Книга: Ирисы Негева - Михаил Лидогостер

Через полгода я перечитал снова (что говорит о высоком качестве текста). Плотное, но ажурное повествование, в котором каждая сцена запускает следующую и расцвечивает предыдущую. Глубокие важные темы. Сложный, даже сложнейший, сюжет. Точные герои и события. Пробирает. Мощное послевкусие.

И всё-таки снова всплыл Мураками. Обижаю ли я автора, сравнивая его творчество с мэтром? Думаю, нет. Мураками задал стиль, который раскрутили британские издатели на вторичных текстах. Об этом читайте здесь. Если автор встал на раскрученную платформу, которая явно апеллирует к массе читателей, и прыгнул выше, плохо ли это? По мне, так это отлично.

Теперь придётся обильно цитировать. Хорошую книгу хочется цитировать (что снова говорит о высоком качестве текста).

Сначала «Ирисы Негева», также как и классический первичный Мураками, вводит нас в плотный компактный мир горожанина, затопленного рутиной и неврозами современной цивилизации.

Ночью пошел дождь. Небо заволокло рваными тучами, из-за которых проглядывала огромная, налитая серебром луна. Тонны воды изливались на землю, словно где-то наверху сорвало кран. Я съехал с шоссе и заглушил двигатель. Тяжелые капли барабанили по крыше и извилистыми потоками стекали по лобовому стеклу. Несколько минут я молча вслушивался в этот звук. В окно врывался запах мокрой земли. Я достал сигареты, закурил и стал наблюдать за тем, как медленно запотевают стекла. По трассе проносились машины. Дрожащие огоньки фар таяли во тьме. Вместо того чтобы поехать домой я продолжил работать, как будто ничего не случилось. И теперь меня мучал вопрос – почему? Ведь дома меня ждет самый близкий человек. И все же я предпочел сидеть один посреди дождя в машине с заглушенным двигателем. Радио молчало. Стоило бы позвонить Полине. Хотя бы ради того, что услышать ее голос. Но я не позвонил. Вместо этого я взял телефон и начал механически прокручивать список контактов. Удалять ненужные номера, случайные записи. От кого-то я слышал, что монотонная работа неплохо помогает справиться со стрессом. Похоже, что-то в этом есть.

Текст наполнен тонкими ироничными зарисовками:

В центре Израиля в тот год стояла необычайная жара. Мозги плавились от зноя. Меня к тому времени уже выгнали с общаги (цена за пьяную езду на мотоцикле и случайно помятую машину директора нашей программы), и я снимал полуподвальную конуру на окраине Тель-Авива. В городе, как назло, расцвел какой-то кустарник, от которого у меня началась чудовищная аллергия. Слово «чудовищная», пожалуй, даже чересчур мягкое. Оно не передает всей той гаммы страданий, которых я испытывал. У меня присутствовали все симптомы болезни, описанные в медицинской литературе. И, наверное, даже те, которые еще только предстоит открыть. Врач выписал мне антигистаминные таблетки, но помогали они слабо. Вернее сказать, не помогали вообще. Утро было настоящей пыткой. И в обед я чувствовал себя не лучше. Не понимаю, как я вообще умудрялся ходить на работу. Наверное, только из страха, что нечем будет платить за квартиру. К вечеру мне становилось немного легче. И во время этой короткой передышки, я мечтал уехать куда-нибудь на север Гренландии, где не растет ничего, кроме мха. Даже всерьез изучал сайты турагентств - узнавал цены на билеты.

Я сделал заказ. Перебросился с молодым продавцом парой пустых фраз. Спустя пару минут он вручил мне пакет с питой. Предварительно хорошенько разогрел ее на гриле, смазал изнутри хумусом, положил жаренную курятину, чипсы и овощные салаты. Все это с какой-то невообразимой скоростью и сноровкой, которая нарабатывается только со временем.

- Сейчас анестезия возьмется, - произнес врач из-за ширмы. - И будем шить. Всего вышло девятнадцать швов. - Может еще один, - предложил я. – Для ровного счета? Хирург посмотрел на меня с интересом - как дети в зоопарке на какого-то диковинного зверя.

Много ценных лирических отступлений:

В углу окна растянута паутинка. Несколько капель росы дрожат на ее полупрозрачных нитях… Какой-то невидимый ткач сплел эту красоту и исчез. Сплел, похоже, без всякой надежды на успех. Ни одна, даже крохотная мушка, не запуталась в ней. Пока я думаю о пауке, мой мозг улавливает какой-то непривычный для окружающей тишины звук. Тац-тац-тац… Будто кто-то бьет мячом о стену. Стоп. Каким еще мячом? Отворачиваюсь от окна. Пытаюсь понять, откуда исходит звук. Кручу головой. Это где-то в противоположном конце зала. Быстро передвигаю ноги, двигаюсь на слух. Делаю шаг. Другой. Обвожу взглядом зал.

Повсюду в тексте рассыпаны великолепные афоризмы:

Люди всегда стараются найти место, которое разговаривает с ними.

Жаль, нет такой должности – присматривать за заброшенными зданиями, пока их не снесут.

Время планомерно уничтожает все, что нам дорого. Таков порядок вещей. И в конечном итоге, из множества прожитых лет у нас остается только несколько пронизанных светом дней, в которые мы будем возвращаться до самого последнего вздоха.

Аккуратный старик, лет восьмидесяти. С тихой улыбкой на лице. Таких обычно зовут в рекламу лекарств или каких-нибудь пенсионных накоплений. - Как же ты спраешься с одиночеством? - Есть кое-что и пострашнее, - ответил старик. - Что же? - Быть одиноким рядом с кем-то.

Как так случилось, что Моран не заметила, как цепочка порвалась? Впрочем, большинство потерь так и происходят. Незамеченными.

Потом появляется мистическая загадка (практически, овца):

Следователь накрыл одной ладонью другую и, не отводя взгляда от моего лица, сказал: - Почему перед тем, как отключиться, из всех родственников и близких, этот парень назвал нам твое имя?

Конечно же, не обошлось без джаза и Токио:

Полина слушала радио - современный электронный джаз. Фоновая музыка. У меня она всегда ассоциировалась с дождливым вечером где-нибудь в Токио. Почему в Токио – не знаю. Сам я там никогда не был. На плите стояла большая тяжелая кастрюля. Из-под крышки поднимался ароматный пар. - Что отмечаем? – Полина кивком указала на пустую бутылку виски, которую я непредусмотрительно оставил на столе. Я посмотрел на календарь на стене. - Двадцать пятое ноября. - Какая-то особая дата? - Да. День, который никогда не повторится.

Потом появляется мистическая любовь, которая неумолимо затмевает обыденную любовь.

В то лето, когда мы познакомились с Полиной, к Земле приблизилась комета. Она подлетела так близко, что ее стало видно невооруженным глазом. Особенно в предутренние часы, когда на горизонте появлялись первые проблески рассвета. С виду – яркая звезда. А за ней - длинный шлейф синего цвета. Величественно и холодно. Так она выглядела. - Интересно, что будут обсуждать люди, когда эта комета пролетит мимо Земли? – спросила Полина, разглядывая яркое пятно на ночном небосводе. - То же самое, что обсуждали до этого, - ответил я. – Ничего, не изменится. - Так уж и ничего? - Ну, только мы немного постареем.

Возникали мысли о Моран. Девушке из радиопередачи. Моей случайной попутчице. На самом деле, мне хотелось поскорее забыть все это. Потому что я совершенно не представлял, что делать с этим чувством. Я надеялся, что со временем оно угаснет само собой. Ведь если в огонь не подкладывать дров, то рано или поздно он потухнет. Я выкурил две сигареты. Допил кофе и затушил в стаканчике окурки. Интересно, где Моран сейчас? Чем занимается? Разошлась ли в итоге со своим парнем?

Потом обыденная любовь приговаривается к смерти.

Полина выключила плиту. - Сколько лет мы вместе? - Слушай, не начинай. - Почему нет? - Потому что мы оба понимаем, чем это закончится. С нами все в порядке. И ты это знаешь. - А ты не думал, что после того случая, Б-г просто не хочет, чтобы у нас были дети? - Б-г? С каких это пор ты вдруг вспомнила о нем? - С тех, что ни один врач не может мне объяснить, что не так, - Полина прикусила губу. – А что если, то был наш единственный шанс?

Где-то на этих темах Мураками обычно иссякает. Горожанин разрывается между мистикой и обыденностью, покидает город и погружается в сюр и на этом сутевая часть текста иссякает – остаётся только великолепно прописанный гимн мистике. А вот у Михаила в «Ирисах» на фоне гимна происходит ещё много чего.

И эмиграция:

В тот период у меня началась пора, которую условно можно назвать «временем поиска новых смыслов». Все мои друзья приехали из разных городов бывшего СССР, и у каждого был свой багаж, с которым нам предстояло втиснуться в новую реальность.

И отлично прописанные отношения отцов с детьми.

В детстве я любил сидеть на скамейке и наблюдать за прохожими. Мне нравилось строить догадки – откуда и куда они идут? Кем работают? Одиноки они или окружены вниманием? Я даже хотел быстрее состариться, чтобы выйти на пенсию и целый день просиживать в парке. Странная мечта для ребенка, признаю. Особенно, когда все вокруг хотят стать бандитами, чемпионами по боям без правил или известными рок-музыкантами. Чтобы не слишком выделяться, я говорил, что хочу стать оператором-документалистом. Для этого ведь тоже нужно уметь наблюдать за людьми. Так я обманул всех вокруг. И со временем сам поверил в эту отговорку.

В разговорах с мамой часто проскальзывало – позвони, позвони отцу. Но я не слушал. Не хотел соглашаться даже для вида. Даже ради того, чтобы успокоить ее. А она всерьез расстраивалась. Правда, не понимаю, почему. Ведь они развелись больше десяти лет назад. У него другая семья. Что изменится, если я позвоню? Это не нужно ни мне, ни ему. А вот маме почему-то нужно… Необъяснимо. Все, что требуется – взять в руки телефон и набрать его номер. Закрыть этот гештальт, выдохнуть, жить дальше. Ответить маме – да, позвонил. Он в порядке. Поговорили о том, о сем. Передавал тебе привет. Казалось бы, что сложного? Но я не позвоню. И он, конечно, тоже. Скорее всего, у него даже номера моего нет.

И отлично прописанные отношения с друзьями:

Я часто думал, как так получилось? Ведь обычно, если люди надолго теряют друг друга из вида, то уже не сходятся. Единственный ответ, который мне приходил в голову - мы по-разному переживали один и тот же этап в жизни. Я женился, он ушел в пустыню. Я зарабатывал деньги, он искал себя. Но на каком-то этапе наши орбиты снова пересеклись. Мы шли разными путями, но в итоге, оказалось, что это не так уж и важно. Все эти ментальные особенности по большому счету, имели значение только для нас самих. Если они где-то и существовали, то только у нас в головах. И когда я это осознал, все снова вернулось на свои круги. Мы опять нашли общий язык. Вернее, поняли, что на самом деле, и не теряли его.

- Честно сказать, я был уверен, что годам к сорока ты либо сторчишься, либо тебя пырнут ножом в какой-нибудь пьяной драке. - А других вариантов не рассматривалось? - Только вариации на тему. - Хм, - Тим посмотрел куда-то в сторону. – Ну, на самом деле все к этому и шло. Просто в какой-то момент что-то во мне переключилось. Словно кто-то щелкнул выключателем. И я подумал – черт, я как будто играю в игру, в которой постоянно проигрываю. - Почему ты приехал именно в пустыню? – спросил я. – Есть ведь много мест поинтереснее. - Потому что тут все предельно лаконично. Ничто не отвлекает. Есть только ты, камни и небо. Все лишнее выгорает. Остается только суть.

И религиозные отступления:

В одной из книг по еврейской традиции я читал такое высказывание: «Постановлено свыше: мертвых забывают. А если бы свыше не было постановлено, все равно бы так и было. Потому что, если бы не забывали, люди бы не прекращали плакать».

И несвойственное русскоязычным текстам доброе отношение к представителям силовых структур. Ведь именно в Израиле понимаешь, что именно силовые структуры спасают тебя от террориста:

В моем представлении кабинет следователя всегда ассоциировался с гнетущей атмосферой каких-нибудь карательных организаций, где суровый, как закон военного времени, начальник, одним своим взглядом выбивает из человека чистосердечное признание. На деле же, кабинет, в котором я оказался, скорее напоминал офис проектировщика или специалиста городских служб. В половину стены - подробная карта города и окрестностей. По углам железные стеллажи с выдвижными ящиками. На каждом аккуратное окошко с подписанной этикеткой. Несколько современных мониторов. Массивный, широкий стол. И залитое солнечным светом окно, в которое врывается уличный шум. Алан придвинул мне бумажный стаканчик, потом - подошел к окну. Он выглядел немного усталым, но производил впечатление уверенного в себе человека. Если бы я не знал, где мы находимся, то подумал, что он хочет продать мне страховку на машину.

Несколько эпизодов — дельный научпоп с подтекстом:

- Слышала о таком явлении – квантовая запутанность? - Нет. - Если вкратце, то речь о том, что взаимное влияние частиц друг на друга не зависит от расстояния между ними. Полина вопросительно посмотрела на меня, явно ожидая продолжения. - Ну, скажем, если две системы взаимодействуют друг с другом в течение определенного периода времени, а затем отделяются, то они уже существуют как некая уникальная система. Полина задумалась, взяла у меня из рук сигарету и затянулась. - И сколько же времени они должны взаимодействовать, чтобы такая связь образовалась? - Хороший вопрос. Об этом авторы теории не рассказывают.

И нон-фикшн на горячие темы практической психологии:

- Итак, наша тема сегодня – как справится с неврозами? И почему жители Тель-Авива плохо спят. - Точно. - Актуальные вопросы. - К сожалению. - Мы сейчас говорим именно про Тель-Авив или про любые крупные города тоже? - В целом, любой мегаполис – агрессивная среда для психики человека. И в этом мы схожи со всем остальным миром. - Со стороны агрессивное влияние городской среды может быть не заметно. Просто однажды мы обнаруживаем, что наше психическое состояние мягко скажем, далеко от нормы. Как, впрочем, и физическое. Кардиология, диабет, лишний вес – это только малая толика заболеваний, связанных с нарушением сна. - И что нам, всем уехать в лес? - Зачем так кардинально? Необходимо научиться контролировать уровень повседневного напряжения. Если, мы конечно, хотим, оставаться здоровыми. - Хотим. Поэтому и позвали тебя. Дай нам несколько простых советов. - В первую очередь необходимо понять, что длительное игнорирование внутренних конфликтов может проходить бессимптомно лишь до поры до времени. К несчастью, подавленные эмоции не умирают. Даже если их заставили замолчать, они продолжат влиять на человека изнутри.

И без Борхеса не обошлось.

Я взял цепочку в руки. Что-то невидимое коснулось моего лица. Ни вздох, ни выдох. Какое-то едва ощутимое движение воздуха. Я совершенно отчетливо почувствовал его. Океан, разделявший древние континенты, отступил. Плиты пришли в движение. Материки сместились. Затем Вселенная начала стремительно сжиматься. За несколько мгновений она превратилась в гигантскую черную дыру. Частицы и античастицы столкнулись. Прошли полную аннигиляцию. Стали причиной очередного Большого взрыва. Вспышка…

Не могу не дать также отсылку на «Регулятор»:

Говорят, пребывание в одиночестве помогает отчистить разум. В ежедневной гонке мы перестаем слышать самих себя. Поэтому иногда каждому необходимо выключить весь тот шумовой фон, который сопровождает наши жизни. Об этом, кажется, говорил и тот психотерапевт с радио. Интересно, что произойдет, если каждый сможет отключить этот шум, по собственному желанию? Люди наверняка сэкономят кучу денег, которые уходят на психотерапевтов.

- Для людей нет ничего более пугающего, чем то, чего они на самом деле хотят. - Почему? - Потому что то, к чему мы по-настоящему стремимся буквально вводит нас в ступор.

Cпойлерить, куда конкретно роман «Ирисы Негева» Михаила Лидогостера приводит читателя, я не буду. Только обещаю, что приводит в хорошее правильное состояние. Приятного чтения!

А пока ещё насколько цитат:

Изобретатель современного телефона Александр Белл умер в тысяча девятьсот двадцать втором году. Его память почтили минутой молчания. Во время нее все телефонные разговоры прекратились. В США в тот момент были отключены тринадцать миллионов телефонов. Когда умру я, ничего такого не произойдет. Замолчит только один телефон. Мой. Но какое-то время на его еще будут приходить рекламные сообщения. Пока батарейка не сядет.

- Иногда случаются плохие вещи. Но в них нет ничьей вины. Понимаешь? - мальчишка чуть сдвигает брови. – Никто не виноват, что так происходит. Ты не виноват. К горлу подкатывает комок. Я, наконец, понимаю, с кем говорю.

Я оперся на стену и молча прислушался к тому, как кошка лакает молоко. От этого звука веяло защищенностью. И каким-то деревенским уютом. Забытое чувство… Не помню, когда последний раз испытывал его.