Текст книги "Магазин воспоминаний о море (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/magazin-vospominaniy-o-more-43406.jpg)
Автор книги: Мастер Чэнь
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Диск Васи Странника ушел в чрево ноутбука на кухне.
«Над розовым морем вставала луна», – сказал очищенный от звуков фортепьяно голос Вертинского из невидимых динамиков. Тихо постукивал ударник, свистел синтезатор.
А ведь он неправ, подумал вдруг я. Луна не встречается с розовым морем, она встает над сине-черной, почти невидимой водой, ползет над ее серебристыми дорожками, среди облаков, как будто подсвеченных из жерл трех вулканов – это рыболовные корабли идут, невидимые, за горизонтом.
А если небо чистое, но скоро придет дождь, то луна становится похожей на глаз дракона: радужное кольцо оранжевого и бледно-бирюзового света вокруг темно-желтого диска. И тогда слышится нервное шуршание пальм над головой – как звук дождя, которого еще нет, но обязательно будет. А вот он и приходит, невидимый, теплый, из сплошного безлунного мрака.
«Над розовым морем вставала лу-на», мягко, с укором повторил Вертинский под неумолчный ритм техно.
Вечер в Москве означал глухую ночь в Бангкоке. Я не мог позвонить Евгению и взять у него адрес Васи. Это будет только завтра.
Диск продолжал звучать, среди волн техно мелькнули «Белые, бледные цветы» и потом «Не говорите мне о нем». А дальше – горький голос Шаляпина.
Редько-Тавровский. Я теперь знаю, как настоящая фамилия Васи Странника. Или это его дед – прадед? – по матери? Или, как бы они ни именовались, настоящая фамилия их всегда была и будет – Странник?
Вертинский: это Шанхай. Шаляпин: он умер в Америке.
Поздно и не нужно звонить в Бангкок Евгению и задавать ему вопрос: откуда он знал?
Потому что Евгений ответит словом «космос», и это будет не очень смешно.
![](i_004.png)
Поросята посуху не ходят
![](i_002.png)
– Это жестокая история, – сказал Юрий, отодвигая ногтем меню (смотрел он в него не более секунды). – Но справедливая. И это история про хорошо нам с тобой знакомую Машку. Так, а вот и Джимми. Джимми, ты все пьешь на работе?
Длинный тощий китаец радостно усмехнулся и приготовил карандашик.
– Сначала – пьяные креветки, их следует принести первыми, – четко выговорил Юрий и без пауз продолжил: – Затем кайламы в устричном соусе. Одна тилапия на пару, в имбире. И потом хрустящий поросенок. Всё. Нет, еще лапша в стиле хакка.
Было видно, что Юра только что вырвался из офисного рабства – он не отпускал толстую папку, вообще был слишком четок, слишком собран. Он всегда был таким – еще на первом курсе подавлял нас этой нечеловеческой быстротой реакции; он и выглядел тогда так же – этот прямой нос, длинный, одной линией, начинающийся сразу от лба и украшенный неизменно квадратными очками.
С того самого первого курса он стал вообще-то Юриком (сейчас, с появлением бобруйского диалекта, он Иурег), точнее – Бедным Юриком, а если совсем точно и полностью – то называть его следует Бедный Юрик, Я Знал Его.
– Пьяные креветки – ты когда их ел в последний раз? – прикрыв глаза, осведомился Бедный Юрик.
– Да чуть ли не в прошлом году. На банкете в Шанхае, – вспомнил я.
– Да, – резко кивнул Юрик. – Вывеску видишь? Здесь как в Шанхае не будет, дорогой сэр.
На вывеске из гнутых неоновых трубок значилось название ресторана – «Хакка». Здесь, в Южных морях, хакка – не просто странность китайской цивилизации, а очень значительный полноправный народ, начавший в незапамятные века свой путь с севера Китая на юг, а потом и дальше, сюда, в Малайзию и Сингапур. Народ, собравший по пути клочья диалектов, рецептов самой разной кухни – и научившийся быть жестким, сильным и живучим.
– Джимми, пожалуйста, ведерко со льдом, – махнул рукой Юрик. – Как всегда, да?
«Как всегда» означало, что принесенную с собой бутылку можно будет пить без ресторанного штрафа – по стоимости подчас стопроцентного, зато за особого размера чаевые в узкую сухую ладошку не очень трезвого Джимми.
– Так какая история, и что в ней жестокого? Не говоря о том, что Машек много.
– Ты знаешь, какая Машка, – чуть лениво улыбнулся Юрик, и я увидел, что он начал наконец приходить в себя. – Став относительно приличным человеком на государственной службе, не хочу повторять ее кличку лишний раз. Машка Самсонова, конечно.
– Ах, эта Машка, – сказал я удивленно.
Ничего такого, мешавшего мне повторить ее кличку, лично я не находил. Кличка была – Задница, или более короткие синонимы таковой. Появилась кличка на втором курсе, на первом была – «И Другая Мария», но употреблять ее народ быстро перестал, решив, что «опять перебор». Первый из переборов представлял собой песню «прибежали в избу дети, второпях зовут отца, тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца» на мотив Yellow Submarine, песню, спетую хором в деревне после того, как из местной речки вытащили тело упившегося тракториста. С синим лицом и торчавшими в стороны негнущимися руками. «Песня – это перебор», – сказали тогда протрезвевшие раньше прочих.
Машка Задница стала таковой после летней практики по итогам первого курса, когда нас, группу мирных учащихся, услали не меньше чем в Киргизию. Там нашу команду, изучавшую национальные особенности дунганского народа, поселили в пустовавшую летом школу, а Машка (которой дунганский народ был, по ее специализации, ни к чему) нагнала нас, прилетев в Киргизию и поселившись с нами – правда, не в пустом школьном классе, где мы спали рядами, а в учительской. И все из-за некоего красавца Сергея.
Далее легенда гласила, что часов в шесть утра некто неизвестный проснулся от первых лучей киргизского рассвета и обнаружил, что под горбящимся на кровати Сергея одеялом – две головы, его и Машкина.
Но взволновала этого проснувшегося вовсе не голова, а другая часть тела, ритмично поднимавшая и опускавшая одеяло. Почему Сергей не пошел к Машке в учительскую, а наоборот, она прокралась к нему, остается загадкой. Загадкой были и ходившие разговоры, что у Машки при этом был еще высунут и прикушен язык: это означает, что смотревший на ту сцену видел ее спереди и сзади одновременно, чего никак не могло быть. Я все же думаю, что клички напрасно не возникают, и потрясла того неизвестного человека именно белизна и мягкость Машкиных округлостей, мелькавших из-под одеяла, как ни пытался Сергей удерживать его руками.
– Кстати, Юрик, – поинтересовался я, – а что-то не слышно ничего о Сергее. Он, собственно, как?
– Что тебя интересует, кроме того загадочного факта, что с того самого лета, то есть со второго курса, он так и остается женатым на Машке? – осведомился Юрик.
– О, – сказал я. – О… ну если так, то… ничего.
– Вот именно. Что ж тут скажешь, когда не фига сказать. Итак. Машка была здесь. В Куала-Лумпуре. Месяц и шесть дней назад. И это был незабываемый визит.
– Жестокий, ты сказал?
– Зверски. Я вообще добр к женщинам. Машка не заслужила… Да, как мы ее сюда вытащили: ты ведь слышал эту историю с контрактом на мультиплексные амфибийные комплексы?
– Кто же не знает МАК.
– Ну соглашение о намерениях было подписано год назад. Мы начали мучиться дальше. Подружились с братом премьер-министра и его компанией. Малайзийцам, однако, требовались дальнейшие шаги, четко по процедуре… и тут мы сообразили, что ведь это же Машка, это по ее части. Ну вот и пусть приезжает и заодно посмотрит, что такое нормальная страна. Написали серьезное письмо, пустили поверху. И, представь себе… ты ведь знаешь, что технологии МАК – российские, наша гордость, и что пока сделок по их экспортным продажам история не знала? Ради такого дела можно потерпеть и приезд Машки. И вот она появляется – здравствуйте, мальчики. В руке – влажная салфетка, нервно вытирает пальцы, боится заразы. То есть уже в аэропорту боится. Начиталась. С этой салфетки все и понеслось. Да, но вот их несут.
Хакка, конечно, народ необычный. В их кухне – и в этом ресторане – не было неизбежной для Китая садистской процедуры, когда к столику выносят стеклянную миску с живыми креветками и на глазах у собравшихся заливают их шаосинским вином. Креветки начинают при этом бесноваться, скакать и прыгать. Официант прихлопывает их крышкой, уволакивает и выносит обратно минуты этак через полторы, уже побывавших в сковородке (больше креветкам не требуется).
Здесь, однако, никто нигде не скакал, нам сразу принесли пахнущий вином суп, где кроме креветок было множество полупрозрачных ломтиков имбиря и черных полосок ароматных грибов.
– Креветки, между прочим, посуху не ходят, – сказал Бедный Юрик, доставая изо льда принесенную им с собой бутылку.
– Что?
– Народная малайская поговорка, вот что. Креветки – животные морские и любят жидкости в виде… Как всегда, этикетку не показываю. Итак?
– Совиньон блан, конечно, – уверенно сказал я, покрутив бокал и вдохнув аромат. – А раз так – то новозеландский, да и вообще, в вашей стране Новая Зеландия – это как-то очевидно. Где-то рядом.
Глоток.
– Странно, Юрик. Я бы сказал, что тут купаж с шардоне, дающим этакую фруктовую тяжесть и сладость. Перезрелая дыня, классика. Ну и что оно тут делает, это шардоне?
– Хлюпает, – сказал Юрик и перевернул бутылку в ведре этикеткой вперед. – Все почти правильно, только от шардоне у меня болит голова, и я разорвал с ним отношения. Чистый совиньон блан. А тяжесть оттого, что австралийцы позавидовали совиньонной славе новозеландцев и начали эту штуку делать у себя. Извини, если огорчил. Я никому не скажу.
– Ничего себе огорчение. Это открытие. Итак, креветки, ты говоришь…
– Посуху не ходят.
Пауза. Прибывают зеленые полупрозрачные кайламы в соусе, за ними рыба. Замечательная.
– А рыба, замечу я, посуху тоже не ходит.
Звон бокалов. Еще пауза, подольше.
– Итак, Машка приехала в дикую Азию, где болезни на каждом шагу, приехала, заранее вытирая руки салфеткой. Ну и что?
– То, что мой коллега из Дели как-то предложил вешать за украшения тех, кто первым запустил по Интернету этот бред насчет того, что в Индии следует дезинфицироваться с помощью виски внутрь, вытирать руки и вообще сидеть в отеле и бояться болезней. И он прав.
– Конечно, он прав, Юрик, но могу тебя обрадовать – я был в Индии раз этак десять, и кроме запуганных заразой идиотов-туристов там живут уже тысячи соотечественников, ходят в местных юбковидных штанах и рубашках до колена, едят все это, вкусное, с улицы, и что характерно – не болеют ничем. Благодаря им я верю в Россию.
– Я тоже, несмотря на все ее старания меня разуверить, но Машка…
– Машка – это не вся Россия.
– К счастью. Итак, Машку ведут, сразу с трапа, по этапу – первая встреча, последняя встреча – дали ей только быстро пожрать и переодеться в отеле, и вперед. Ей и делать-то ничего было особо не надо, мы ведь все заготовили. И – самое главное – подписание предконтракта было первым пунктом, так что главное, от имени и по поручению, она сделала сразу. Но дальше Машку понесло. Открыла пасть. Начала говорить. Европейский выбор России…
– Боже ты мой, зачем?
– Это все, что она знает в жизни. И еще помощь малайзийскому народу в его развитии…
– А она успела увидеть город из окна твоей тачки? И понять, кто кому будет помогать?
– А знаешь, что это такое – русские европейцы? Они видят и зажмуриваются. Потому что этого всего не может быть. Небоскребы, монорельс по джалану Султана Исмаила, «Мерседесы» – этого здесь не может быть, здесь же Азия, а поэтому тут только грязь. Так что – европейский выбор, никакого другого.
– Ну что ты хочешь от дуры – она же не наша, ее кафедра – романо-германская, а малайзийцы простят.
– Они и простили, за МАКи что угодно можно простить. Вытерпеть и смириться. Доброта их погубит. И затяжное терпение.
– Не любишь ты малайзийцев.
– Мне здесь платят не за то, чтобы я любил малайзийцев. А за то, чтобы я их правильно понимал. Так вот, они Машке заранее все простили. Но не простил Коля. Коля Федорчук.
– Ах, он же тоже здесь. А что ж ты…
– Да он сейчас в Москве, все тот же контракт высиживает. Конечно, я бы его позвал, будь он здесь. Так вот, он как раз частично подчиняется тому министерству, где Машка. Так что, строго говоря, пас ее он, а я так, сбоку болтался, из общегуманных соображений. Итак, нужная бумажка – предконтракт – подписана в первый же день, чтобы без риска. Второй день – свободный. Познать страну. А третий – довольно серьезные встречи, но уже как бы вообще поговорить.
– О европейском выборе.
– Вот Коля Федорчук и понял вдруг, что вот этого… если она хоть раз что-то ляпнет… Скажем, про мусульманский экстремизм. И устроил гадкую штуку. Чтобы третьего дня программы у Машки вообще не было. Так, а вот и гвоздь нашей программы. Айсбайн по-хаккоски.
Поросячья ножка была невелика, поросенок, видимо, попался юный и нежный. Я смотрел на это произведение с удивлением. Хрустящая корочка небольших кусочков, ни капли жира, но множество желеобразной внутренности, нежнейшее мясо… Как они это сделали? Наверняка, как это водится у китайцев, – просто.
– Юрик, а поросята – они как, они ведь посуху ходят?
– Ни-ко-гда!
Пауза, счастливая пауза. Я поднял глаза к небу. Мы помещались как бы на дне впадины – там был сам ресторан, с двориком, где мигали гирлянды огоньков, раскачивались пальмы над черепичными крышами, а выше нависали громады небоскребов. Только что построенный «Новотель», два корпуса «Принца», многоэтажный жилой «Пенанг» – и выше их всех две гигантские остроконечные башни «Петронас», залитые белым ослепительным светом, как расплавленное чешуйчатое серебро.
– Что он сделал, этот несчастный Федорчук?
– Ну ты его знаешь. Он размялся еще в Машкином отеле, куда повел ее на ланч. Буфет. Стоит блюдо с бананами, возле него табличка: джамбу. Это он хотел ей наглядно объяснить, что в Малайзии все не так, как кажется.
– Не понял. А сами-то джамбу были?
– Естественно, дорогой сэр. Блюдо подальше. Спелые такие, красные колокольчики. Он просто поменял таблички.
– Что он дальше сделал, этот гад?
– Он повел Машку, и меня пригласил, на джалан Алор.
– Жестоко. Я уже понимаю.
– Это одна из тех улиц, где ты куришь свою сигару?
– И сигару тоже.
– Вот он и сказал: пойдем смотреть лучшее место в Куала-Лумпуре. Форма одежды – безобразная майка, шорты, тапочки.
– И она пришла…
– Если бы ты это видел, дорогой сэр. Идиотская майка – да, но при этом она сжимала в руке сумочку… на ней было написано «Гуччи». На углу джалан Алор, на этом как бы переходе на джалан Букит Бинтан, «гуччи» сколько угодно, но у Машки было такое лицо, что все видели: свою «гуччи» она считает настоящей и никому не позволит сомневаться. Европейская женщина с настоящей сумочкой в руках готова к знакомству с шокирующей Азией. Она думала, что она как бы в аквариуме. Рядом, но за стеклом.
Джалан Алор днем выглядит довольно страшненько, но ночью это – тысячи человеческих фигур, в основном сидящих за копеечными пластмассовыми столиками у множества вынесенных на тротуар газовых горелок со сковородками-воками. Улица светится как днем, из этого неонового света выползают мгновенно вспучивающиеся облака пара и дыма от сковородок и мангалов, покачиваются тушки красных, будто лакированных, китайских уток, восковых кальмаров со щупальцами, чернеют тысячи иероглифов. Голоса, смех, мелькают палочки для еды, плывет грустная китайская песня в исполнении нищенки на костылях (хотя на самом деле музыка звучит из неплохого музыкального центра у ее якобы недвижимых ног). Сверкающий и пахнущий дымом и едой мир, сердце города.
– Вы что, потащили ее есть дуриан?
– Это было бы слишком просто. Она понюхала бы и отказалась. Нет, мы погнали ее по полной программе. Начиная с этого твоего любимого отеля… как его там, типа свитера.
– «Кардуган», нравится это кому-то или нет.
– Да. Мы повели ее в подвалы «Кардугана».
Массажные салоны этого района города надо уметь различать, хотя в целом все просто: где-то тебя зазывают девицы с усталой похотливостью на лице, а где-то – нормальные люди обоего пола, с табличками в руках, на каждой изображение ступни и всех соответствующих точек таковой.
В застенках «Кардугана» Машку, как выясняется, посадили на кресло между Юриком и Федорчуком и приступили к массажу ступней. А перед глазами у клиентов в «Кардугане» висит громадный экран, где, для создания нужной атмосферы, показывают что-то расслабляющее. Чаще всего канал «Нэшнл джиогрэфик». И Федорчуку повезло: там как раз шел фильм из жизни павианов. Включая их личную жизнь.
Сначала Машка судорожно прижимала к себе сумочку, но ее отобрал Федорчук. Когда Машке Заднице помыли ноги, это ей понравилось. Когда их начала разминать хорошо мне знакомая китаянка (номер двадцать три), все было тоже неплохо – Машка не спросила, почему та без одноразовых перчаток.
– Ты знаешь, кстати, что в Сингапуре малайцы на рынке делают сатэ в одноразовых перчатках? – спросил Юрик.
– Знаю и вообще в Сингапур сейчас езжу только в случае крайней необходимости.
А дальше перед глазами Машки на экране возникли трахающиеся павианы, и Машка обратила внимание, что дальний угол подвала представляет собой рядочек кушеток, разделенных занавесками. Занавески задвигались, конечно, и спереди. И когда туда пошла здоровенная голландка в сопровождении мальчика-массажиста, в то время как над головой Машки занимались своим делом павианы, на ее лице появилось странное выражение. Она что-то поняла в жизни.
– Но поняла не то, – сказал Юрик. – Она решила, что мы захотели ей показать притон разврата. Ну ладно. Дальше была еда. Начали с роти чанай.
– Дегустация блюд малайской национальной кухни, понятно.
– Малайской? Ну-ну. А что такое чанай, ну-ка скажи? Ты же бываешь в Индии.
– Да… Не может быть. Ну роти – это хлеб. А чанай… это же доанглийское название Мадраса. Которое стало его нынешним названием. Так?
– Так. Роти чанай – мадрасский хлеб. Ну это так, к слову…
Я представил себе Машку, расслабленную после массажа ног, стоящую перед входом в какой-то из мусульманских ресторанчиков и круглыми глазами глядящую на шарик теста, превращающийся в руках человека в белом фартуке в квадратную салфетку, летающую в воздухе, в том числе над его головой. Доведенную в этом полете до прозрачности. Сворачиваемую затем в слоеный конвертик, который оказывается на раскаленном листе, смазанном маслом. Ну и перед выдачей клиенту роти полагается похлопать его руками с боков, взбить до полной пушистости.
Роти чанай – грандиозное шоу, но в какой-то момент Машка поняла, что перед ней то, что она собирается конкретно есть.
– Но он же делал это руками, – сказала она в ужасе.
Далее мои дорогие сокурсники устроили балаган перед пластиковым чаном, в котором во льду лежали рыбины с металлического цвета боками. Федорчук на полном серьезе рекомендовал выбрать икан билять.
– Билис, – сказал я.
– Но Машка-то не знает, – отозвался Юрик. – А повар, билять, не возражал.
В итоге сошлись на икан соле, и Машке полегчало. Соле – это было понятно, тут и вправду была она – или камбала – или её местная плоская сестра, после чего название «джалан Алор» Машка произнесла с французским акцентом, и Федорчука снова затрясло. И продолжало трясти, когда Машка переспросила раза три: ребята, вы уверены, что мы здесь будем это есть? И вдобавок, для обретения почвы под ногами, начала рассказывать про Милан.
Далее же она огляделась по сторонам. Увидела наконец толпы европейцев за этими столиками, на пластиковых табуретках, поглощающих ту же самую еду.
Позволила ребятам рассказать пару историй о европейцах, едущих в эти края отдыхать от европейского идиотизма, а затем и переселяющихся насовсем – в Таиланд, Малайзию, на Филиппины, даже в Камбоджу. Услышала цифры: речь шла о тысячах. Включая женящихся на местных – нормальных, не испорченных феминизмом – женщинах.
Обратила внимание на то, что здесь можно курить за едой, и даже лично зажгла гадкую тонкую сигаретку. Не сказала ни слова больше о европейских стандартах и свободах.
Заметила медленно ползущую между столиками процессию машин, среди которых встречались «Мерседесы» и даже парочка «Порше». Увидела «хорошенькую спортивную машинку» и узнала, что это – малайзийская модель, называется в обиходе «Геной», она же Gen-2.
– Федорчук было подобрел, – сказал Бедный Юрик. – Да, да. Она жрала всё. Как бы не замечая, этак во сне. Она думала, что все это происходит не с ней. И он стал забавляться по части людоедов.
– Это же примитивно.
– Ну первой начала Машка. Она перед поездкой прочитала ровно одну книгу про Малайзию. Насчет Борнео и охотников за головами. И Федорчук завел: а вот когда едешь в Кота Кинабалу… От названия ей стало нехорошо. Кстати, Малайзии, с ее сотнями островов и береговой линией, мультиплексные амфибийные комплексы – в самый раз. Так что он не просто так туда, на это Борнео, раз за разом ездил…
– Знаешь, Юрик, я только что с Борнео, правда, я был подальше, там, где Семпорна – и лица у отельных служащих там и вправду неприятные.
– А, ты нырял на Сипадане, значит. Где жил? На Мабуле, конечно?
– А ты меня осудишь?
– Ну, нравится человеку шуршание пальмовых листьев над головой, а жить, как приличные люди, среди моря, на сваях, на Капалане в четырех звездах тебе было бы неприятно, все понятно… Так вот. Федорчук с честным толстым лицом начал ей рассказывать, что если не сами жители Сабаха, то их дедушки точно ели. И не с голода, а в ритуальных целях. Если начинается племенная война, то надо сожрать немножко от твоего врага и унаследовать его лучшие качества. Это их культурное наследие.
– Скучно.
– Для Машки в самый раз. И еще сказал, что эти сорок минут от аэропорта до отеля в Кота Кинабалу он никогда не ездит на такси без попутчика через джунгли. Сожрут.
– М-да, как я помню, позавчера, когда я там пересаживался, аэропорт еще был буквально в самом городе. И даже в «Карамбунай» и «Шангри-Ла», куда дорога занимает и вправду минут сорок… Что там есть? Местный «Таймс-сквер», университет, центр высоких технологий… Джунглей там нет. Разве что в самом «Карамбунае», стоящем в заповеднике. А была бы интересная строка в Машкином некрологе. Сожрана каннибалами на полях для гольфа. Остался только маленький белый мячик.
– Ну ты это знаешь, мы с Федорчуком это знаем, а Машка… В итоге она все испортила, спросив нас: ну, что, теперь надо выпить таблетки для дезинфекции?
– Я на месте Федорчука показал бы ей специальную канавку, в которую на этой улице полагается тошнить. Это очень по-римски, античная традиция.
– Он выдержал. Но точно понял, что на следующий день надо отменять всю Машкину программу. Вот тогда-то… Так, по три глотка на донышке остались. Скажи, ты кого очень не любишь?
– Ну неграмотных критиков и рецензентов. Которые не могут правильно написать мою фамилию. Пишут – «Чень», как будто я какой-нибудь кореец. Лень посмотреть на обложку.
– Ты не похож на китайца, дорогой сэр. То есть дорогой Чэнь. Пью за то, чтобы ты был добрее к людям, которых не любишь. Так, совиньон кончился. Второго не дано. Мне еще шуршать полночи вот этими бумагами.
– Не может быть.
– Я – человек подневольный. Хотя маленькие радости в виде поросячьей ножки всегда со мной…
Грандиозные небоскребы над головой излучали неземной свет, отблески его падали на низкие облака. И – у нас, далеко внизу под их вершинами – огни дрожали и мигали на крышах стоявших в рядочек машин на гравийной площадке. Машины были совсем неплохи, три – с дипломатическими номерами, включая белый BMW посла с зачехленным флагом на капоте (как торчащий вертикально зонтик).
В ресторане стало тише – ушли три здоровенные китайские компании, занимавшие круглые столы с поворотным кругом.
– Ну и?
– Ну и папайя. Сколько ты съедаешь ломтиков за завтраком?
– Два. Гениальное медицинское средство для оздоровления и очищения пищеварительного тракта.
– Именно. Я – целых три. Машка… она выпила два кокосовых ореха на Алоре, так что начала писаться. А наутро сожрала целую тарелку папайи за завтраком. Точнее, вместо завтрака – потому что папайя было все, что она ела. Прочитала про папайю и ее целебные свойства в той самой книжке… А в этом городе еще и особая вода, сам знаешь. В итоге очищение – тотальное.
– Боже ты мой…
Пауза. Еще одна компания китайцев с шумом поднимается, продвигается к выходу.
– А дальше, дорогой сэр, все стало просто и понятно. Ее якобы деловая программа могла бы выглядеть как путь от сортира к сортиру. Но хватило первого из таковых, случился он на улице… не помню, какой. Заведение было… Ну ты понимаешь. Она вышла оттуда, глядя на Колю с упреком. Впервые оказалась в мусульманском туалете. Мусульмане, как ты знаешь, любят чистоту. Туалетной бумагой не пользуются. Пользуются ведерком с водой и ковшиком. Машке это показалось негигиеничным. Пришел второй припадок – и конец программе.
– Так, минуточку. Оно сама это сожрала. Спрашивается, при чем тут Коля Федорчук.
Юрик поднял голову к подсвеченным облакам. Прямая линия его носа матово блеснула.
– Коля всегда умел не оставлять следов, мерзавец. Просто он сделал так, что она сама искренне верит, что про папайю – то была ее идея. И все же – видишь ли… Я человек дикий, Фрейда не читал. Но есть у меня подозрение, что дело тут не только в Машкином европейском выборе. Думается мне, что тут случай подсознательного желания Коли Федорчука овладеть Машкой извращенным бесконтактным способом, через заднюю часть.
– Зачем… А, вот как… Он ведь там, с нами, тогда тоже был…
И я мгновенно представил себе: класс в киргизской школе, ряд кроватей, и в первых лучах киргизского восхода – одеяло, шершавое, колючее одеяло, задирающееся вверх, съезжающее с белой кожи от ритмичных движений.
– Ну вот так, – сказал Юрик, засовывая под тарелку деньги.
– И это – конец истории? Федорчук не пострадал?
– Представь, бедная Машка подняла ему зарплату как человеку, работающему в невыносимо опасных условиях. А сама… ну что с ней будет. Продолжает руководить своим министерством. Кошмарить его, как сейчас говорят.
– А ты?
– А что я? Получил за эту сделку орден, уже второй. Все-таки пять миллиардов долларов. Наш товарооборот с Малайзией вырастет теперь на целую треть одним легким движением.
– Поздравляю, уважаемый господин посол.
– Как говорит в таких случаях старина Генри Киссинджер, к чему такие церемонии – зовите меня просто «Ваше Превосходительство».
Белый BMW с зачехленным флагом беззвучно подполз к нашим ногам.
![](i_005.png)
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?