Читать книгу "Самая страшная книга. Новые черные сказки"

Ярослав Землянухин

Никодим и перунов цвет

– А еще есть у них телега чудная! А под ней, слышь, Торчин, котел кипит пуще твоего самовара, пар столбом валит… И возище-то этот, пыхтит да грохочет, сам по дороге пылит!

– Без лошади? Неужто ж так бывает?! – Торчин грохнул кулаком по столу. – Хорош уже языком чесать! Где такое видано, чтобы телега сама собой катила? Всю жизнь плотничаю – никогда такого не было!

Хозяин с гостем выпили еще. Вечерело. Никодим почуял, как на улице зашевелилась нечисть, которая от света прячется да ночной жизнью живет.

– А еще лягушек они жарят и едят. Бурду свою пьют и лапками лягушьими закусывают, – продолжал гость.

Торчин воззрился на него:

– Да что же ты, Ефим, предлагаешь мне гадов жрать?

– Ты на меня не лютуй, лучше капусточки вот прими, даром что твоя хозяйка справно квасит. Завсегда лучше, нежели лягушачье варево.

Оба усердно захрустели квашеными капустными листьями.

– Мы, когда в море ходили, такую же квашню запасали. Без нее на корабле туго – от скорбута ноги пухли да каменели, ровно колоды, а зубы и вовсе шатались, дак и повываливались.

– Это же куда ты по морю ходил-то?

– А от града Гамбургского да аглицких берегов добирались.

«Служивый человек, видать, мореход какой», – решил про себя Никодим.

Ему нравилось слушать этот неспешный разговор про дальние страны. С тех пор, когда ведьма Анисья утащила младенчика, чем нарушила зыбкий порядок в доме, а Никодим был вынужден отправиться на его поиски, с того дня он знал, что мир за пределами родного дома огромный и разный. А с ребеночком все теперь в порядке, окрестили, назвали Лукой, только странный он, особенно в новолуние. Никодима, конечно, поначалу эти странности пугали, но дом дышал спокойно и размеренно, а значит, сам дом Луку принял и беспокоиться не о чем.

Тем временем Торчин с мореходом поговорили еще, как живут в далеких землях, и вот гость засобирался.

– Дочка у меня болеет, не могу на ночь оставить. К старцу ее везу. Говорят, что ходит по Руси такой, Панкратием зовут, только он и может дочку исцелить. Даже шепчутся, что сам он носит духов нечистых под веригами, от того и сила его.

Пошатываясь, Ефим поднялся, хрустнул суставами, сделал несколько неуверенных шагов и, споткнувшись, полетел лицом вперед. Если бы не выставил руки перед собой, то наверняка приложился бы об пол. Что-то звякнуло и покатилось под лавку, но ни хозяин, ни Ефим этого не заметили.

Торчин качался, но помог гостю подняться, долго провожал, обнимался с ним в сенях, звал в гости снова, но тот сослался, что завтра поутру ему снова в путь. Наконец дверь хлопнула.

– Бать, а бать! – сонно прогнусавил с полатей Иван. – Был я давеча на постоялом дворе, так нет с ним никакой дочки. Видел только, как из егошней телеги холопы черный ящик вытаскивали. Больше никого не было.

Но Торчин уже растянулся на лавке и громогласно храпел. Вот и славно, лишь бы своими раскатами младенчика не будил. Ничего, вроде засопел тише, успокоился.

Чудные рассказы, конечно, у этого гостя, только главного не сказал: какие дома там, в заморских странах? Есть ли там домовые, как Никодим? Или люди там, как птицы, на деревьях гнезда вьют? Это что же, лесовик за ними приглядывает?

Дом обволакивал теплом и дарил спокойствие, но пора было браться за хозяйство, а не разлеживаться за печкой. Никодим вылез в комнату. Над ухом настырно звенел комар. Хвать его! Что же ты, колоброд, тут вьешься? Аккуратно, чтобы не повредить букашку, отворил дверь и выпустил в сени – все-таки живая тварь. Дверь всплакнула петлями. Значит, надо смазать.

А гость-то, негодник, чем-то звенящим насорил. Что он там выронил?

Никодим скользнул под лавку, пошарил лапкой и наткнулся на массивное, холодное. Да это же перстень! Кто же будет таким сокровищем разбрасываться? Чудной, из тяжелого желтого металла – явно дорогая вещица. Глянь, и буквы какие-то есть, да только Никодим читать отродясь не умел – не его, домового, это дело – в книжицах мудреных копаться. От перстня в лапке стало неуютно. Нет-нет, не надо нам тут чужого! Сегодня вещь посторонняя, а завтра уже хозяева другие. Вернуть бы моряку вещицу, да где его искать?

А пока в схрон можно спрятать. Никодим держал ценности в стене клуни, где Торчин молотил зерно, в закутке между бревен у той стены, которая от двора отвернута, никто туда не ходил, поэтому место было надежным. В тайнике лежали маленькие, но дорогие для него сокровища: понюшка табака в коробочке, костяной гребень, что ненароком уволок у ведьмы прошлой весной, моток ниток, крепких, как канаты, – нужная в хозяйстве вещица.

Чтобы выйти во двор, был специальный лаз, вход в который начинался в доме у пристенка, а выходил на улице под завалинкой. Конечно, как и любой домовой, Никодим мог воспользоваться печной трубой, но в ней шума больше, да и зимой, когда в печи жар стоит, по ней особо не вскарабкаешься.

Сжав перстень в кулачке, он выбрался на улицу, вдохнул теплый летний воздух, послушал, как снаружи медленно дышит старый кряжистый дом, как от дуновения ветра шуршит спелыми колосьями ржаное поле неподалеку, залюбовался, как течет по двору лунный свет. Рысью пересек двор и оказался возле клуни.

Отсюда было слышно, как у соседей в хлеву недовольно мычит корова. И чего ей не спится?

Спрятав драгоценность – завтра решит, что с ней делать, – Никодим повернул обратно, но не тут-то было. В лунном свете ковыляла тень. Неужели младшенький снова из люльки выбрался? Да что же ты с ним будешь делать?! И полгода не прошло, как он встал на ножки, первые шаги начал делать, вот тогда странности и начались. Может, и вправду в нем ведьмачья кровь, как Анисья говорила? А та хоть и в Навь отправилась, да дело свое знала и словами сорить бы не стала.

Тут странное дело случилось. Однажды соседский кот Васька пробрался в дом, Лука в это время тарахтушкой играл, а как кота заприметил, рукой махнул на него, тот сразу задом пополз и зашипел, будто черт лысый перед ним выскочил.

Вот и сейчас ребеночек сделал круг по двору, развернулся и уставился на Никодима. Неужто видит? Аж под кафтаном пот выступил. Нет, малышок смотрел сквозь домового. Но как смотрел! Словно чувствовал перед собой нечисть. И так каждую луну!

Вроде успокоился лунатик. Поковылял обратно в дом. Через его, Никодимов, скрытый лаз. Ведь нашел же!

Всю ночь под сердцем ныла тревога. Никодим пытался чинить половицы, потом выгребал золу из печного горнила, но работа не ладилась. К утру дочка Торчинова, Глашка, убежала на улицу. Потом вернулась с подругами. Хихикали и перешептывались. Никодим прислушался.

– А еще, – хитро прищурившись, говорила Глашка, – если найти перунов огнецвет, то можно любой нечисти приказывать, что лесовику, что домовому.

Никодим поежился: девчонка, нет слов, добрая душа, но чтобы она ему, домовому, приказы раздавала?! Не бывать такому! Ни Глашка, ни кто другой!

Ох! Он хлопнул себя по лбу. Сегодня же ночь Купальская! Молодые будут костры жечь да мед пить. Конечно, если все запасы Торчин не вылакал в одну харю.

Девицы снова захохотали, чем и разбудили хозяйку. Той все равно пора было подниматься, чтобы кормить ребеночка. Гаркнула зычно на болтушек, они со смехом высыпали на улицу.

И тут снаружи раздался визг.

Никодим нырнул в печь, по трубе выскочил на крышу, отплевываясь от сажи, громко чихнул. Оглядел двор: все было спокойно. Бескрайнее поле ржи вдали колосилось в лучах летнего солнца, ветер танцевал на верхушках соцветий, а поверх виднелись домики соседских дворов и широкие лопасти мельницы. Во дворе стоял Иван, старший Торчинов. Он только минуту назад рубил дрова, а теперь застыл с колуном, прислушиваясь к крику. Визг доносился с соседнего двора.

Ваня, видимо, раздумывал: бежать на подмогу или дальше колоть чурки. Наконец решился. Будь Никодим домовым, который не покидает своего жилища, он бы и ухом не повел, но теперь его мир был намного больше, чем окружающая двор изгородь и ворота, теперь-то он не так боялся высунуть нос за околицу, как раньше; поэтому на четырех лапках протарабанил по черепице, ссыпался по стене и, обратившись в паутину, прилип к холщовым штанам Ивана. Тот, конечно, не заметил и побежал к меже, по которой проходил хлипкий забор.

– Эй, вы чего голосите? – окликнул он соседей.

Из хлева высунулась соседка, за плечи она придерживала побледневшую дочку.

– Да Рябка наша, корова, издохла, а Нюрка как пришла ее доить, так и испугалась маленько.

Никодим отлип от штанины и ужом скользнул меж прутьев. Юркнул в хлев через дыру, которую подкапывали лисы по ночам.

Корова лежала внутри. Глаза закатились настолько, что видны были лишь белки с красными прожилками. Промеж зубов пенилась черная слюна. Рябка хрипела и испускала остатки дыхания. Немудрено, что Нюрка завизжала, от такого зрелища и домовому может поплохеть. Будто невиданная сила иссушила корову дотла. Кто такое мог сотворить? Упырь с Соромных болот? Да не сунется он сюда. Никодим еще раз оглядел издыхающую скотину. А это что? На шее два малозаметных кровоточащих прокола, вот откуда неведомая нечисть выпила жизнь. Нет, это не упырь, у того пасть расхристанная и зубы гнилые торчат в стороны. Если такой куснет, то все тут в кровище будет.

Возвращался Никодим с мыслями об околевшей скотине. Не каждый день такое увидишь. Дома к полудню с пашни нагрянули мыши – пришлось с ними договариваться, откупаться мешочком зерна, которое набрал возле клуни.

Только они убежали, как раздался настойчивый стук в ворота. Кто-то громыхал тяжелым кулаком. Да что же за напасть такая?! Все сразу, все решили нагрянуть!

– Хозяин, открывай! – крикнул зычный голос.

Торчин, ошалелый после недавнего пробуждения, вывалился во двор:

– Кого там принесло?

– Да это же я! Ефим! Открывай, не укушу!

Снова гость вчерашний! Медом ему в Никодимовом доме намазано, что ли? Вошел. Ишь, вырядился! Сапоги чищеные, шапка с затылка свисает.

– Слушай, Торчин, ты, кажись, по телегам всяким мастер.

– Было дело.

– Так смотри, только я тронулся в дорогу, как под дилижансом захрустело. Кажись, ось преставилась. Она давно скрипела. Вот и не выдюжила. Подсобишь?

– Не знаю, Ефим. – Торчин чесал затылок. – Я же дилижансу не видывал.

– Да то телега по-нашему. Я заплачу.

– Что же хорошему человеку не подсобить? Давай подсоблю. Если за деньги-то, – согласился хозяин.

Никодим призадумался. Странный день – сначала корова издохшая, теперь вот гость с дилижансом. Это потому, что ночь ведовская сегодня! Не к добру все.

– Тут еще такое дело, – продолжал Ефим. – Я перстень свой где-то оставил, ты у себя не находил?

– Не было ничего, я бы сразу тебе сказал, – отмахнулся Торчин.

Вот негодник, если бы он какую побрякушку нашел, то вовек бы не вернул.

– Ну извиняй, коли подумал на тебя.

Моряк хлопнул хозяина по плечу и скорым шагом покинул двор.

Про перстень-то Никодим и забыл! Надо было под ноги моряку подкинуть, а теперича что? Как вернуть? Может, Торчину сунуть тайком, чтобы он отдал? Да у него все карманы в прорехах.

Никодим метнулся к клуне, протиснулся меж изгородью и стеной. Не может быть – схрон разворошили! На старых бревнах отчетливо видны следы когтей неведомой нечисти, которая по какой-то причине позарилась на тайник домового. Тут валялись коробочка с понюшкой табака, костяной гребень, размотавшиеся нитки. А вот и злосчастное кольцо. Вроде ничего не пропало.

Домовой сгреб коробочку за пазуху, схватил Ефимов перстень. Скорее вернуть! Злая это вещица, нечисть ночную на себя позвала. Знал же, знал, что не к добру! Да где же теперь этого моряка искать?!

Пушистая тень мяукнула у изгороди. Васька, соседский кот, пожаловал. Хотел в дом по-тихому проскользнуть да его, Никодима, молоко воровать, занавески льняные своими когтищами портить. И тут пришла мысль.

Домовой, расставив лапки, пошел на кота:

– А ну-ка, сиволап, говори, бывал на постоялом дворе?!

Васька недовольно зашипел в ответ. Когтищи выпустил, шерсть вздыбил.

– Вижу-вижу, что бывал там.

Кот прыгнул, пытаясь обойти Никодима, но тот крепко схватил полосатого разбойника за ухо. Они покатились по траве, Васька пытался отбиться задними лапами, но домовой оказался ловчее. Выкрутил усатому уши, обездвижил, так что Ваське оставалось только сдавленно гудеть.

– Отвезешь меня, охальник, на постоялый двор, тогда и отпущу! – зашептал Никодим.

Кот еще пару раз дернулся, но куда ему против домового. Наконец он смирился и послушно подставил загривок.

Бежали так, что в ушах свистел ветер. Пролетели сквозь пьяно пахнущие сиреневые заросли. Дальше – мимо кряжистых изб. На большаке деревенский малец лениво погонял козу прутком. Та дернулась в сторону от кота, даже не поняла, кто это пронесся мимо. Ржаное поле осталось позади, свернули за околицу, а отсюда и рукой подать до заезжего дома.

Там кипела жизнь, бегали водоносы, ходили с ведрами дородные поломойки, скотники кормили уставших с дороги лошадей.

Стояла большая… телега. Или не телега? Та самая дилижанса. Никодим это понял, потому как заморская махина прилегла на один бок. «Дилижанса» – слово-то какое! Не было у нас отродясь никаких дилижанс! То ли дело колымага, даже звучало как-то привычнее. Кот тем временем прыгнул на стойло, оттуда вскарабкался по бревнам на охлуп[2]2
  Арх. верхняя часть крыши, ее конек.


[Закрыть] и оказался на скате крыши. Никодим слез с Васьки и кинул ему:

– Тут обожди.

Повернулся к печной трубе. Оттуда валил густой дым, пахло пирогами, кажется, с капустой. Видимо, ароматы шли из кухни, где повариха готовила трапезу для гостей. Спускаться через такую трубу в раскаленные угли было опасно, вмиг подпалишь себе зад и портки. Никодим пошатал тесины, пока не нашел подходящую. Отодвинул ее и влез под крышу. Недовольно заворковали встревоженные голуби, чье гнездо оказалось рядом, но домовой приложил палец к губам, успокаивая их.

Среди гнезд и птичьего помета зашевелилось. Заплывшие жиром конечности выпростались из темноты – лапы, заросшие шерстью, только коготки совсем скрылись внутри толстенных, похожих на сальные свечи, пальцев. Массивная тень откашлялась пылью и недовольно прогудела:

– Кто тут бродит, спать нам не дает?

Никодим поборол с трудом гадливость:

– С Торчинового двора домовой, Никодимом кличут.

Когда бурдюк отворял рот, то все три его подбородка разом качались в такт словам:

– А, суседко. Тебе своего двора мало? Чего к нам приперся?

Наконец удалось разглядеть, кто это. Домушка постоялого двора. Тучный и неповоротливый, лежал он одним боком среди нечистот. Видать, голубей залетных жрал да яйца их из гнезд таскал, то-то скорлупа с птичьими костями хрустели под ногами.

Никодим ответил:

– Да нечисть у тебя тут завелась, вестимо, из пришлых.

– Нам тут хорошо, нас тут кормят. А кто ходит – да каждый раз новые. Всех знать – голова лопнет.

– Значит, не знаешь?

– Может, и знаем, тебе-то, суседко, какое дело?

М-да, не хочет тутошний домушка помогать, и не его печаль, кто у него на постоялом дворе шарахается. А Никодиму в чужих владениях негоже распоряжаться, положено разрешение получить. Он хитро прищурился и спросил:

– А вдруг нечисть эта объедать тебя будет? Запасы хозяйские сворует, ничего тебе не достанется!

Замолчал пентюх. Мясистая морда морщилась в раздумьях.

– Ладно, – наконец молвил он, – есть тут одна странная. Спокойная, но странная. Вроде вчера в черном ящике привезли. Думал, покойник, а внутри – она!.. В тот угол, – он неуклюже махнул лапкой, – проползешь, доски отогнешь, там и увидишь.

– Спасибо, брат. – Никодим кивнул. – Уберегу твои запасы.

Он сделал, как ему было велено. Прополз по грязному чердаку. Уже не удивлялся, что дерево под ним ходуном ходит. Открыл потолочную дыру и заглянул в нее.

Внизу была комната. Полы дубовые скрипучие. На стенах – шкуры, видимо для тепла. Одна еле держится – скоро отвалится. Ох, не смотрит здешний за хозяйством. Окна половиками завешаны, это чего люди посередь дня в темноте сидеть удумали? А вот и черный ящик. Отворен.

На кровати девица сидит. Бледная жуть. Читает при свече. Видать, ученая. Да что же ты такая бледная? Тебе бы наружу выйти, где свет солнечный.

Хлопнула дверь. Гость вошел заморский – Ефим.

– Пирожков тебе принес, с капустой. – Он протянул ей большую корзину, прикрытую рушником.

– Ах, папенька! Не хочу пирожков, и деревня эта мне надоела, и половики эти! – недовольно указала девица на окна.

– Ну, Аленушка, мы скоро двинемся в путь, я уже договорился, что Торчин починит дилижанс. А старец Панкратий обещал мне в письме, что поможет, исцелит тебя.

– Папенька, да зачем мне старец?! Люди влюбляются, томятся, а ты мне старца! Устала! У-ста-ла! Слышала, холопки за дверью говорили, что сегодня Купала. Туда хочу!

Ефим забормотал:

– Аленушка, ты же знаешь, что нельзя тебе! Коростой от солнышка покроешься, снова будешь в кровати маяться, разве забыла, что произошло в том году? Как целый месяц потом мучилась.

Она отбросила книгу и закружилась по комнате:

– Ну и пусть! А я ночью пойду, когда солнышка нет. Я на праздник хочу! С девицами играть хочу! Хочу!

– Не позволю! – рявкнул Ефим, да так, что Никодим чуть с потолка не свернулся.

А все это время он приглядывался да принюхивался: нет, не было в бледной девице нечистого духа, да и не похожа она на такую, что будет по ночам шаромыжить. У той нечисти, которая на схрон позарилась, когти огроменные, а тут нежные девичьи пальчики. Болезная – да, странная – да, непоседа, как и все дивчины, но злого умысла у нее нет. Никодим выудил перстень и бросил его внутрь, так, чтобы драгоценность бесшумно упала на кровать, но оказалась на виду у хозяина.

Прыгнул обратно под крышу и понял, что дальше бежать не может – что-то держало его за ногу. Толстые сальные пальцы сомкнулись на лодыжке. Несложно было догадаться, чьи это были пальцы.

– Ну чего, суседко, узнал? Будет нас нечисть объедать?! – оскалился домушка-толстяк. Он весь раскраснелся, пока полз за Никодимом, под кожей на морде перекатывались огромные шишки.

– Не будет, не будет. – Никодим попытался отмахнуться от навязчивого домового. Но тот оставался настойчив; конечно, он не мог похвастаться ловкостью, а вот силы было хоть отбавляй у такого здоровяка.

– Сдается мне, что сам ты, суседушко, на хозяйские запасы покушался, а?!

Толстяк обнажил черные клыки.

– Что ты?! – воскликнул Никодим. Он почувствовал, как зубы капканом смыкаются на ноге. Что-что, а челюстями этот огузок умеет работать. Из пасти дышало зловонием. Никодим рыкнул, когда противник повалил его на пол. Лапы утонули в пыли высохших гнезд и останках птиц, которые тут же рассыпались. Недолго думая, он сгреб окружающий тлен и пустил им в морду здоровяку. Тот зажмурился, закашлял, ослабил хватку, чего и нужно было Никодиму. Он вонзил острые коготки в мясистые пальцы и вырвался, выскочил наружу и был таков.

Васька убежал. Видать, не стал ждать наездника. Вот колоброд облезлый! Придется самому до дому добираться. А тут рукой подать, дойти к околице через ржаную пожню, а оттуда кустами да оврагами – в родные места. День как раз клонится к вечеру, и полудницы уже прекратили танцевать на поле. Главное, другой нечисти на глаза поменьше попадаться.

Вышел к полю. Ветер качал колосья, они волнами разбегались в стороны, лишь этот шорох прерывал предзакатную безмятежность. Пойди туда – и потеряешься, не выберешься, безбрежны эти золотые просторы. Никодим забил в трубку махру. Закурил. Ощупал невидимую нить, которая протянулась между его сердцем и сердцем дома. Куда бы Никодим ни отправился, эта связь всегда оставалась при нем. Так он знал, что чувствует дом, – чужой кто пришел, или хозяева опять ссорятся. Погрузился в раздумья о том, что было и будет.

Качнулись против ветра колосья, будто пробежал пес безродный или лиса какая. Закурлыкало в глубине ржаного моря. Никодим прислушался. Чуждый и холодный дух повеял посреди отступающего летнего зноя. Мелькнул белесый бок. Слева! Справа! Никодим затихарился. Чужак снова залился трелью. Из частокола стеблей выметнулся безволосый череп, зыркнул рыбьими глазами, следом показалось жилистое тело. Что за пришлая нечисть! Тем временем чужак побежал на домового. Никодим бросился прочь, но наперерез ему прыгнул еще один, такой же. И в паутину не перекинуться, и крысой не притвориться – зажали! Мосластый хребет показался промеж соцветий. Никодим приготовился дать отпор.

– Не сдамся! – зарычал он.

Первый чужак рывком сократил расстояние и выбросил когти, но домового уже не было в том месте. Он прыгнул на шею демону. Вцепился лапками в глазные впадины, надавил на бельма со всей силы, что-то потекло под пальцами. Удар пришелся сверху и внезапно. Второй чужак опрокинул Никодима на землю, раззявил безгубую пасть и оголил два острых клыка. Чиркнула искрой мысль, что именно такие зубы могли оставить следы на шее околевшей Рябки. Но это было уже неважно, в глазах у Никодима поплыло, будто жизнь расплескалась из того места, куда пришелся удар.

Черная тень упала с неба, острый клюв врезался в бледную макушку демона, тот издал протяжный, полный боли звук. Тень захлопала крыльями, и чужаки отпрянули. Пара когтей зацепила Никодима за кафтан. Птица поднатужилась и взмыла, оставляя внизу двух демонов, которые кричали и бились в бессильной злобе.

Поле стало уменьшаться, деревня внизу превратилась в одеяло, стеганное из пестрых лоскутков-дворов. Ворон, а это именно он вытащил домового из лап демонов-чужаков, медленно взмахивал крыльями и удалялся от обжитых мест. Сверху все было совершенно другим, непривычным. Никодим удивился, какое все маленькое под ним, ведь он никогда не задумывался, каково птицам видеть землю с высоты. Он решил пока не дергаться, ведь если птица выпустит его тут, то добром это точно не кончится.

Вскоре они снизились. Ворон сделал круг над поляной, которая черной проплешиной выступала посреди чащобы. Когда земля была уже совсем рядом, хватка разжалась, и Никодим покатился по выжженной земле. Поднялся, кряхтя и потирая ушибленный бок, огляделся. Знал он это место, и ворона этого знал. Пернатый уставился на домового одним глазом, почистил перо и тут же вылупился другим. Это с ним Никодим дрался в прошлом году за ребеночка похищенного, это он, прислужник ведьмин, нанес ему такие раны, что домовой отлеживался еще много дней за печкой, ждал, пока дом вернет силы и исцелит. И место это было памятно, тут стояла избушка ведьмы Анисьи, да только добрые люди ополчились против нее за то, что младенчика украла, и сожгли ее дом да и, наверное, саму ведьму. Посреди поляны стояли лишь обгорелки жилища: две обугленные стены с обвалившейся крышей.

– Ну спасибо тебе, что из беды выручил. – Никодим поклонился бывшему неприятелю. Вражда враждой, а надо быть благодарным и блюсти древнюю традицию. – Да только мне от тебя ничего не надо.

Хотел пойти, но ворон преградил путь.

– Что? Забыл, как я тебе перья ободрал? – огрызнулся домовой.

Птица отпрянула, перекинулась котом, который с протяжным мявом взгромоздился на охлуп избы.

Оборотень хотел, чтобы домовой вошел внутрь.

Никодим подумал и прошел за стены. Мало что осталось от жилища Анисьи. Валялись разбитые склянки, когда-то полные трав; котел с трещиной лежал перевернутым днищем вверх; книги с размытыми письменами болели обугленными страницами. В углу между двумя выжившими стенами темнела куча гнилого тряпья. Домовой припал к полу, стараясь услышать сердце дома. Поначалу было только холодное молчание, даже букашки не проявляли себя. Но потом дом вздохнул искореженными половицами и один раз натужно вздрогнул. Жив курилка! Живехонек!

Тут же зашевелилась куча в углу. Захрипела, заклокотала, перешла в долгий надрывный вой. Сажа задрожала, попыталась сложиться в человеческое лицо с еще более черным ртом и ослеплыми глазами. Будто в ней, в этой куче сажи, кто-то сделал дырки, из которых выглядывала тьма беззвездного мертвого неба. Приподнялась. Наконец выплюнула:

– Ну здравствуй. – С каждым слогом черный рот вытягивался шире и шире.

Никодим отпрыгнул.

– Ты кто?!

– Неужто не узнаешь меня, кутный бог?

– Анисья, ты?!

– Я, я. Ни жива ни мертва. Застряла между Явью и Навью.

– Я думал, все! Нет тебя!

– Многие так думают, может, оно и к лучшему.

Домовой молчал, ждал, что скажет ведьма. Не зря ведь ее прислужник принес его сюда.

– Тут я слаба, но ты можешь помочь мне.

– Чего это я тебе буду помогать?

– Потому что ты видел демонов пришлых, если бы не Самаил, то они бы тебя выпили, как скот.

– А кто они?

Анисья выкинула вперед изуродованную руку. Среди обугленных ошметков мяса белели кости.

– Духи голодные, духи нездешние, коих ырками кличут. Идут они следом за Ефимовой дочкой, жизнь из нее тянут, а всех, кто на их пути попадается, выпивают и души их жрут.

– А от меня чего ты хочешь? Моряк с дочкой как шли к старцу, так и пущай дальше идут с миром. Им, видать, привычно так.

– Алена убежала из дому к девицам на Купало, а ырки охочи до свежей крови, за нею пойдут. Вся деревня в опасности.

У Никодима екнуло сердце. Это как же так?! Ведь там и Глашка, и Иван, и Лука!

– Поглумиться хочешь? Зачем это рассказываешь? Люди тебя вон в пепел обратили. Только из угла и можешь вещать.

– Зла на людей я не держу, они такие, какие есть: глупые, порой алчные, но добрые. Я тебе помогу, а ты мне поможешь.

– Ребеночка не отдам! – рявкнул Никодим.

Ему еще памятно было, какими трудами удалось вернуть младенца Торчинова.

– Я и не забираю, как видишь, я уже не та.

– Тогда чего ты хочешь?! – взмолился домовой. – Ходишь вокруг да около, а сказать не можешь!

– Пойдешь на Ивана Купалу в чащу, Самаил покажет тебе, там найдешь перунов цвет, мне его принесешь.

– А деревне как помочь?

– Не перебивай! – хлестнула его окриком ведьма. – Подобное только подобным можно осилить. Отправишься на Соромные болота, цветок, с кровью смешанный, может нечистью управлять. Поставишь упырей против ырок. Если выживешь, то цветок мне принесешь.

Задумался Никодим. В тот единственный раз, когда домовой был на болотах, он чуть не стал трапезой для упырей, еле ноги унес.

– Думай быстрей, ырки уже на пути в деревню…

Голос ведьмы слабел. Она явно поторапливала Никодима оттого, что времени мало было у нее самой.

– Хорошо, чувствую, что ты скрываешь что-то, но вижу, что нужно защитить мой дом.

Темная фигура в углу почти скорчилась, Навь тянула ведьму обратно к себе.

– И последнее выслушай, кутный бог, – прошептала она. – Ребеночек Торчинов владеет силой древней. Нельзя, чтобы эта сила среди людей томилась, иначе, не зная ее, причинит он большое горе себе и остальным.

– Без тебя разберусь, – буркнул Никодим.

Но слова эти обожгли его, запали в сердце. Ведь все так, правду говорит Анисья. Если ведьмак из Луки выйдет, то что делать?!

Кот снова обратился в ворона. Самаил, имя-то какое мудреное. Так или иначе, старый недруг стал теперь союзником.

Птица сделала круг над домовым, ухватила цепкими когтями и подняла над поляной. Снова все уменьшилось, как на лубочной картинке.

Вечерело. Возвращались в сторону деревни. Горели костры, молодые праздновали Купалу. Столбы дыма от костров тянулись кверху, ворон пролетал сквозь них, и Никодим закашлялся от прогорклого чада.

– Да что же ты, глуподырый, через огнину меня тащишь! – выругался он.

Самаил лишь зыркнул одним глазом, но, кажется, стал аккуратнее планировать меж клубов.

А девицы с парнями внизу прыгали через кострище, хохотали. Заметил одну парочку – удалились в кусты, но Никодиму-то все сверху видно. Это кто там? Неужто Глашка? Глашка?! Не успел разглядеть – все осталось позади.

В сумерках увидел околицу, которая змеей заворачивалась вокруг деревни, потом большак, вьющийся промеж полей. Одинокий крестьянин на телеге сонно погонял шкандыбавшую лошадь. Поторопись, мужик, в ночь Купальскую нечисть покинет логова и побредет по окрестностям. За полями начиналась чаща. Приближаясь к ней, ворон будто натолкнулся на невидимую преграду, засучил крылами. Камнем полетел вниз. Ох, все! Настал конец! Сейчас в лепешку разобьются! Уже коснулись верхушек деревьев, как Самаил справился с неведомой силой, лег на крыло, просквозил между крон и выпустил Никодима. Домовой шандарахнулся о землю, но травяной ковер и заросли смягчили падение.

– Да что же ты меня бросаешь, я тебе чурка какая?!

Самаил его будто не слышал. Он перекинулся в кота и с хрустом вытянул спину.

– Что? Дальше лететь не можешь? – злорадствовал Никодим.

Кот вместо ответа отвернулся и пошел вглубь леса. Пришлось идти следом.

Перунов цвет еще называют разрыв-травой и огневиком, потому что только один раз в год, в ночь Купальскую, цветет он и светится ярче солнца. По этому свечению его и можно отыскать. Но этого мало – цветок охраняет нечисть, которая сама прикоснуться к нему не в силах.

Лес пугал, скрипел старыми ветвями, лаял лисами. Прятал звезды среди крон, неожиданно смолкал, чтобы надавить внезапной тишиной, а потом взрывался нечеловеческими криками. Даже дедушка-лесовик в эту ночь тихарился, чтобы не путаться с теми неприкаянными, что лезут из болот да омутов.

Любой домушка ночью зрит не хуже того же кота. Никодим ступал след в след за Самаилом, пока тот не замер, уставившись в одну точку. Светилась земля, светился частокол леса вокруг нее. Будто звездочка покинула небо и решила разогнать мрак, который поселился тут. Кажись, пришли. Вот он, перунов цвет, – ведьма не обманула.

– Чего встал истуканом? – шепнул Никодим коту. Тот напряженно вращал хвостом. – Не хочешь идти? Тогда сам пойду.

Не успел он сделать и нескольких шагов, как набросилась тень угластая. Зашуршала соломой, завоняла прелой листвой. Закружила, завертела. Хвать домового! Завязала ветвистыми пальцами. Угораздило же его на мавку нарваться! Ну все, теперь не отвяжется, не даст ходу.

А мавка держала Никодима, глаза деревянные натурально выкатила, ощупывала ими пришельца.

– Маленький щур, маленький, – проскрипела она. – Цветик украсть хочет.

Никодим проглотил комок в горле:

– Пусти меня, сестричка, не думал твой цветик брать.

– Тогда играть! Играй! – закричала мавка и высунула щербатый язык.

– Да что ты, куелда, ко мне приклеилась, как банный лист, пусти меня!

– Ножки есть – танцуй ими, инако ручки есть – щекочу ими! – не унималась мавка.

Она понесла Никодима по кругу, свет цветка мелькал то справа, то слева. Голова пошла кругом. Домовой попытался вывернуться из деревянных пут, которыми оплела его нечистая, но они крепко связали руки.

– Танцуй-танцуй ими! – повторяла мавка.

Она так до утра может вертеться, поздно уже будет к тому времени деревню с домом выручать, да и от самого Никодима мало чего может остаться.

Вспомнил Яшку – деревенского дурачка. Парень раньше был, до того как разума лишился, хоть куда! Девки от одного его взгляда алым расцветали. А силища в нем была – о-хо-хо! Быка меж глаз кулачищем оземь положить – дело было плевое. Так исчез парень, тоже на Купалу, а утром нашли его беспамятным. Водой отпоили, а он ни себя, ни родных не помнит, только мычит. А главное, сила его ушла, все тело иссохло, будто упыри жизнь выпили, оставили лишь столько, чтобы разум телепался в чахнущей плоти.