горизонт.

– Перенфайд, – наконец произнес он. – Это два дня пути, если идти лесами. – Почему туда? Там живёт мой бывший ученик Томас. Он... хороший парень. Я учил его ремеслу пять лет назад, помог открыть своё дело. У него теперь своя часовая мастерская. Он мне обязан всем, что умеет. Томас не выдаст. Спрячет нас, поможет с деньгами, может быть, даже с документами.

Я задумалась. Перенфайд. Ученик. Звучало как план, но во мне проснулась осторожность Веры, женщины, которую предавали самые близкие люди.

– Ты уверен в нём? – спросила я. – Люди меняются, Фредерик. Особенно, когда речь идёт о деньгах или страхе перед законом. Укрывательство беглых должников – это виселица, – это я узнала, работая с Эвелин. Она хоть и мало говорила, но всегда по делу.

– Томас не такой, – покачал головой муж. В его голосе звучала та самая наивная уверенность, которая, вероятно, и привела его к долгам. – Он честен. И он помнит добро. У нас нет выбора, Фэйт. У нас нет денег, нет еды, нет крыши над головой. Нам нужна помощь.

– Хорошо, – согласилась я, решив, что обдумаю детали позже. Сейчас главное – выжить и не замерзнуть. – Но нам нужно где-то переждать день. Я больше не могу идти.

На окраине какой-то безымянной деревушки, которая еще спала мёртвым сном, мы заметили покосившееся строение. Это был старый дом, от которого остались лишь стены да печная труба, торчащая, как гнилой зуб. Но рядом, чуть в стороне, стоял сарай. Он выглядел немного лучше: крыша провалилась лишь наполовину, а стены, хоть и щелястые, всё же могли защитить от ветра.

Мы пробрались туда, стараясь не шуметь. Внутри пахло прелой соломой, мышами и сыростью. Но в дальнем углу, под уцелевшим куском крыши, было относительно сухо. Там лежала груда старого сена, перемешанного с трухой.

– Сгодится, – прошептала я, чувствуя, как ноги подкашиваются от облегчения. Мы повалились на эту кучу, даже не пытаясь разровнять ее.

Усталость накрыла мгновенно тяжёлым ватным одеялом. Я свернулась калачиком, пытаясь сохранить остатки тепла. Фредерик лёг сзади, обнимая меня, прижимаясь всем телом к моей спине. Он укрыл нас обоих полами своего широкого пальто. Его тепло было живым, настоящим.

– Спи, родная, – прошептал он мне на ухо. Его губы коснулись моих волос, и от этого прикосновения по спине пробежали мурашки. – Мы выбрались. Господи, спасибо тебе... Мы выбрались.

Я лежала, закрыв глаза, но сон не шёл. Я слушала, как выравнивается дыхание мужа, как бьётся его сердце у меня между лопаток. И тут он зашептал снова. Тихо, едва слышно, думая, что я уже сплю и не слышу его слов.

– Прости меня, Фэйтелин. Прости за всё. Я думал, что потерял тебя там, в этом аду. Я бы умер, если бы ты не пришла. Я так люблю тебя, моя маленькая птичка. Больше жизни люблю. Я всё исправлю, клянусь, я всё для тебя сделаю...

Слёзы, горячие и непрошеные, покатились по моим щекам, впитываясь в грязную солому. Я закусила губу, чтобы не всхлипнуть. Я, Вера, успешный реставратор, современная женщина никогда не слышала таких слов. Мой «маэстро» из прошлой жизни, бывший муж умел красиво и бесконечно долго говорить о высоком искусстве, о моих обязанностях. Но он никогда не шептал мне в темноте, что любит больше жизни.

Он предал меня при первой же возможности, списал, как сломанный механизм. А этот человек... этот нелепый, наивный, неудачливый Фредерик, который нашёл свою жену на паперти, готов был умереть ради нее.

Это было так горько и так сладко одновременно. Я чувствовала себя воровкой, крадущей чужую любовь, чужое тепло. Но в то же время, где-то в глубине души я понимала: ту Фэйтелин уже не вернуть. А я здесь. Я спасла его. И сейчас, в этом гнилом сарае, в его объятиях я чувствовала себя более живой, чем за все сорок восемь лет моей прошлой правильной жизни.

– Спи! – мысленно приказала я себе, чувствуя, как рука Фредерика крепче прижимает меня к себе. – Завтра будет новый день. И, скорее всего, новые замки, которые придётся открывать.