Текст книги "Усадьба"
![](/books_files/covers/thumbs_240/usadba-4956.jpg)
Автор книги: Мэри Пирс
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Поездка в Лондон занимала все ее мысли. Она не могла говорить ни о чем другом, лишь о тех приемах, которые ей обещали Уилсоны, и о знакомствах, которые она надеется завести.
– Кто знает? – сказала она однажды. – Может быть, я вернусь оттуда помолвленной?
– Искренне надеюсь, что нет, – сказал ее отец. – Потому что я хотел бы узнать молодого человека и многое о нем, прежде чем ты дашь ему слово.
– О, папа! Я никогда не буду помолвлена с человеком, если он не будет подходить со всех точек зрения, особенно, что касается его доходов.
– Неужели ты так меркантильна, моя дорогая?
– Я помню о том, как ты говорил, что мы должны выйти замуж удачно.
– Удачно – да, но могут быть иные соображения, а не только денежные интересы. Я искренне надеюсь, что ты выйдешь замуж за человека, которого действительно полюбишь.
– О, я буду любить его, будь уверен! Если, конечно, он будет достаточно богат!
Тогда как Джинни хотела, чтобы время летело быстрее, Мартин желал, чтобы оно шло медленнее. Для него лето проходило слишком быстро.
– Еще лишь десять недель, – говорила Джинни. – Всего лишь девять… Восемь…
А у него при этом падало сердце, потому что это означало для него не только конец занятий, но и конец посещений Ньютон-Рейлз. Будущее казалось ему пустым и бесцветным. Он ничего не говорил об этом Тэррэнтам, хотя иногда они разговаривали так, словно их дружба с ним будет продолжаться всегда.
– Ты, конечно же, будешь приходить к нам, – говорила Джинни. – Когда я вернусь из Лондона, а Хью – с континента…
– Я думаю, что ты придешь до того, – вставляла мисс Кэтрин. – Мы с отцом будем дома, мы будем всегда рады видеть тебя и знать, как продвигаются твои дела.
– Благодарю, мисс Кэтрин. Вы очень добры.
Но он знал, что не будет посещать их. Он уже решил это. Они были очень добры к нему, и он будет им благодарен за это всю свою жизнь. Но он не будет навязываться – эта мысль была ему невыносима. Возможно, через год или два его и отца опять позовут, чтобы отремонтировать дом, но это будет совсем другое дело. Это будет в далеком будущем, возможно тогда расширится естественная пропасть, которая отделяет его от семьи из Рейлз.
А пока, с болью в сердце, он извлекал из оставшегося времени как можно больше. Теперь он приходил в Рейлз всего лишь один раз в неделю – отец считал, что этого вполне достаточно, – так что каждое мгновение этого дня должно было быть насыщенным. Занятия па террасе, прогулки по саду с Хью, шутки, обсуждения, дружба: узнает ли он когда-нибудь что-либо подобное?
Послеполуденное солнце в саду; старый дом, прохладный и спокойный среди деревьев; две девушки около клумбы: Кэтрин в белом, а Джинни в розовом, склонились над кустами роз, которые тоже все белые и розовые, срезают их и складывают в плоскую корзинку, которую держит на руке Кэтрин.
– Почему ты так на нас смотришь? – спрашивает Джинни.
– Кошке не позволено смотреть на королеву?
– А которая из нас королева, Господи?
– А какой из меня кот? – увертывается он.
Она кокетничала с ним совершенно открыто в эти дни, и вся семья поддразнивала ее за это. У нее было прекрасное настроение, особенно в последние недели она жила, как будто закусив удила. Однажды ей пришло в голову, что они должны разыграть сцены, которые она выберет из «Много шума из ничего».
– Я буду играть Беатрис, а Мартин – Бенедикта.
– Естественно, – пробормотал Хью.
– Кэт будет Геро, конечно, а ты – Клаудио. А также Дон Педро и Леонато.
– А дерево мне тоже изображать?
– Нет, мы будем разыгрывать сценки в тюдоровском саду. Это будет прекрасной сценой, а Бенедикт будет прятаться за тутовым деревом.
Но театральные опыты Джинни были внезапно нарушены грозой, обрушившей такие потоки воды, что актеры были вынуждены спасаться из сада под крышу летнего домика. У всех четверых перехватило дыхание от бега и смеха, все стояли мокрые, смотрели друг на друга и отряхивались. Больше всех пострадала Джинни, поскольку как актриса она нарумянила щеки и накрасила губы. Потоки воды смыли краску, и она стекала по ее лицу и шее на бледно-желтое платье. Платье, сшитое из органди, намокло и прилипло к телу. Ее светлые волосы растрепались.
– О, моя леди Надменность, ты ли это? – спросил Мартин, играя роль Бенедикта, глядя в изумлении на ее лицо. – Ты еще жива?
С минуту Джинни смотрела на него. Ее унижение усугублялось тем, что брат и сестра аплодировали сценке, а она, как ребенок, не знала, разозлиться ей или расплакаться. Но в конце концов возобладал юмор, она поджала губы и кинулась на него с притворной яростью, колотя его грудь своими сжатыми кулачками.
– Ах, ты! Ты! Ты! – восклицала она, скрежеща маленькими белыми зубками. – Ты грубиян! Я иногда готова тебя убить!
Смеясь, она норовила попасть в него острыми кулачками, а он, защищаясь от них и от ее близости, обхватил ее руками. Она была пленницей в его объятиях, он чувствовал ее тонкую фигуру, тепло, исходящее от ее тела через влажную одежду. Чувствовал изгиб ее талии и бедер, а когда она повернулась, – мягкое, но упругое прикосновение ее груди.
Он ослабил объятия, и она выскользнула, затанцевала по всему летнему домику, подхватив юбку так, что она раздулась. Казалось, она занята лишь собой, но глубокий взгляд, который она метнула на него, говорил о том, что она в восторге от своей женской силы, и выражал без стеснения и стыда ее удовольствие.
Кэтрин и Хью наблюдали. Они уже привыкли к кокетству сестры и просто с удовольствием наблюдали за ней. Но позже в доме, когда они сушились и переодевались, в какой-то момент Хью и Мартин остались одни в классной комнате. Девушки были в соседней комнате за дверью и упражнялись на фортепиано. Вдруг Хью заговорил просто, но значительно, о поведении своей сестры.
– Джинни просто сама не своя в эти дни. Она напропалую кокетничает со всеми. Это потому, что она взволнована предстоящей поездкой в Лондон. Она не принимает во внимание того, что может причинить боль, мой отец говорит, что она разобьет немало сердец, прежде чем успокоится.
Юноши уважали друг друга. Между ними установилось полное взаимопонимание.
– Тебе не стоит волноваться, – сказал Мартин. – Она не разобьет моего сердца, обещаю тебе.
В августе прошли грозы, и это означало конец лета. Сентябрь был скучным и холодным, но когда Мартин появился в Рейлз в последний раз, выглянуло солнце и потеплело. Тэррэнты проводили его до дверей, все пожали ему руку, он всех поблагодарил за все, что они для него сделали, а особенно мисс Кэтрин.
– Ты ведь будешь приходить навещать нас, правда, Мартин?
– Конечно, будет, – сказал Тэррэнт. – У меня будет работа для него и его отца, как только я найду деньги, чтобы оплатить ее.
– Джентльмен, – вмешался Хью, – может позволить себе не оплачивать счета. – Он посмотрел на Мартина с мягкой улыбкой. – Ты помнишь? Первый день, когда ты пришел сюда? Ты тогда сказал нам это.
– Да, я хорошо об этом помню, но хотел бы, чтобы вы забыли, – сказал Мартин.
Джинни взяла его под руку.
– Я провожу тебя немного и попрощаюсь с тобой наедине, – заявила она.
Они шли вместе через сад, и их сопровождали две собаки, Тесса и Сэм, которые бежали впереди.
– Ты будешь скучать по мне? – спросила Джинни.
– Да, – ответил он. – Мне всех вас будет не хватать.
– Ты будешь обо мне думать, когда я уеду?
– Да, буду, и сейчас, и потом.
– И это все?
– Почему? – сказал он. – А ты будешь думать обо мне?
– Конечно, буду! – Он сжала его руку. – Но я буду так ужасно занята, будут приемы, концерты, прогулки по городу.
– А мне нечем будет заняться, – сухо сказал он. – Я буду просто зарабатывать себе на жизнь, вот и все.
– Да, – сказала она, внезапно нахмурившись. – Какая тяжелая работа, целый день таскать камни. Мне бы хотелось, чтобы ты не работал так. Ты заслуживаешь лучшего. А этот ужасный старый злой отец даже не платит тебе. Тебе следует поговорить с ним об этом. Тебе нужно уметь постоять за себя.
– Я пытался пару раз, но пока это не принесло никакой пользы.
– Тогда ты должен пытаться еще и еще, пока он не поймет этого. Ты теперь не просто мальчик. Ты более или менее взрослый, ему пора начать обращаться с тобой как со взрослым. Если хочешь, можешь сказать ему, что я так сказала.
Они шли под руку, беседуя, вдоль зеленой аллеи, по ступеням мимо летнего домика, по тропинке мимо круглого пруда, пока не подошли к воротам парка.
– Здесь мы должны попрощаться.
– Да, – согласился он и протянул руку.
– Ах, не будь глупым! – воскликнула она. – Я не для того прошла весь этот путь с тобой, чтобы пожать тебе руку. Я могла сделать это и в доме.
– Почему же ты этого не сделала?
– Потому, разумеется, что я хотела, чтобы ты поцеловал меня.
– Я так и думал.
– Конечно, думал. Ты знал это все время.
Они пристально смотрели друг на друга, она, откровенно его провоцируя, он, колеблясь, дразня ее и наслаждаясь этим, показывая ей, что его ей не удастся подразнить.
Тем не менее, когда она подошла к нему, его руки мгновенно обвились вокруг нее, а когда его губы коснулись ее рта, она и не подумала отстраниться. Рот Джинни был нежным, но настойчивым, когда она целовала его, совсем не дразня, с искренним наслаждением, давая ему понять, что этот поцелуй доставляет ей такое же удовольствие, как и ему.
Наконец, она отстранилась, задохнувшаяся и покрасневшая, дотронулась кончиками своих пальцев до его губ, как будто поставила на них печать.
– Ты первый, кого я так поцеловала.
– Сомневаюсь, что я буду последним. Возможно, когда ты вернешься из Лондона, я уже буду лишь одним из многих.
– Так вот как ты обо мне думаешь? – Она подняла лицо, смеясь над ним. – Как бы там ни было, нет сомнений в том, что ты первый – самый первый. Это что-нибудь значит для тебя?
Мартин обдумывал ответ.
– Сначала реши, что это значит для тебя, – сказал он, – и тогда ты узнаешь, что это значит для меня.
– Такая неискренность не идет вам, синьор Бенедикт, – заметила она. – Ну, а теперь до свидания.
Она приблизилась к нему и поцеловала в щеку. Потом, бросив на него последний ясный взгляд, она поспешила прочь, почти бегом, вдоль по дорожке. Она остановилась лишь один раз, чтобы помахать ему рукой, прежде чем скрыться из вида.
Когда она исчезла, он стоял, глядя на старый дом, видя, как лучи солнца, падая под углом на окна, вспыхивают на стекле, как язычки пламени. Молча простившись, он вышел через ворота и пошел через парк, срезая, где можно, путь, пока не добрался до каменоломни в Скарр.
Пока он шел, он чувствовал дразнящий вкус на губах, потом вспомнил, что Джинни, несколькими часами раньше, ела тутовые ягоды. На ее губах был красный сок. Сладкий и острый, он был сейчас и на его губах.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Осенью этого года железнодорожная ветка подошла к Чардуэллу, пересекая долину «Великой Западной линией». Чудесным октябрьским днем Мартин и Нэн шли к вершине Ратленд-Хилл, чтобы посмотреть, как пройдет трехчасовой поезд по мосту через реку Каллен. Для Нэн открытие ветки было огромным событием, ее возбуждение просто не знало границ. Даже когда поезд пропал из виду, она все еще продолжала смотреть ему вслед, а потом всю дорогу домой говорила лишь об этом.
– Только подумать, что люди путешествуют через нашу долину, некоторые из них, без сомнения, очень важные, едут по серьезным делам. Ах, как бы мне хотелось прокатиться на этом поезде и увидеть разные города на пути! А тебе?
– Тебе лучше спросить об этом отца.
– Ты думаешь, он нам позволит?
– Нет, но нет ничего плохого в том, чтобы спросить, – сказал Мартин.
Ответ отца, когда его об этом попросили, был именно таким, каким он и должен был быть.
– Кататься на поезде? Просто ради удовольствия? Спуститесь с небес на землю! – сказал он.
– Но другие люди ездят. Есть специальные экскурсионные билеты всего за восемнадцать пенсов, в честь открытия дороги.
– Я могу лишь сказать, что у некоторых людей больше денег, чем ума. Но я не из них, так что выбросьте это из головы.
Но хотя Руфус и не одобрял идею прокатиться по железной дороге просто ради удовольствия, он приветствовал появление самой дороги и ожидал от этого больших прибылей. С одной стороны, теперь в район было проще и дешевле доставлять уголь, что означало снижение стоимости электроэнергии для сукновальных фабрик в Каллен-Вэлли. С другой стороны, железнодорожная ветка означала оживление торговли, поскольку теперь продукция фабрик могла быстро развозиться по всей Англии, а также отправляться морем за границу.
– Процветание! Вот что это значит! Это коснется и нас! – предрекал Руфус.
– Да? – спросил однажды Мартин с ноткой цинизма в голосе. – А как мы узнаем о том, что процветаем? Будет ли у нас приличный дом и нормальная еда? Будут ли мне платить недельную зарплату и обращаться со мной, как со взрослым человеком?
– О, будут перемены, и очень скоро! Я всегда обещал их вам, и вы должны мне верить. У вас впереди вся жизнь, и она будет сильно отличаться от моей. Ты станешь кем-то в эти дни. Я клянусь тебе в этом. На Библии. И это будет очень скоро, насколько я могу судить по сегодняшним событиям. Скоро будут доставлены новые станки – в этом нет никаких сомнений, – а когда это случится, то нужен будет камень для новых фабрик. О да! Помяните мои слова.
– А как же мы сможем поставить так много камня, ведь нас всего двое, у нас одна-единственная лошадь, да и та на последнем издыхании?
– О, когда придет время, мы наймем рабочих. Тогда все будет по-другому. Для начала нам нужно будет новое оборудование. Дополнительные лошади, дополнительные телеги. Это означает, конечно, что нужно будет вкладывать деньги, но с этим ничего нельзя поделать. О да, ты можешь не смотреть на меня так, мой сын! Но я уже все продумал и я точно знаю, что мы будем делать, когда придет время.
А пока что, работая в каменоломне, они пользовались все теми же инструментами и приспособлениями, что и всегда, часть которых была самодельная, а другая – совсем старая, как, например, подъемная лебедка.
– Мне кажется, что было бы разумнее часть денег истратить сейчас, – сказал Мартин, – и купить новое оборудование, начиная с лебедки, вместо той рухляди, которая у нас сейчас.
– Зачем, с ней что-нибудь случилось?
– Все, – заметил Мартин. – Она не всегда удерживает груз, это произошло вчера, и не первый раз, как ты знаешь. Этим утром опять вылетел крюк. Это уже в третий раз, по крайней мере.
– Мне казалось, что ты все починил.
– Да, если можно назвать починкой то, что я забил крюк на место. Но он теперь слабо держится, хотя внешне все в порядке. Здесь все держится кое-как, все это следовало бы выбросить много лет назад. То же самое касается и нашей старой телеги, которая разваливается под нами. Да и старый, бедный Биффин. Он уже пережил свои лучшие годы давным-давно.
– Все в свое время, мальчик. Все в свое время. Здесь все переменится, будь уверен. Когда настанет подходящий момент.
– О, когда! – сказал Мартин. – Надеюсь, что доживу до этого момента, вот и все.
Этой зимой они работали в Роуэлле, возводя маленькую методистскую часовню, которая должна была служить дюжине деревушек, затерянных среди холмов. Горная местность была открыта всем ветрам, и часто им приходилось работать под порывами холодного северовосточного ветра, который приносил с собой дожди. Поскольку погода была плохой, и Руфус часто промокал до нитки, он сильно простудился. Мартин и Нэн пытались убедить его побыть дома, но он и слышать об этом не хотел.
– Наш рабочий день и так слишком короток в это время года, а я обещал мистеру Уилкинсону, что мы закончим работу к Пасхе.
Вскоре он разболелся очень серьезно. Мартин, который спал вместе с отцом, однажды ночью был разбужен его ужасным кашлем, и обнаружил, что отца бьет дрожь и он весь в жару. Он едва дышал и жаловался на ужасную боль в боку.
– Думаю, что у меня воспаление легких, – сказал он, и когда Мартин через несколько часов привел доктора, тот подтвердил его диагноз.
Доктор Уайтсайд, молодой и энергичный человек, новый в этом районе, был поражен обстановкой внутри хижины и после того, как осмотрел пациента, сказал об этом. Мрачно смотрел он на мокрую заднюю стену, на сырой пол под ногами.
– Я бывал в бедняцких поселениях, но никогда не видел ничего подобного. – Он обращался к Мартину и Нэн. – Почему вы живете в таком месте? Ваш отец считается хорошим каменщиком и у него есть права на эту каменоломню. Он, конечно, не настолько беден, чтобы ему приходилось жить в таких ужасных условиях.
Брат и сестра переглянулись. Они вышли вслед за доктором на улицу, и здесь Мартин ответил на его вопрос:
– Мой отец не любит тратить деньги.
– Тогда он некоторым образом сам виноват, что заболел.
– Он выздоровеет? – спросила Нэн.
– Да, я думаю, что он выкарабкается. Но его выздоровление зависит от некоторых условий. Во-первых, он все время должен быть в тепле, но я не представляю, как этого можно добиться в такой норе. За ним нужно ухаживать, а когда он начнет поправляться, ему следует избегать любого напряжения, иначе он надорвет себе сердце. – Доктор достал записную книжку из кармана и записал несколько слов. – Приходите в половине девятого, я приготовлю ему лекарство. Ему нужно лекарство от кашля и сердечное. Завтра я опять приду. А сейчас давайте ему побольше пить, а есть следует только что-нибудь очень легкое, ячмень и молоко.
Он молча посмотрел на них: его взгляд выражал сильное сомнение.
– Теперь, что касается вашего собственного здоровья. Живя в таком месте рядом с больным отцом, вы тоже можете заболеть. К несчастью, тут ничего не поделать. Но следует как можно чаще проветривать помещение. И еще – это особенно важно – вы должны как следует питаться. Сейчас, глядя на вас, я могу сказать, что до этого далеко. – Взгляд доктора задержался на Мартине. – Вы должны убедить своего отца, что вам нужна хорошая пища. Горячая пища с мясом и овощами. Сыр, масло и яйца. Свежие фрукты, если вы можете их достать, и портер. И, ради Бога, вы оба должны избегать сырости и холода.
В следующее мгновение, когда Нэн вошла в дом, он сказал несколько слов наедине Мартину:
– Основная тяжесть ухода за отцом ляжет на вашу сестру. Но пока отец болен, вы являетесь главой семьи, и на вас лежит ответственность за нее.
– Да, я знаю. Я прослежу.
Руфус лежал в постели, его голову поддерживали подушки, он был укрыт одеялами. Его шея и лицо покраснели, дыхание было болезненно затруднено. Он посмотрел на Мартина горящими от жара глазами.
– Похоже, что мне придется полежать, я неважно себя чувствую. – Он говорил хриплым, почти неслышным голосом. – Этот молодой доктор так прямо и сказал.
– Да, мы будем ухаживать за тобой. И за собой тоже. Доктор беспокоится обо мне и Нэн, как бы мы тоже не заболели воспалением легких. Он говорит, что мы должны лучше питаться, так что мне нужны деньги, чтобы все купить.
– Как много?
– Ну, я не знаю.
– Под матрацем… вон там…
Мартин нашел под тюфяком маленький холщовый мешочек. Его отец протянул было к нему руку, но Мартин отступил от кровати и положил мешочек к себе в карман.
– Эй! Мальчик! – задохнулся Руфус. – Ты…
– Тебе не стоит беспокоиться, отец. Я буду расходовать их с умом, обещаю тебе. Лежи спокойно, а то тебя опять будет мучить кашель.
Мартин прошел в кухню, где стирала Нэн. Он достал мешочек из кармана, высыпал содержимое на скамейку, и его сердце подпрыгнуло при виде этих монет. Золотых, серебряных и медных монет было приблизительно на двадцать фунтов. Нэн в изумлении уставилась на него, пока он считал деньги, складывая их столбиками.
– Отец дал тебе все эти деньги?
– Не совсем. Я взял их у него. А сейчас я пойду в город, чтобы купить еду и лекарство отцу. Я позавтракаю, когда вернусь.
На этот раз, вместо того чтобы идти пешком, он взял лошадь и телегу, а когда вернулся, Нэн поняла, почему он это сделал. Он привез уголь. И еды, такой, какой никогда раньше не видели в этом доме. Тут было три фунта вареной говядины, толстый ломоть сала, мешок муки. Тут были морковь, пастернак, лук, брюква, картофель. Было также много апельсинов, яблок, бобов, яйца, масло, бекон и сыр; какао, кофе и чай; сахар и целый бумажный пакет печенья. Была также бутылка бренди. При виде всей этой роскоши Нэн почти потеряла сознание.
– Ах, Мартин! Сколько же ты истратил? Что скажет отец, когда узнает?
– Не беспокойся об отце. Я за все отвечаю, пока он болен.
– Ты внезапно стал очень смелым.
– Жаль, что не раньше.
– Ты привез лекарство?
– Оно там, в свертке. Доктор написал, как нужно принимать.
Мартин вышел из дома, чтобы разгрузить уголь. Он принес часть его в дом, остальное, прикрыв, оставил в куче на земле. Затем он почистил телегу, чтобы в ней опять можно было возить камень для часовни. Утро было сухим, но как только он вошел в дом, начался дождь.
Прежде чем сесть завтракать, он зашел поговорить с отцом, который, поев немного, сидел, опираясь на подушки. Цвет его лица стал немного лучше, но дыхание было все таким же трудным, и Мартин содрогнулся, услышав, как хрипят легкие его отца.
– Отец. Мне очень жаль, что ты так болен.
– Да? – хрипло спросил Руфус. Он скептически посмотрел на сына. – А… может быть… ты… доволен? – Ужасное хрипение в горле. – Где… мои… деньги? – спросил он.
– Они пока останутся у меня, вдруг мне нужно будет купить еще что-нибудь? И кроме того, доктор сказал, что пока ты так себя чувствуешь, то я глава семьи.
– Тебя это устраивает, правда?
– До тех пор, пока ты не выздоровеешь.
– Часовня, – шепотом сказал Руфус. – Тебе… придется… работать… одному… Ты сможешь?
– Да, я справлюсь. Старайся не волноваться. Думай только о том, чтобы выздороветь.
– Ты хороший мальчик. Я полагаюсь на тебя.
Руфус закрыл глаза и уснул.
Хотя болезнь и была очень серьезной, он поправился без особых осложнений, во-первых, потому что от природы был крепок, частью же оттого, что за ним заботливо ухаживала Нэн. К счастью, ни она, ни Мартин не заразились. Они только очень уставали, потому что приходилось часто вставать ночью к отцу. Мартин был уверен, что все кончилось благополучно благодаря советам доктора, которым они неуклонно следовали.
В хижине теперь было постоянно тепло, потому что они все время топили. Занавеска, которая разделяла комнату, была убрана, чтобы мог свободно циркулировать воздух, а маленькое окошко было постоянно открыто. Доктор Уайтсайд одобрил все это. Он навещал их каждый день, и уже к четвертому или пятому посещению нашел Руфуса значительно окрепшим, температура у него была почти нормальной.
– Думаю, что через день или два вы уже сможете вставать и сидеть у окна. Но вам не следует выходить на улицу и переутомляться. Сердце у вас еще не в полном порядке, вам нужен покой в последующие три или четыре недели, по крайней мере.
– А что такое с моим сердцем?
– Болезнь дала осложнение на него.
– Но это пройдет?
– Это зависит от вас, мистер Кокс, если вы хотите услышать мой совет. Но я знаю наверняка: еще одна зима в этом доме – и у вас может случиться еще одна пневмония, которая может закончиться для вас печально.
– Вы говорите откровенно, молодой человек?
– Но вы ведь это предпочитаете?
– Я люблю, когда говорят прямо. Если вы считаете, что мне стоит поберечься, что ж, так тому и быть.
– Вы разумный человек, мистер Кокс, и вы должны быть счастливы, что у вас такие сын и дочь, которые так ухаживают за вами.
– Да, они хорошие дети, оба. Я счастливый человек, как вы уже сказали.
К удивлению своих детей Руфус в последующие недели выказал покорность, принимая помощь, когда она ему требовалась, но все-таки стараясь избавить их от хлопот. В течение дня, оставаясь с Нэн, он сидел у огня, читая старые альманахи. Позже, почувствовав себя лучше, он делал кое-какую несложную работу: колол щепки для огня, чинил кожаные перчатки, которыми он иногда пользовался, работая в каменоломне. Иногда он разговаривал с Нэн, когда та занималась домашней работой, но ему нечего было особенно сказать ей, он ждал, когда с работы вернется Мартин.
– Ну, как твои дела? Ты не забыл про известь? А как с водой? Мне кажется, что настало время открыть другой бочонок.
– Все хорошо. Этим утром приходил мистер Уилкинсон. Похоже, он всем доволен. Он говорил, что тебе не стоит беспокоиться о том, чтобы все закончить к Пасхе. Он сказал, что тебе нужно выздоравливать. Но я полагаю, что все будет готово в срок. Завтра я буду делать дверную перемычку и надеюсь, что скоро подведу все под крышу.
– О, твои дела идут хорошо, – сказал Руфус. – Это огромное облегчение для меня – знать, что, пока я болею, работа не стоит на месте. Но тебе, наверно, трудно, сынок, делать все одному.
– Это неважно, – сказал Мартин. – Меня это не беспокоит.
По сути, ему нравилось работать одному на строительстве часовни в Роуэлл-Кросс. Ему нравилась независимость. Он много работал, ему хотелось все закончить к Пасхе. Он знал, что отец будет очень доволен. Да и заказчик тоже. Но главное – он сам будет доволен собой.
Тем утром он был в каменоломне с первыми лучами солнца, собираясь грузить на телегу перемычку двери часовни. Перемычка была большой и тяжелой: десять футов длиной, один фут толщиной и два с половиной фута шириной. Она весила, по крайней мере, тонну с четвертью. Чтобы поднять камень, в лебедку нужно было впрячь Биффина.
Мартин начал с того, что передвинул камень на подъемные цепи, затем, собрав концы их вместе, продел крюк в кольца, другие концы он привязал к хомуту Биффина, который стоял спокойно, ожидая команды Мартина.
– Хорошо, Биффин. Стоять! Теперь, осторожно… Вот так.
Старая лошадь двинулась с места, потянув за собой цепи. Он взял лошадь за хомут, начиная понукать ее.
– Осторожно! – говорил Мартин. – Вот так. – Мартин старался избежать резкого рывка, чтобы не вырвался крюк, когда натянутся цепи. – Тихо, осторожно! Ну! Вот так.
Лошадь, давно привыкшая к этой работе, тянула медленно и непрерывно, перемычка поднялась в воздух. Мартин опытным глазом прикинул вес, опять крикнул лошади:
– Теперь стой, Биффин! Стой, мой мальчик! Лошадь остановилась, Мартин опять посмотрел на железный крюк. Держит хорошо, подумал он и отошел за телегой, подвел ее и установил под раскачивающейся перемычкой.
Камень был на восемнадцать дюймов длиннее, чем телега, его следовало уложить так, чтобы эти восемнадцать дюймов были сзади, где с телеги была снята задняя стенка. Мартин был уже готов укладывать камень, но вдруг увидел, что старый крюк начал открываться. Одновременно он услышал тихое скрежетание цепей.
Придерживая камень обеими руками, он тихонько окликнул лошадь – обычным голосом, чтобы не испугать ее.
– Теперь назад, Биффин. Осторожно назад. Вот так. Биффин послушно подал назад, камень начал медленно опускаться.
– Тихо, Биффин. Тихо, мальчик.
Направляя камень, он взглянул наверх и увидел, что крюк открывается дальше, медленно, но неуклонно, как будто у него была своя собственная воля. Потом, совершенно внезапно, камень накренился в его сторону, затем приостановился, но лишь на мгновение. Инстинктивно он налег на него, стараясь оттолкнуть его от себя. И тут открылся крюк, цепи распались и перемычка рухнула на телегу, поломав боковые стенки и вдребезги разбив ось. Мартин стоял рядом с телегой и, не успев отступить назад, упал на спину. Его нога попала под проломленную ось и ее придавило между лодыжкой и голенью. Он почувствовал, как все его тело пронзила острая боль. Сознание затуманилось; он чувствовал, что проваливается в темноту; но потом он услышал голоса и смутно увидел, что над ним склонились отец и сестра.
– Не могу двинуть ногой, – едва произнес он сквозь плотно сжатые губы. – Ее крепко придавило.
– Я знаю, я только что посмотрел, – сказал отец. – На ней лежит ось – на лодыжке.
– О, Мартин, – Нэн была в слезах. – Что же нам теперь делать?
– Ты поспешишь за помощью на ферму.
– Но это же займет много времени!
– Мальчик прав! – сказал Руфус. – Беги на ферму и скажи им, что случилось. Скажи, что требуются двое сильных мужчин, и попроси их кого-нибудь послать за доктором. А я останусь здесь с Мартином.
– Да, да. Хорошо, я уже бегу.
Нэн побежала так быстро, как только могла. Руфус достал старый мешок, свернул его и подложил Мартину под голову.
– Отказал крюк?
– Да, – ответил Мартин.
– Я виноват. Я знаю это. Ты говорил, что когда-нибудь это случится. – Руфус говорил хриплым голосом. Его лицо посерело от горя. – Тебе очень больно, мой мальчик?
– Да, больно.
– Я принесу тебе бренди, который ты купил, когда ездил за продуктами. Возможно, это немного поможет.
Руфус отошел на несколько шагов, но в это мгновение за его спиной раздался треск ломающегося дерева. Он поспешил обратно. Под тяжестью камня телега продолжала оседать. Давление на ногу Мартина усилилось, и он закричал от боли. Его лицо было искажено, глаза закрыты, он, выпрямившись, лежал на спине. Когда через некоторое время он открыл глаза, то увидел, что его отец стоит около телеги. Он опять закричал, на этот раз от страха.
– Нет, она слишком тяжелая! Это убьет тебя!
– Не будь глупым! – ответил отец. – Проклятая телега продолжает оседать, и если ты оттуда не выберешься, то можешь потерять ногу.
Он тщательно выбрал место, слева от придавленной ноги Мартина, и взялся за тот конец камня, который высовывался с телеги.
– Ну! Готов? Хорошо! Начали!
Согнув ноги в коленях и напрягая плечи, Руфус изо всех сил старался распрямиться и приподнять камень. Ему удалось это сделать: камень приподнялся немного, но при этом он начал двигаться, и Руфус с коротким рычанием положил его на место.
– Отец, не надо! – закричал Мартин. – Ради Бога, оставь все как есть!
Руфус не отвечал. Он тяжело дышал, его лицо налилось кровью. На лбу и шее надулись вены, глаза ничего не видели. Он был полон решимости поднять камень, и это придавало ему сил. Он переменил положение, взялся за камень, и опять изо всех сил попытался приподнять его так, чтобы он скользил не на него, а к краю телеги. Он держал камень секунды три, до тех пор пока Мартин не выбрался из-под телеги.
– Все в порядке, отец! Я выбрался! Я свободен!
Лежа на спине, он видел, что отец положил камень, потом услышал треск ломающегося дерева и увидел, как сломался другой конец оси. Камень одним концом рухнул на землю, подняв при этом облако пыли.
Какое-то мгновение Руфус оставался в том же положении, в каком был, когда положил камень: его ноги были согнуты, спина тоже, голова утонула между плечами. У него уже не было сил, чтобы разогнуться, и он упал на колени. Мартин пополз к нему, и он медленно, медленно падал, пока не опустился на землю. Так случилось, что он сел на землю рядом с одним из столбов лебедки, и прислонился к нему. Он пытался восстановить дыхание, его больные легкие и надорванное сердце не давали ему сделать это.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?