Читать книгу "Лиходеева 2. Сделка с нечистью"

Глава 4

Снег, выпавший вчера, оказалось, уже растаял, но морозец, охвативший нас с Катериной, был совсем не утренний, а настоящий, крепкий, который не развеется под первыми лучами солнца. Зима все же вступала в свои права.

Я тяжело вздохнула, вспомнив о том, что нам с моей девочкой пора прикупить одежду. Проблема заключалась в том, что все деньги сейчас были у Степаниды, и я даже предположить не могла – какая это сумма, и достаточно ли ее на ближайшее время.

Я поняла только в карете, что Лука тянул время, чтобы стражницы отбыли первыми. Я посидела с ними какое-то время еще за чаем – травяным ароматным настоем с медом, пахнущим летом.

Ведовская, долго присматривающаяся ко мне, медленно и тягуче сказала:

– Не отказывайся от помощи. Понимаю, что нам проще по одному, но все же… дело общее делаем.

– Не откажусь, если будет что-то сложное. Просто… я не очень общительна, – с улыбкой ответила я.

– А девочка, что с тобой? – совершенно неожиданно спросила Бесова.

– Она в келье. Незачем ей всех вас знать, да и вообще… вопросы лишние, которых можно избежать, я обычно избегаю. Сирота, а у меня детей.., – мы не могли говорить со стражницами о нашем прошлом, и я не смогла бы сказать об отсутствии детей в моем прошлом, и пришлось говорит, как и всегда, в настоящем времени, – у меня детей нет. Прижилась как-то, да и заботиться есть о ком. Видимо, материнский инстинкт, черт его подери.

– Ты здесь особо о чертях не вспоминай, а то настоятель и так косо на нас смотрит, будто это мы сами с огромной радостью здесь… – тоже запнулась Ксения, и я поняла, что она хотела сказать «оказались».

– Простите, сестры, но язык… он ведь без костей. Ну, вы поняли, в общем. Рада вас была видеть. Поезжайте. Дождусь Алексея Петровича и тоже домой, – стараясь изобразить совершенно будничный тон, сказала я и встала, давая понять, что пора их проводить.

– Трогай, – крикнул запрыгнувший в карету Алексей, и быстро глянув на нас с Катериной, словно расслабился, успокоился.

– Выспалась? – обратился он к Кате и глянул на меня. Скорее всего, понял мой молчаливый вопрос.

– Д-да, Алексей Петрович. Хорошо спала…

– Бесовка в монастырской келье. Чудны дела твои, Господи, – хохотнул он тем самым тоном, который не спутаешь ни с кем.

В первую секунду Катерина зыркнула на меня, не понимая, какого черта следователь знает о ней больше, чем положено, но ухмылка Луки, даже на этом чужом лице будто вернула ее к жизни и она, оттолкнувшись от сиденья и от меня, рванула на противоположную сторону, прямо в объятия того, с кем ругалась и спорила, кого с ее слов, ненавидела больше всех.

– Лука-ааааа, – в голосе, сначала взволнованном и обрадованном, оборвавшемся из-за накативших слез и сбитого дыхания было одно – счастье!

– Ты моя коза! Неужто только сейчас поняла? Ну, хватит мочить мне мундир. Видишь, я нонеча при параде. Да и обнять меня теперь можно. Не то что раньше, правда. Единственное, наша Аннушка не похоже, чтобы была радой моему преображению и возможности пощупать милого друга, – нес, как всегда, бред, мой бес, но я не могла ответить. Даже дышать не могла ровно, потому что на сердце разлилась радость. Откуда бы ей быть в таком количестве и плотности, что легкие все заняла, вместо воздуха, я не понимала, но радость эту можно было черпать ковшами, укладывать в банки и закрывать впрок на зиму, чтобы в случае отчаяния, или навалившейся хандры, вскрывать вечерами, и есть ложкой, как варенье из морошки.

– Почему я тебя не чувствую. Даже рядом не чувствую, – все еще всхлипывая, спросила девочка, усевшаяся на колени к Луке и обнявшая его руками за шею так, что тот еле мог поднять на меня глаза.

– Ой, душа моя, Катерина, прости, не знаю, как ты по-батюшке, но многое переменилось. Часть из этих перемен я могу объяснить, что и собираюсь сделать это по приезду домой…

– «Домой» у вас, Алексей Петрович, теперь в другом направлении. Комната, данная вам жандармерией, – не упустила я возможности опустить его с неба на землю.

– … а часть я и сам не понимаю, и собираюсь в этом разобраться, как можно скорее, иначе, казусов не избежать, – словно не слыша мою подковырку, продолжил Лука.

Я порадовалась, что со мной была Катерина. Потому что не могла ничего дельного спросить и сказать, не могла ровно дышать и вовсе не понимала, как удобоваримо сложить слова в предложения этих самых вопросов.

К дому мы подъехали почти в темноте. Я попросила везти нас в Дубовую рощу. Там была еда, приготовленная нашей экономкой, и, надеюсь, сама хранительница нашего домашнего очага. Хоть бы ее еще не стукнул удар от потери наших с Катериной душ на целые сутки! Она у нас мастер придумать беду, раскрутить ее на максимум, нареветься, получить при этом чуть ли не инсульт, а потом замахиваться полотенцем, бегая за Катериной по дому, как молодуха.

– Ляксей Петрович, а вас куда-же? На квартиру? – помогая выйти нам с Катей, спросил возница – один из жандармов, которого я часто видела с Алексеем.

– Поезжай, Митрий. Нам надо с Анной Львовной еще поговорить. Сам уеду. У них выезд имеется. Думаю, она не против будет, если воспользуюсь, – привычным, спокойным и даже бесцветным тоном Алексея ответил Лука. Я отметила, что он прекрасно играет офицера. И голос, и даже вот это его ничего не выражающее, отрешенное выражение лица. Лука с его вечными ужимками, активной жестикуляцией и великолепной актерской игрой в этом теле, уверена, чувствовал себя, будто замурованный в стене, когда приходилось играть Алексея.

– Поторопи Степаниду удалиться, душа моя, – шепотом попросил Лука, когда заметил нашу экономку, бегущую от порога с уже слышными и вполне разборчивыми причитаниями на тему нашей бессердечности.

– Еще чего, Алексей Петрович? Может вам и ванну набрать? Рога подточить?

– Рогов у меня и раньше не было, и уж тем более сейчас. Где это видано, чтобы сам следователь, дворянин, старший сын из известного московского рода Добролюбовых жил с рогами? Нонсенс! Газеты бы с моего рождения только об этом и писали, и жил бы я, скорее всего, в том самом ските, из которого, слава небу, мы уехали. А вот ванна. Это вы просто в точку. Говорю же – проницательнейшая женщина вы, мудрая, совершенная… лучшая!

– Рот закрой, герой угодник! И не якай. Это не твой род. Твой род – неблагополучная чета чертей. Сидят, наверное, сейчас на завалинке в какой-нибудь деревушке в Аду, и жалеют, что не приспали тебя в младенчестве. Род у него… ага…, – прошипела я. А когда глянула на мужчину, лицо его было убедительно Алексеевым.

– Попрошу-ууу, – начал было Лука, не умея останавливаться в наших пикировках, чем, к моему стыду, мне особенно и нравился, но я хотела оставить все это на потом, и получить хорошую порцию наших споров тет-а-тет.

– Степанида, мы так устали, что твои слова сейчас только отнимут у нас силы. Прости, сообщить не могли. Веди нас к столу, подавай что есть, а потом иди отдыхать. Нам надо поговорить с Алексеем Петровичем.

– Катерину… Катерину-т дайте уложу. Девка вон… глаза красные, губы белые…

– Да, должно быть наоборот, – не смог промолчать бес, и я незаметно дала щелбана его белокурому затылку.

Мне придется привыкать к этим переменам. А сейчас я хотела одного – узнать, что произошло. Как он оказался в теле Алексея, и что теперь будет с Лукой, вернее, с нашим с ним взаимодействием.

Глава 5

После продолжительного спора на тему сна Катерины, Степанида сдалась на мою волю. Девчонка все никак не хотела уходить в комнату. Но и экономка, уже заметно окрепшая в своем новом амплуа, кажется, делала вид, что не слышала намеков на ее удаление хотя бы из столовой.

– Ага, оставит она вас с Алексеем наедине, – с ухмылкой прошептала Катюша, когда Стеша ушла в кухню за очередной переменой блюд. Мы уже поели щи с кислой капустой, потом закусили сухариками с паштетом из печени каких-то птичек, название которых я пропустила. Сейчас нас ждали пирожки и запеченное в вине мясо.

– Да, милая Анна, придется тебе завести себе наперсницу – этакую совершенно глупую, желательно слепую, и обязательно глухую. Да, она может быть зрячей, даже лучше если зрячая, потому что, – уже разглагольствовал Лука, опрокинув второй штоф с наливкой из малины.

– Ну сколько можно, а? – успела я перебить его ровно в тот момент, когда Степанида вошла в столовую с исходящим паром и ароматами такого букета мясом, что все съеденное мною, кажется растворилось в желудке, уступая место новым блюдам.

Чревоугодие никогда не было моим любимым грехом, но проживая с Лукой, да еще и обретя такую штуковину, как «Узда Асмодея», пьющую из меня силы поболе, чем стресс и тяжелая работа, еда стала моим фетишем.

Мясо мы ели молча, и, кажется, урча, как голодные коты, и это умиляло Степаниду до слез.

– Алексей Петрович я тут краем уха услыхала, что и вы той самой заразой переболели, – осторожно спросила Степанида.

– Ага, и он, вроде, до сих пор еще не долечился. Видишь, бледный, как чахоточный, – забыв, что с Алексеем таким тоном говорить она ни за что бы не стала, выпалила Катерина. А поняв свою ошибку, вылупила зеленые глаза, зыркнула на Алексея и продолжила: – простите, Алексей Петрович, Бога ради простите вырвалось непотребное. Но вы ведь в карете говорили, что чувствуете себя еще не совсем уж здоровым

– Ничего, девочка, я знаю, что ты переживала за меня, так что, – Алексей улыбнулся, протянул руку и погладил Катерину по голове.

– Не дело девке с улицы с господами за столом восседать. Дай мне волю, Анна Львовна, я ее приструню, а кое-где бы даже тумаков ей надавала, – не упустила шанса высказать свои познания в педагогическом ремесле Степанида.

– Мы устали сегодня, Стеша, – начала я специально очень мягко, чтобы дать понять, что диалог завершен. – Иди, мы с Алексеем поговорим. Борис потом отвезет его на квартиру.

– Я тут вот посижу, у двери, – не сдавалась женщина, яро блюдя мое честное, хотя так себе у меня было с репутацией, имя.

– Нет! Мы будем говорить о деле, которое тебе знать нельзя! – уже добавив стали в голос, резко ответила я. При этом наблюдала, как экономка, взяв стул, присела у распахнутых дверей.

– Мне отсюда ничего не услышать, хозяйка. Да и девчонку раз оставили, то и я

– Кому говорю, быстро из столовой! И Стапанида, и Катерина! Двери закрыть! – Рявкнула я и свела брови. При этом, стукнула ладонью по столу так, что приборы подпрыгнули и звякнули.

Степаниду сдуло, как ураганом. А Катя, глянув на меня и убедившись, что я не шучу, медленно, словно боясь хоть чуточку колыхнуть воздух, отодвинула стул и вышла, закрыв за собой двери.

– Грубо, Анна Львовна, но готов признать, что эффективно! Вы, наконец, поняли, что слуги, это не друзья, это не семья, – резюмировал Лука, и я кинула на него полный усталости, и одновременно злости взгляд.

– Хороший совет. Думаю, со своим родовым проклятьем мне тоже нужно поступать именно так! – я выдохнула и отпила из бокала воду. Потом вспомнила о наливке, сама взяла графин, налила в лафитник до самого края и выпила залпом. В груди загорело, но до состояния покоя нужно было еще какое-то время.

И Лука молчал, понимая, что сейчас мне нужна именно тишина. Я же молча разглядывала мужчину, совершенно не обращая внимания на его недоуменный взгляд.

Алексей – тонкий, аристократичный, с чертами, которые хочется увековечить, или хотя бы запомнить, в то же время был прямым, твердым, как гранит.

Сегодняшний Алексей, чье тело обживал мой бес, обладал каким-то беспардонным изяществом, тонкой лиричной патетикой. Словно из красивой прозы кто-то безумно гениальный создал стихотворение с совершенными рифмами.

Светлые волосы его лежали в прическе безупречно, словно он не трясся вместе со мной почти весь день в карете, в позе его превалировало что-то от кошачьих. Пластичность каждого движения не могла быть такой идеальной. Только после длительных репетиций, вероятно, подобного добивались хорошие актеры. И я даже не упоминаю изящества в каждом его шаге и в каждом повороте головы.

– Как ты это сделал? – откашлявшись, спросила я. Наливка только-только развязала узлы моих нервов, и начала отпускать скованные многодневной паникой мышцы.

Лука заметно расслабился, выдохнул, а потом, будто вспомнив, кто он на самом деле, грациозно потянулся к штофу, долил себе и мне наливку, указательным пальцем придвинул рюмку ко мне, и хмыкнув, передразнил меня:

– «Как», —в голосе его прорезались те самые, любимые мной, и в то же время ненавистные когда-то саркастичные нотки. – Тебе лекцию по метафизике или краткий пересказ для идейных бессребреников? Ваш любимый следователь ко времени моего прибытия был уже совершенно пуст. Как вот этот штоф, Анна. – Он постучал по пузатому графину идеальным, будто только с маникюра, ногтем. – Душа покидает землю, это ваше обетованное, безопасное, не будь вы сами дураками, место, не на девятый, и не на сороковой день после смерти. Она покидает колыбель человечества еще до того, как тело остынет, душа моя. Я не мог оставить столь великолепный сосуд пустым. А теперь, думаю, даже сама Смерть с трудом разберет: где заканчивается Алексей, а где начинается Лука! Теперь я – его душа, Анна. И мне показалось, что ты безмерно горевала о нем, когда вы решились и сделали то, что я тебе подсказал

– Подсказал? – не поняв, о чем это он, переспросила я.

– Та мысль в твоей голове. Та самая идея, которая возникла: убить одного из тринадцати, чтобы сломать, разрушить в корне обряд.

– Так это ты?

– Да, моя милая, добрая, доверчивая Анна, – в голосе его я попыталась найти что-то похожее на желание возвыситься, но он звучал в привычной интонации моего Луки, словно терпеливый и безгранично любящий учитель объясняет несмышленому ученику тему, которой владеет в совершенстве.

– Достаточно о высоком. Расскажи мне, как ты вернулся? Расскажи о Пределе, о том, что ты узнал там, – я отгоняла от себя мысли, что все могло пойти иначе, а еще, я не хотела, чтобы бес чувствовал мое настроение и мои страхи. Достаточно уже было и того, что он озвучил.

– Думаешь, меня не было несколько дней? А вот и нет. Там время течет иначе, там нет солнца и нет смены погоды, нет зимы или лета. Время там окружает тебя сразу. Всё! По ощущениям, это лет десять, не меньше! Ты не спишь, и в то же время, все происходит будто во сне. Мне пришлось скитаться по руинам смыслов прежде, чем я смог понять язык Предела. Странно, что раньше я и не обращал на него внимания.

– Но теперь ты его знаешь? Что было в той книге? – я не выдержала, и перебила Луку. Умел он растянуть весь этот пафос, и даже по делу говорил исключительно витиевато.

– Да, теперь я знаю этот древний язык! Я могу расшифровать сейчас любой древний заговор. Правда, цена оказалась высокой – я с трудом успел. Когда я стремился к тебе через разрыв, уже понимал, как выстраивается ритуал. Эта девочка – сильная колдунья! Нужна была кровь первенцев. Тринадцать душ должны были оставить тела именно в момент, когда в них приходили демоны – ни секундой раньше! Доктор должен был занять тело Алексея – это сделка. Я кричал тебе в самое сердце, Анна.

– А ты как ты смог попасть в уже мертвое тело? – не укладывалось у меня в голое.

– Тогда я был не демоном, как они, Аннушка. Тогда я был бесом

– «Тогда»? – что-то кольнуло внутри, и по спине поползли мурашки.

– Об этом позже так вот Чтобы мне вернуться, пришлось дождаться этого ритуала. Иначе я не смог бы! – Он говорил медленно, с расстановками, словно давал мне возможность принять все услышанное. Я вспомнила тот момент: мысль в голове, казавшаяся моей, твердая уверенность в ее правильности. Неужели мой бес может влиять на меня?

– Значит, ты пришел сквозь этот открывшийся портал?

– Именно. Он был очень узким, и демоны занимали его полностью,– Лука не смотрел на меня, он рассматривал линии на ладонях Алексея, водил по ним пальцем и хмыкал про себя. – Это односторонняя дорога. Дорога из небытия в плоть. А я не мог вернуться этим путём как дух, как бес. Я бы просто развеялся. Надежда была только на тебя.

Я понимала, что Лука не запланировал смерть Алексея, чтобы стать им. В любом случае, он умер бы, как и остальные двенадцать человек. Он просто пожертвовал собой – такова была цена, но сейчас я слышала в голосе Луки вину?

– Не мучай свой великолепный мозг, душа моя, и не морщи лоб! Я вошел в это тело, как в холодный, навсегда оставленный хозяевами дом. И с этого момента я не бес. Теперь я демон, обретший плоть, Анна Львовна, и должен в этом признаться. Но, как бы мне не хотелось умолчать, обязан тебя огорчить, – очередная мхатовская пауза чуть не доконала меня, но Лука, чувствуя, что пора ее заканчивать, продолжил: – наши узы так же крепки, как и раньше! Я не просто завязан на тебе, но, как и прежде, чихнуть не могу без твоего негласного разрешения! А еще, я не сумею развернуть свою жизнь по своей прихоти, сделать ее вольготнее, легче. И я все еще не имею права жрать людишек когда захочу, – словно читая мои мысли, закончил Лука.

– Значит, ты все еще..

– Да, твой верный слуга, но запертый теперь в клетке из мяса, костей и кожи.

У меня поплыло перед глазами, и я закрыла глаза, чувствуя, как по щеке катится слеза. Он вернулся. Что бы там ни сидело внутри Алексея, это был мой Лука. И нам предстояло учиться жить с тем, что есть.

– Значит, вы теперь – одно целое? – спросила я. – Как сиамские близнецы?

– Какое грубое, но точное сравнение, – Лука отвесил мне шутливый поклон, не вставая с места.

– Значит, Лука, теперь тебе нужно либо уходить со службы, либо продолжать работу Алексея. Стать Добролюбовым

– А судьба – коварная девица, правда? Лиходеева и Добролюбов! Лихо и добро в одной связке, причем, лихо у нас – человек, а добро – демон. Думаю, стоит написать книгу с этими фамилиями.

– Ты понимаешь, что это непросто? Следователь, это

– Это красивая форма, стать и внимание девиц, а еще, это какая-никакая власть, душенька! Демоны ох как падки до власти

– Это работа. Это отчеты, допросы и законы. Ты не знаешь стратегии этой

Лука рассмеялся так чисто и заливисто, что зазвенел хрусталь.

– Радость моя, о человеческих пороках я знаю так много, что вам со всем вашим Управлением, и даже Управлением управлениями и не снилось! Допросы – это же пир для моего истинного начала! – Он вдруг замолчал, прислушиваясь. Плавным, почти нечеловеческим движением он вернул бокал на стол и принял идеально-учтивую позу.

Через секунду в дверь осторожно поскреблись.

– Прости, матушка, – голос Степаниды из-за двери звучал виновато, и кажется, она планировала даже лебезить, – далеко за полночь, Борис ждет, Алексея Петровича свезти. Неприлично это, простите, но неприлично!

– Ты права, что-то мы заболтались. Пора Алексею Петровичу в его уютное «гнездышко», пора! – я встала, и как только голова Степаниды пропала за дверью, Лука сказал:

– Ты ведь очень боялась, что я не вернусь? – а в синих, словно озера под ясным небом, глазах плеснули всполохи рыжего огня.

Глава 6

Утро, наконец, не пугало очередным днем, полным мыслей и забот. Проснулась я с улыбкой, и порадовалась, что мы этот дом выиграли. В отличие от квартиры, здесь не слышна была перепалка экономки с Катериной, а они, уверена, не могли иначе начать свой день. Девочка просыпалась рано, и всегда голодной. Степанида в это время уже шумела в кухне, и под их пикировки мне приходилось пить кофе.

Но это утро было прекрасным: снежная кисея за окном мягко укрывала землю белым, природа, и кажется, весь наш дом, замерли в ожидании следующего сезона.

– Яйцо бы сначала выкушали, Анна Львовна. Вы своим этим черным кофием всю кожу себе испортите. Читала на днях в газете, что от него возможно потемнение, – не упустила возможности поучить меня Степанида, как только я взялась за кофейник.

– Потемнение возможно у тебя в голове, Степанида, потому что читаешь ты до сих пор по слогам. Это же надо до почтенного возраста дожить, и все еще: «гы-мы-вы», – вполне умело подражая голосу экономки ответила Катерина.

– Так, сегодня споров не будет, – прервала еще не начавшийся, но уже распаляемый обеими сторонами пожар. – У нас дел сегодня – вагон и маленькая тележка.

– Я с вами, Анна Львовна! – нет, Катерина не спрашивала, она констатировала факт.

– Да, со мной, потому что зима уже здесь, а у нас с тобой пальтишки на «рыбьем» меху. Стеша, милая, ты скажи мне, каков наш запас в шкатулке? – уточнила я, боясь услышать, что там пусто.

– Так дно уже виднеется. Правда, если вы шубы не вздумаете брать в красных рядах, то вполне уложитесь. А ремонт этот ваш непонятный, и вовсе можно отменить. Зачем придумали такое? Где это видано, чтобы гостиную отделяли? Чего вы там в ней прятать станете? – Стеша иногда забывалась, и кроме советов начинала прям-таки управлять нашими жизнями, но со мной эти повороты не работали больше. я вполне усвоила, что слуги должны знать место. Да, взаимная приязнь – хорошая штука, но когда садятся на шею, да еще и погоняют

А потом я вспомнила господина ротмистра, которого выгораживала перед Победоносцевым. А тот явно что-то нарыл в его бумагах, особенно в тех, где прописано мое содержание.

– Мы с тобой, Катерина, сначала к Глебу Иванычу заглянем.

– А чего это вы к нему зачастили, да и он сюда? – прищурившись, спросила Степанида, не дав нам договорить.

– А того, Стеша. Я бы могла ответить, что, мол, не твое – собачье дело, но я женщина приличная, и подобных слов не говорю даже своим экономкам. Поэтому, давай-ка обозначим границы, и не станем особенно проникать в жизни друг друга! – с улыбкой ответила я.

Стеша покраснела, потом побелела, и как-то совершенно неожиданно для меня, заревела навзрыд.

Катя за секунду оказалась рядом с ней, обняла и принялась уговаривать ту не реветь. А я так и замерла с открытым ртом: это моя Катерина, которая экономке никакого спуску не дает? Да чего вообще творится в моем доме?

– Так я я это ведь все я не для себя, не для зла вам говорю это ведь чтобы вашу репутацию спасти-иии, – выла Степанида.

– Чтобы мою репутацию спасти, найди мне компаньонку. Женщину лет тридцати, из бедной, но приличной семьи, не болтливую, и, желательно, с минимальным количеством подруг. А еще, хорошо, если она глуховата. Ты знаешь, что Глеб Иваныч – мой дядя

– Не дядя он вам, Анна Львовна. Мне-то хоть не лгите! Я все про него вызнала. У него только и есть, что тетка престарелая в Москве. И та бездетна.

У меня аж дыхание сперло от таких вот признаний! Это я, получается, не тех использую в деле сыска? У меня под боком проживает целая Миссис Марпл, а я беса гоняю за слухами!

– Степанида, он мой крестный. Родители мои рано умерли, а он поддерживал. А ты знаешь, что я любопытна, как никто, и нравится мне помогать ему в расследованиях

– Это я уже уяснила, – всхлипывания стали тише. Видимо, мой сменившийся тон дал ей понять, что бояться больше нечего, а может она просто нащупывала границы, до какой можно черты дойти.

– Ну так в этом все и дело. Неужто ты думаешь, что я в невесты к нему набиваюсь? – я вышла из-за стола, и дала понять тем самым, что разговор окончен.

– Да какие невесты, матушка лишь бы не в содержанки! Говорят, он сейчас очень ухаживает за графинюшкой как же еерод какой-то не нашинский.

– Целая графинюшка? – я даже остановилась.

– Ну, она вдова, только не его возраста тоже. Лет на двадцать, а то и тридцать, помоложе. Говорят, жена какого-то золотодобытчика с Урала. Сама-то она графского рода, а вот муж-то был богат, да безфамилен.

Мы вышли из дома, и наш личный извозчик уже ждал с теплой рухлядью, чтобы прикрыть нам ноги. Морозец, хоть еще и не зимний, легкий, но крепчал, кажется, да и ветра здешние градусов на десять понижали ощущение температуры.

Возле Управления, как всегда, царила суета. И как только я вышла из кареты, вспомнила, что Лука опять над ухом не жужжит пчелой, как почуяла его. по спине пробежал холодок, и я поняла, что и он знает, что я здесь. И что теперь? Только вот на таком расстоянии мне его слышать?

Алексей вышел встречать нас на лестницу. Он стоял на втором этаже, прижавшись спиной к перилам, скрестив руки на груди, этакий хозяин жизни, и чуть ли не начальник всего этого заведения. Так и можно было подумать. Белоснежная сорочка под мундиром, локоны, словно уложены хорошим мастером, белозубая улыбка. Ну, где тут прежнему Алексею с его потерянным, вечно каким-то загнанным взглядом?

– Анна Львовна, честь имею, – он, кажется, даже каблуками щелкнул.

– Имеешь, имеешь, вредитель роду человеческому. Где Глеб Иваныч?

– У себя, совершенно не в настроении, но я чуточку ему добавил радости – привел мужика, которого они искали три месяца. Представляешь, душа моя, воровал у господ. Сам кучером трудится, а пьяных привозит не к адресу, что господа скажут, а в один притончик. А там их и обдирали до нитки в подворотне. А последний

– Лука, я понимаю, что у тебя первый рабочий день, и ты пытаешься хоть как-то отработать жалованье, но мне пока не до твоих бандитов, друг мой, – шепотом перебила его я и отворила дверь в кабинет ротмистра без стука.

– Анна, тебя стучать не учили? – грозный голос моего руководства заставил намылившуюся-было Катерину пойти следом за мной, но она предпочла шагнуть обратно через порог и закрыть дверь.

– Глеб Иваныч, меня много чему учили, в том числе и «стучать». Только вот я же старого воспитания, понимаете? И начальству сдавать своих не привыкла. Поэтому, давайте сразу, с порога, так сказать, этот вопрос с вами решим. Оплатите мне все, что недодали, и расскажите о планах на ближайшие дни. А то мне ремонт пора в доме делать. Знаете ли, стиль совсем не мой в нем, чувствую себя навроде графини без денег, которой приходится цепляться за любого, кто обеспечит ее хоть мало-мальски, – голос мой лил елей, а лицо Панфилова медленно стекало к подбородку.

– Сядь! – собравшись, приказал он, и отвел глаза, ковыряясь в ящике стола. – Дам пока пятьдесят рублей!

– Что значит «пока»?

– То и значит. Денег нету!

– Нету слова «Нету», ротмистр, – я встала, тяжело вздохнув, и прихватив конверт, пошла к двери. – Поеду, значит, к Константину Петровичу. В долг буду просить.

– Стой! – гаркнул мой начальник сорвавшимся на визг голосом и стукнул кулаком по столу. – Ты меня без ножа режешь, Аня! Прям вот стамеской мне в самое сердце тычешь и тычешь, понимаешь?

– Тупой?

– Чаво? – не поняв, о чем я, переспросил ротмистр.

– Ну, тупой что ли стамеской? А то они тоже, знаете, вполне себе холодное оружие. Один раз можно только тыкнуть.

– Ты надо мной измываться вздумала? – встал раскрасневшийся начальник и вперил в меня свой ледяной взгляд.

– А вы со мной поделитесь, ротмистр, деньги мои на что идут? Ежели на содержание барышни, это еще куда ни шло, а вот ежели вы играть в казино пристрастились, то я и сама бы их спустила. Поэтому, чистосердечное ваше очень повлияет на мое сегодняшнее расписание. Ну так что? – я взялась за ручку двери и уже было отвернулась, как он завопил:

– Так все, винюсь я перед вами. Вам же и жилье, и на пропитание давали, и одёжи вон сколько. Да, присваивал, да, грешен, да ведь вам, молодой девчонке, много ли надо?

– Графине поболе требуется? Вы, полагаю, у меня даже не половину «отщипывали», а две трети, а может и побольше? Так ведь? Как ворочать будете, любезный? – голос мой уже источал власть и что-то похожее на опеку. Да, он теперь от меня зависел, как несмышленый мальчишка. Тут за растраты и присвоение государственного не гладили по голове, ее отправляли в места не особо жаркие. Да, вместе с телом, но радости эта целостность организма не прибавляла его обладателям.

Панфилов грохнулся в кресло и обмякнув в нем, зажал голову руками. Он затрясся весь, будто в параличи, а потом я услышала его рев.

Нет, успокаивать его я не спешила. Пусть представит себе, что его ждет. А вот когда наревется, пусть сам предлагает – как нам этот вопрос решить.

А вот после этого я и выясню у своего демона, как мы будем жить дальше. Хмыкнув, я принялась изощренно вертеть на языке словосочетание, пришедшее в этот момент в мою голову.

«Демоны госпожи Лиходеевой»!

Так и представляется любовный роман со множеством пикантностей, который женщины читают исключительно в одиночестве. Эх, пропадает такое название!