Читать книгу "Великолепная Ви"

Тогда я просто лежала в кровати и думала, что больше с нее не встану. Но встать мне все же пришлось. Судьба будто решила, что я недостаточно горюю, или захотела показать, что такое настоящие страдания. В тот год, после окончания школы и отъезда Сережи, я потеряла обоих родителей. И если бы не Степан и Виолетта Никандровна, я бы точно не выжила.

С родителями я не была близка. Мама болела, сколько я себя помню, с моего раннего детства. Я понимала, что она скоро умрет. Мама ничего не знала про мою жизнь и не интересовалась ею. Она была погружена в болезнь. Так что мы просто ждали, когда это случится.

После смерти мамы отец потерял себя. В ней или в ее болезни была заключена и его жизнь. Так что я не удивилась, когда вскоре после маминых похорон у отца остановилось сердце.

Он не отпускал маму, даже когда видел, что она измучена болью. Не давал ей отдохнуть, когда она молила о покое. Он нашел себя в заботе о ней – читал, включал музыку, кормил, заставлял двигаться, делать гимнастику, массажи. Мама плакала – она ничего не хотела, ей было невыносимо больно. У нее болела голова от музыки, она просила выключить, но отец отказывался. Говорил, что музыка полезна. Мама не хотела слушать его чтение, ей хотелось тишины, но отец продолжал читать. Будто назло.

Мама не хотела массажа, упражнений, но отец заставлял, кричал, настаивал. Мама плакала и буквально молила о покое, но он не собирался сдаваться. Мама просила мороженое, сало с черным хлебом, то, что любила раньше, до болезни. Папа же упорно отваривал куриную грудку и гречку без масла и соли. Мама хотела шоколадку или конфету, что-нибудь сладкое, папа твердил, что нельзя, вредно. Он будто специально изводил ее очень правильной, очень полезной диетой, от которой мама только худела. Она мечтала о пирожном, просила меня купить. Но когда я приносила, папа отбирал и выбрасывал. Я не понимала, зачем он это делает, почему нельзя порадовать умирающего человека чем-то вкусным. Папа говорил, что я ничего не понимаю. Да, я не понимала, почему нужно уходить из жизни в страданиях, в мучениях. Не понимала, отчего он так жесток, отчего мучает маму. Хотя со стороны казалось, что он о ней заботится, как никто другой бы не смог. В глазах окружающих он был настоящим героем.

Я же поняла одно – заботой и контролем можно замучить до смерти. Делать больно каждую минуту очередного дня. Не слышать, не видеть мучения, желания, чувства человека, прикрываясь тем, что делаешь благое дело. Возможно, именно тогда я решила, что мое призвание – помогать больным людям, оберегать их от такой заботы, давать то, что им действительно нужно, – тепло, внимание, любимые вещи, исполнять только их желания, а не родственников.

Позже меня часто спрашивали, как я так чувствую людей, понимаю их потребности? Я не могла ответить, что научилась этому у своих родителей. У болеющей раком и медленно уходящей мамы и отца, который не облегчил ее последние дни, а сделал так, чтобы мама умерла в страданиях. Только потому, что считал, что он делает все правильно, а мамины желания – неправильные.

Я училась слышать людей, чувствовать их. Как? Мама мерзла, просила принести теплый плед – папа открывал форточку, убежденный, что маме нужен свежий воздух. Полчаса в день обязательно. Вместо прогулки. Мама тряслась под одеялом, эта процедура превращалась для нее в нестерпимое мучение, даже издевательство. Я видела, что ей плохо, она страдает. Папа же отвечал, что все делает так, как велели врачи. А врачи подтверждали, что он все делает правильно, просто идеально, лучшей заботы никто бы не обеспечил. Выходило, что папа был героем, а мама – капризной больной, не понимающей своего счастья. Когда он выходил из комнаты, я закрывала форточку, приносила теплую грелку и тайком подкладывала маме под одеяло. Мама улыбалась, ей становилось немного лучше. Потом папа врывался в комнату, отчитывал меня и выгонял. Мама снова страдала. А папа ходил довольный, улыбался.

Так же было, когда мама отказалась есть. Она хотела умереть голодной смертью, раз другая все никак не наступала. Папа приносил ей тарелку с кашей, мама отворачивалась к стене. Тогда папа насильно ее поворачивал и начинал кормить против ее воли. Мама плотно смыкала губы, как делают маленькие дети, когда им невкусно. Папа разжимал ей рот, засовывал ложку и требовал, чтобы она проглотила. Мама выплевывала еду. Тогда папа зажимал ей нос, чтобы мама не могла дышать, она невольно открывала рот. Папа засовывал ей ложку и закрывал рот, чтобы мама проглотила кашу. Однажды я это увидела. Это было страшно, отвратительно, омерзительно. Папа будто испытывал радость, мучая маму. Он не прекращал издевательства до тех пор, пока каша в тарелке не заканчивалась. Продолжал зажимать маме нос, открывать рот, просовывать ложку, зажимать рот снова и снова. Мама не могла кричать, она стонала, выла. Но я ничем не могла ей помочь – когда заглянула в комнату, папа на меня рявкнул, чтобы я не мешала. Помню только умоляющие глаза мамы. И никогда не забуду этот взгляд.

Наверное, поэтому у меня получилось стать хорошей медсестрой. Я просто не хотела, чтобы люди уходили, как моя мама. Мне хотелось, чтобы в последние дни или недели им было не так тяжело. Если я смогу хоть кому-то облегчить последние минуты, сделаю это.

Все врачи удивлялись, что мама так долго протянула. И видели в этом исключительно заслугу отца. А я считала, что папа ускорил уход мамы. Ведь именно он уговорил ее не делать операцию, хотя мама хотела. Да, шанс успешного исхода был невелик, но он все же был. Папа же хотел, чтобы все осталось без изменений, чтобы мама принадлежала только ему.