Текст книги "Страшные сады (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/strashnye-sady-sbornik-62267.jpg)
Автор книги: Мишель Кент
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Анри и Эмиль не понимали всего этого ужаса. Они доставали нас всякими почему и отчего, но… Если трансформатор – ваше дело, скажите об этом, ведь в любом случае вы скоро умрете, а так хотя бы поможете нашему спасению… И даже если это не так, пожертвовав собой, вы спасете ваших товарищей по Сопротивлению… Все эти бесконечные ляля, рассуждения, хождения по кругу. Мы оба, я и твой отец, сказали, что им надо просто выдать нас, когда фрицы вернутся, пусть они решатся на это… Мы посмотрели бы на них с такой ненавистью, что им, Анри и Эмилю, поверили бы и пощадили их. Пусть они это сделают, если думают, что выпутаются такой ценой. Твой отец говорил, что ему все равно: он был уверен, что в любом случае мы все умрем и очень скоро.
Анри и Эмилю стало стыдно, они сказали, что им надо было просто выговориться, что они думали о своих женах… И опять все по новой… Это правда, женаты были они, а не мы, но все же они с нами, даже если мы и виновны… И они снова заводили одну и ту же пластинку… Судили так и эдак, до безумия… Ведь если это вы… Мы с твоим отцом готовы были сожрать наши футбольные лицензии. Так и надо было сделать с самого объявления войны, а не играть в мячик с такими порядочными людьми, как Анри и Эмиль. В подобные времена спорт слишком опасен. Вот и доказательство… ха-ха-ха!
Что я говорил? Так вот…
Итак, мы оказались вчетвером. Около трех часов пополудни, без всякой еды, дрожа от холода и сырости. Впереди семьдесят два часа на жизнь. Мы не знали, о чем говорить друг с другом, ведь если бы твой отец и я признались, что взорвали трансформатор, двое других решили бы, что обязаны этим адом нам, и, конечно, попытались бы выдать нас. Ты сейчас спросишь, кому. Учитывая, что воцарилась полная тишина, и только птицы чирикали да пугливые зверьки пробегали у нашей ямы, мы были одни в чистом поле. Может, о нас забыли? И нам удастся спокойно подготовиться и сбежать… Эта мысль вдруг осенила нас, но в нее трудно было поверить.
И мы верили недолго.
Потому что было еще светло, когда с западной стороны по стене посыпалась земля. Мы задрали носы, и он был там. Спина, подставленная дождю, болтающиеся ноги в добротных сапогах, ружье за спиной, аккуратно застегнутое пальто, – этот человек сидел на мешках, на краю нашей ямы. Каска до самых бровей и широченная улыбка, ты и вообразить себе не можешь, какой олух. Наш охранник. В итоге они все-таки приставили к нам одного. Придурка с торфяников, бестолочь! Наверняка из-за того, что ни на что другое он был не годен! В любом случае, при охраннике, пусть даже и идиоте, с побегом ничего не выйдет!
Вот так, сверху, упершись руками в колени, он смотрел, как мы скисли. И вдруг, ты не поверишь, состроил нам рожу! Настоящую, ребяческую рожу, вращал глазами, сложив губы куриной попкой! Мы застыли, словно остолбенели! Он мог бы нас оскорбить, забросать камнями, помочиться на нас, это было бы в порядке вещей, ничего не попишешь. Но так издеваться над заложниками, строить из себя ребенка перед людьми, которые скоро умрут, – это недостойно, невыносимо! Мы попытались забросать его комьями глины, но впустую: они падали обратно, прямо нам на головы! И сверх всего, он вынимает ломоть хлеба, свой легкий завтрак! Горбушку хлеба… Ты бы знал, как у нас слюнки потекли! И все это он проделал каким-то невероятным способом, с огромными усилиями, как будто его карман был глубиною в три километра и там, на дне, какие-то звери кусали его за палец! Он испускал боевые кличи, повизгивал от ужаса! Это уже слишком! Играть вот так с едой перед изголодавшимися людьми, насмехаться над ними: мы готовы были убить дикаря-охранника! Но ничего не могли с собой поделать, смотрели на него и, исходя слюной от вида еды, говорили друг другу, что подлый ублюдок издевается над нами, но мы справимся с этим… И вместе с тем – думай, что хочешь, – да, мы были безвольны и беспомощны, но в то же время не могли этого выдержать, ни я, ни остальные. Кажется, твой отец первым рассмеялся над нелепыми выходками нашего охранника, и мы не устояли. Просто рухнули со смеху. Ха-ха-ха!
Но чем больше мы надрывались от смеха, там, на дне ямы, тем труднее было ему вытаскивать свой хлеб из кармана. Едва он доставал его, едва приближал зубы, чтобы схватить бутерброд, маячивший у него перед носом, как шинель заглатывала его обратно, и охранник тяжко вздыхал, кусал пальцы, делал вид, что смирился, решил больше не думать о еде, на пару секунд отвлекался, а потом вдруг, неожиданно, вновь штурмовал свой карман! Никогда я так не смеялся, и твой отец тоже, я знаю точно. Охота на бутерброд! От этого зрелища слезы набегали на глаза. Никогда мы не плакали с таким удовольствием.
Мы больше не думали о том, что скоро сдохнем. Нет, не думали, настолько стали снова мальчишками, и настолько он был смешным…
А потом вдруг мы увидели, как наш друг фриц вскочил на краю ямы, погрузил руки в карманы и извлек оттуда бутерброды, завернутые в газетные страницы! Шесть штук, это животное собиралось обожраться ими! Но он начал жонглировать бутербродами! И чертовски здорово: они даже не выскользнули из газетных оберток! Мы от этого рты разинули, стоя внизу, со слюной на губах! А потом он прозевал один бутерброд, поймал его в последний момент, а мы, можешь себе представить, уже протянули руки, уверенные, что этот бутерброд для нас, но нет, наш ублюдок снова поймал его, хотя, казалось, это невозможно! Мы постыдно заорали, непроизвольно, как собаки, которых заставляют изнывать в ожидании, прежде чем бросят им кость, а того, серо-зеленого, это вдруг смутило, и все его жонглирование нарушилось! Он был уверен, что здорово подбрасывает хлеб, насмехаясь над нами, но все бутерброды попадали в яму, божественный бутербродный дождь пролился на нас!
Понятно, мы не упустили ни одного! Бутерброды размером с ладонь, с паштетом и огурцами, может быть, даже с теми самыми, из нашего подвала! Клянусь, так мы и подумали, да, они растащили наши консервы после того, как увезли нас. Тем хуже, это было так вкусно, что мы вылизывали газетную упаковку. Рожи у всех были перепачканы типографской краской, пока не пошел дождь, настоящий дождь с неба, и не омыл нас, как раньше от крови. Черт возьми, мы были горды, обнимались, зачитывали вслух более или менее пригодную страницу с рисунками, историю Кафуньета, который возвращался домой после футбольного матча в стельку пьяный, и говорил своей жене, что ходил к приятелю, чтобы послужить доказательством его присутствия на матче вместе с ним! Как же мы хохотали! Пьяными в стельку мы уже не будем никогда, но посмеяться так, что пуговицы полетят, все же посмеялись, последним нашим смехом – а ведь мы сделали этого фрица! Хитростью, отвагой, выкрутасами, но мы стащили его продуктовые запасы на семьдесят два часа! Так ему и надо за все его издевательства и неуважение к ближнему, так-то!
Он снова сел, и вместе с тенью на нас разом опустилась ночь, пока мы жадно поглощали пищу и уже видели только его очертания, только силуэт, чуть темнее неба, а взгляда охранника под козырьком каски было не различить. Мы больше так сильно не смеялись: конечно, он специально разыграл свой номер, чтобы помучить голодных заложников медленной смертью. Его бутерброды были для нас, нам причитались, наверное, то была наша последняя еда. Жонглировать ими, рисковать, что они свалятся в грязь, чихать на нас, было настоящим оскорблением! Ну да ладно, мы не собирались ворчать в темноте и портить себе пищеварение, обсуждая все это.
Утром мы увидели его глаза. Взошедшее солнце отражалось прямо в них. Он не пошевелился за ночь. И этот взгляд не принадлежал ни идиоту, ни палачу. У нас зуб на зуб не попадал после того, как мы провели всю ночь прижавшись друг к другу, спали вполглаза, полустоя-полусидя у стены ямы. Наши пальто и ботинки залеплены грязью. Эмиль тихо плакал, Анри, с потерянным взглядом бормотал что-то по-польски. А твой отец, несмотря ни на что, был бодр. Он поднял голову, и я всегда буду помнить его голос, прозвучавший как в первое утро каникул на море.
– Нельзя ли подать нам завтрак? – сказал он охраннику.
А тот, так же сухо, ответил:
– Знаешь, старина, в отеле сквозняков завтрак – это ветер!
Никакого акцента. Нисколько. Никогда не подумаешь, что он не француз. И назвал твоего отца «стариной», как давнего приятеля… Нам это показалось подозрительным. До такой степени, что мы перемигнулись: вдруг фрицы додумались приставить к нам для охраны полицая… Но нет, серо-зеленая форма, «Вермахт».
– Меня зовут Бернхард. Можно Бернд. Кроме шуток, я постараюсь найти вам… как там вы говорите? «Раздобыть» что-нибудь поесть… Вчерашний хлеб – это был мой паек… Но я не могу все время брать жратву в одном и том же месте… В итоге меня самого бросят в яму!
Он сказал это, состроив свою чертову рожу, скосив глаза, сложив губы дудочкой, голосом трусливого мальчишки! Неотразимо!
Позже твой отец и я начали по-настоящему опасаться. Где-то сразу после полудня. Нам наконец пришла в голову мысль, что этот человек, Бернд, говорящий по-французски, любезный, сочувствующий, такой добрый малый, пытается добиться, чтобы мы оказались полными дураками и доверились ему, выдали подпольную организацию, тайный склад оружия, а также планы будущих диверсий… И что там еще? Было поздновато думать об этом и проникать в суть, но, к счастью, зло не совершилось, мы ничему не позволили просочиться.
Мы даже ничего не сказали в знак благодарности, когда он ушел на чуток, а потом вернулся, чтобы спустить нам картошку, запеченную в золе! Славный подарок! Естественно, перед раздачей картошки он не смог удержаться и пожонглировал ею. Неисправим. Этот Бернд все время прикидывался дураком! Мы посмеялись, но ничего не сказали.
Пока мы пожирали картошку, он держал свое ружье, как трубу. Как саксофон, скорее. Дул в ствол, напевая какой-то мотивчик. Так легко, словно каждый день пользовался ружьем, чтобы исполнять музыку! Какие-то несколько секунд… я даже не знаю, успели ли другие заметить… но я заметил: его большой палец на спусковом крючке, так и пулю в лоб послать недолго! А потом и он заметил, что я смотрю на него, состроил свою рожу, и все. В глубине его глаз осталась лишь завеса тумана…
Мы сожрали картошку.
Только успели облизать пальцы, как наверху появились фрицы – патрульный отряд. Они выстроились в позицию на краю ямы, наведя на нас ружья. С ними был фельдфебель или кто-то вроде того, скорее даже полковник, в галифе, руки в боки, с видом крайнего недовольства оттого, что вынужден терять время. Мы сказали себе, на этот раз это то самое, казнь приближается, прощай, белый свет, прощайте, мои старики, жизнь прошла зря, я даже не испытал любви, станет ли мне плохо, обмочусь ли я себе в ботинки, где они собираются нас похоронить, что скажут нашим родителям, а та женщина, которая полюбила бы меня, какой бы она была, как бы ее звали? Все это пролетает в уме, мгновенно, а потом тебя бросает в дрожь, и уже нечем похвастать, поверь… Ты думаешь о том, что скоро сдохнешь, в двадцать лет, и что это совсем не здорово…
Эмиль рухнул на колени, он оплакивал все, что мог, коротко повизгивая так, что у него сотрясались плечи. Он выглядел как танцор танго, я помню, или как танцовщица, с завитком локона на лбу. А может, его волосы так завивались из-за дождя? Но я это прекрасно помню… И еще, что Анри бормотал по-польски свои молитвы, прямой как струна, опущенные веки, сложенные руки, сплетенные пальцы, в пиджаке и брюках рабочей одежды, она болталась на нем, мокрая насквозь… И поехали, все эти ля-ля по-поляцки… Но мы не очень хорошо слышали, потому что тот тип наверху начал кричать по-немецки. Мы даже не поняли, на кого он так разорался. Я положил руку на плечо твоего отца, а может, наоборот, он мне, в общем, скажу, что мы взялись за руки, обнялись, и прощай, Андре, до свидания, Гастон, и потом – ничего, поскольку ни я, ни он не верили в Бога. Потом мы попытались поднять Эмиля, удержать его между нами, рядом с Анри, чтобы уйти не как трусы, а выстроившись в ряд, знаешь, как в конце матча, когда приветствуют зрителей…
Бернд стоял в стороне, в двух шагах. Ремень ружья мягко спадал с его плеча, и, наклонив голову к нам, он смотрел прямо на нас, вытаращив глаза, как человек, который хочет запомнить все-все, сохранить навсегда сцену, глубоко отпечатавшуюся в глазах.
Нам показалось, тишина словно бы сдавливается, становится более сжатой, что не стало ни птиц, ни ветерка, ни угрюмых стонов земли, показалось, будто время заклинило, уступив место расстрелу. А потом наоборот. Все, вдруг вернулась жизнь. Взмах руки сержанта, и люди из отряда зафыркали в своих шинелях. Опять ложная тревога! Пижон в фуражке и надутых брюках что-то заорал и сделал знак Бернду перевести. Вечером один из нас будет казнен, если никто из виновных не сдастся в Kommandantur. Нам выбирать, кто именно.
Четкий полуоборот направо, и они ушли. Еще с минуту мы слышали, как они говорят, смеются и что-то насвистывают, удаляясь по мокрому полю. К грузовику, припаркованному так далеко, что шум мотора приходилось почти угадывать. И лишь тогда Бернд щелкнул затвором своего ружья. Не знаю, взвел ли он курок или разрядил ружье. Я ничего в этом не понимал. Но он был смертельно бледен.
Конец дня.
Какая там передышка! Только лишняя пара часов мучений. И грызни между собой по поводу того, кто умрет первым.
Мы решили тянуть соломинку. Эмиль и Анри не в счет, ясное дело. Твой отец сжал два конца белесых корешков в руке и протянул их мне. Смешно, но Эмиль с этим не согласился. Мгновенье назад он был готов на коленях ползти до Берлина, чтобы спасти свою жизнь, а теперь воспринял как оскорбление то, что ему не дают поучаствовать в дерьмовом выборе. Он был очень вспыльчивым, этот Эмиль, и чувствительным. Пока не стоял у стенки по-настоящему, пока шел только треп об опасности, да, он был смел, как никто другой. Но из тех, кто может грохнуться в обморок перед креслом стоматолога! А представь – перед нацеленным ружьем! Анри же во время этой дрязги просто смотрел и в конце концов сказал:
– Брось, Эмиль, ты же видишь, что это они…
– Они что?
Эмиль не понимал. Анри расставил для него все точки над i.
– Ребята с трансформатором. Виновные. Если нет, с чего бы им делать нам такое одолжение?
– Я вам объяснил: потому что вы женаты, – ответил твой отец.
– По-моему, каким бы ни было ваше участие во взрыве, вы зря пляшете под дудку герра Оберст… В идеале надо заставить его расстрелять всех или никого… Если вы подарите ему искупительную жертву, это будет означать, что вы с ним сотрудничаете, что вы его оправдываете, его бесчеловечное предложение о выборе окажется разумным, почти спасительным…
Все эти, столь прекрасные, изысканные слова, которые остались в моей памяти, словно свет звезд, принадлежали Бернду снова усевшемуся на краю ямы. «Искупительная жертва, бесчеловечный выбор…»
– Легко тебе говорить, – сказал Анри. – Лучше пожертвовать одним, чтобы спасти троих, чем строить из себя гордых и умереть вчетвером!
– Предоставлять кому-либо право на человеческую жизнь и смерть, считать себя выше всего настолько, что вправе определять цену той или иной жизни, значит лишиться всякого достоинства и позволить злу обрести смысл. Простите, что в этой униформе я на стороне зла!
И он отошел, встал чуть поодаль, так, чтобы мы его больше не видели со дна нашей глубокой ямы-тюрьмы. Твой отец отбросил свои корешки, и мы просто ждали в тишине. Пока по стене вдруг не скатилась бутылка, упавшая прямо в грязь. Можжевеловая водка, шнапс, беленькая, почти полбутылки! Пока мы поднимали головы вверх, Бернд уже испарился. Твой отец прокричал: «Спасибо!», и, по-моему, первым выпил Анри.
Они вернулись, когда полдень катился на убыль. Вот так мы приблизительно и узнали, который час. Мы умрем вместе с днем. Бутылка уже давно опустела.
Сначала показались галифе. Фриц устроился на краю ямы, расставив ноги, скрестив за спиной руки, весь из себя надменный гордец. За ним подошел его маленький отряд. Четверо, с саперными лопатами в руках. Они посмотрели на сержанта и по его знаку начали копать, обрушивать почву. Ломти глины падали на нас. Эти животные закапывали нас живьем! Думаю, Бернд попытался спросить их, в чем дело, может быть, даже хотел помешать им, но у него не было времени переводить, Эмиля снова охватил панический ужас, он чуть не помешался, начал орать, открыв рот, выбивался из сил, пытаясь взобраться вверх по стене, мы думали, он никогда не прекратит! Понадобилось выстрелить из револьвера, чтобы заткнуть его. Мгновенно! На секунду нам показалось, что мы уже умерли! Но нет! Сержант выстрелил в воздух, еще катилось эхо, и мы услышали, как Бернд повторяет:
– Вы спасены, ребята, вы спасены! Не бойтесь! Они просто скинули немного земли, потому что у нас нет под рукой веревки, а лестница грузовика очень маленькая!..
Все остальные посмеивались, качая головой. Как будто, будучи приговоренным к смерти и двумя ногами стоя в могиле, можно догадаться, что землю сбрасывают в яму для того, чтобы вытащить оттуда заключенных! На нашем месте небось тоже бы перетрусили!
Короче, мы отошли, чтобы дать им время обвалить достаточное количество глины для насыпи, а потом нам спустили лестницу, и мы поднялись наверх, ступенька за ступенькой, по шаткому приспособлению с вкопанными в землю ножками, на волоске от того, чтобы в любую минуту снова рухнуть на дно. Так что Бернд, который пытался схватить руку Эмиля, шедшего первым, покачнулся, и все, что было – лестница, Бернд, Эмиль рухнули вниз! Там, наверху, заволновались, привели оружие в боевую готовность и все такое, но мы просто подняли Бернда, всего в траве, вернули ему ружье… А потом, увидев его и самих себя здесь, внизу, одинаково плененных и по уши в дерьме, мы рухнули со смеху… Естественно, остальные, наверху, не поняли, Галифе что-то орал, и пришлось успокоиться, прекратить ржать и шлепать друг друга по ляжкам, пришлось заново поставить лестницу и – вперед; мы держали лестницу, пока Бернд поднимался наверх, потом настала наша очередь… Чем дальше, тем больше лестница раскачивалась, но мы долезли, долезли бы, даже если пришлось бы держаться зубами, и Бернд протягивал нам руку, потому что лестница была все-таки недостаточно высокой. И вот все мы снова на земле. Совершенно обалдевшие, просто держались друг за друга, как мальчишки, которые боятся потеряться.
Грузовик был припаркован в стороне, и мы пошли к нему. Бернд впереди, он тащил за собой четыре лопаты: для того, чтобы солдаты могли держать нас под прицелом. Галифе шагал позади.
Потом, в грузовике, поскольку он был в таком же дерьме, что и мы, Бернд сел на пол вместе с нами, между сапог его товарищей, расположившихся вдоль бортов. Твой отец спросил, как его зовут и чем он занимается в обычной жизни. Бернд улыбнулся:
– Меня зовут Бернд Вики, я клоун.
– Ах, клоун!
Бернд состроил рожицу, словно бы извиняясь:
– Рыжий клоун, с красным париком и огромным носом…
– А я учитель, – сказал твой отец. – Значит, мы оба смешим ребят… А почему нас помиловали?
– Один человек признался во взрыве трансформатора. Он уже расстрелян…
Мы не смогли продолжить: Галифе заорал через стекло кабины, а Бернд перевел, тоже криком, чтобы произвести правильное впечатление, – заткнитесь, а не то! Так мы и ехали до маленького вокзала с ожидавшими нас вагонами для перевозки скота.
На сей раз мы не умерли, но все же были высланы. В сортировочный лагерь неподалеку от Кельна. Откуда сбежали все вчетвером и еще с десятком других парней, строем прошли – шагом марш – мимо часовых. Эти идиоты подумали, что мы куда-то идем законным нарядом! И – свобода! Самое смешное то, чего ты не можешь знать… Нет, конечно же ты знаешь. Отец рассказывал тебе, так вот, мы вернулись через Бельгию, провели две ночи в монастыре, с монахинями, которые даже не боялись, что их изнасилуют… А потом, потом… С головой ушли в Сопротивление, потеряв счет дням, себя не помня, понимая только одно: мы должны оставаться людьми…
Эмиль умер в 1949-м, глупо: бросился под поезд в угольной шахте, потому что его жена больше не хотела жить с ним. Так я слышал… Анри давно вернулся в Польшу. Поди, жив до сих пор и рассказывает сейчас своим детям эту историю.
В то утро, когда мы были помилованы и высланы, произошло настоящее событие. Отчего стоило не умирать. На самом деле человек, который признал себя виновным во взрыве трансформатора на вокзале Дуэ, никак не был с нами связан. И даже ни с кем из сети Сопротивления. Это жена выдала его фашистам. Она не участвовала в Сопротивлении, не была обманутой женой и, в принципе, не должна была нас спасать. Дело трансформатора получило огласку, фрицы кричали об измене, люди испугались, но только не она, наоборот, она решила действовать, чтобы не соглашаться с убийцами. В тот момент, когда она узнала, что фрицы взяли заложников и что их скоро расстреляют, случилось так, что ее собственный муж, едва ли не через месяц после их свадьбы, оказался при смерти. Вопрос часов. У него не было даже сил на поцелуй. Поэтому она сказала себе, что бренные останки ее мужчины могут еще на что-нибудь сгодиться. И она решила выдать его как подрывника в Kommandantur!
Естественно, фрицы сперва рассмеялись: красивые жены, наставлявшие рога мужьям, попадались им на глаза каждый день, но ту, что пожелала избавиться от своего, выдав его на казнь как террориста, они захотели рассмотреть поближе. Конечно же они поспешили обо всем рассказать ее мужу, потребовать у него подтверждения. Они обнаружили его при смерти, его жизнь висела на волоске и вряд ли он дотянул бы до вечера. Тогда они совсем перестали что-либо понимать: этой женщине не надо ждать и дня, чтобы оказаться свободной! Однако он, этот мужчина, на смертном одре все подтвердил, глядя жене в глаза, сказал, что да, он один в ответе за взрыв трансформатора. И что расплачивается сейчас за свой поступок, но ни о чем не жалеет. Фашистов это взбесило, они вытащили его из дома, привязали к столбу и все-таки расстреляли, с бинтами, что развевались под пулями над сплошной раной его обожженного тела!
Поэтому фрицы нас и отпустили. Они на самом деле поверили той женщине, и мужчине тоже. Знаешь, почему? Он работал электриком и был обожжен во время взрыва трансформатора! Обожжен до костей… Но самое ужасное, что это мы убили того человека, а он спас нам жизнь! Мы взорвали трансформатор на вокзале, не зная, что он был там! Он видел, как мы входили в помещение, переодетые электриками, так вот, он был серьезным служащим, немного себе на уме, и вовсе не подумал о взрыве, лишь предположил, что мы хотим украсть медь с трансформатора. Скорее всего, он решил не вмешиваться, а подождать, пока мы выйдем, и пойти все проверить, чтобы, если нужно, предупредить руководство. И бум! Его нашли железнодорожники, сразу же после взрыва, с ожогами последней степени. Они узнали электрика, подумали, что ему досталось от его собственного взрыва, и потихоньку отнесли к жене, чтобы он не попал в руки фрицев. После войны нашлись даже люди, которые хотели назвать его именем улицу, почтив таким образом память сопротивленца и мученика. Его жена отказалась. Наотрез и не объясняя причин.
Кроме, конечно, истории с названием улицы, обо всем остальном мы узнали сразу, как только сбежали, нам, естественно, пришлось прятаться, чтобы уклониться от обязательной воинской службы, так мы с твоим отцом превратились в шахтеров с черными рожами, стали совершенно неузнаваемы, все время находились в угольной шахте либо в шахтерских поселках у сопротивленцев… А потом взрывы, диверсии… Так до конца войны у нас и не было времени пойти поблагодарить вдову…
Однажды ясным воскресным днем. Твой отец продолжал учительствовать, я работал электриком. Живые. Мы приоделись, галстуки и все такое, начищенные ботинки с кусками картона внутри, потому что подметки прохудились, но этого было не видно, и каждый с букетом в руке. Розы из сада твоих бабушки и дедушки. Мы оставили велосипеды у стены ее дома и постучали в дверь. Маленький домик в начале улицы Белан, в Дуэ.
Она открыла, и вот мы стоим, как два дурака, тяжело дышим и сжимаем зубы, потому что если заговорим, то заревем белугой, а она, она берет край своего фартука, вытирает глаза и заключает нас в объятия… Ты не можешь понять… Мы провели с ней весь день, нарубили ей дров, выпили пива, которое она делала сама. И говорили, говорили… К вечеру мы оба были окончательно влюблены…
Ее звали Николь. Так ее зовут до сих пор. И кроме того, сейчас она замужем за мной…
И все. Гастон допил до дна выдохшееся теплое пиво, все было сказано. Он улыбнулся своей грустной улыбкой немого комика Лореля, прищурил глаза, оттого что так ловко обманул меня, разоблачив в последний момент самое прекрасное в этой истории, роль Николь, он наслаждался последними мгновениями угасающего воскресного дня. У стойки появилась Николь, ее пакетик жареной картошки был уже давно съеден. Она смотрела на моего отца и Гастона, а они – на нее, и им не требовались слова. У моей матери было такое выражение лица, как, когда у нее болят ноги, а у ее сестры всегдашний дурацкий вид. Я же разглядывал имя вверху афиши фильма «Мост», который мы только что посмотрели: «Фильм Бернарда Викки». Охранник заложников. Клоун-солдат.
Значит, со своим морковным париком мой отец всю жизнь жил, сняв шляпу. В обоих смыслах выражения, потому что он никогда не носил головных уборов. Но, возможно, Черная Дама прибрала его однажды студеным днем по ошибке, потому что, дожидаясь меня в Лилле на вокзале сквозняков, он напялил новую кепку. Ведь даже я, сойдя с поезда и заметив тело за спинами врачей «скорой помощи», делавших ему массаж сердца, даже я не подумал, что речь может идти о нем. Только не с этой перевернутой кепкой, валяющейся рядом, словно для сбора пожертвований за последнее выступление.
Твой чемодан у меня, папа. Он в багажной сетке поезда, который уносит меня из Брюсселя в Бордо, через Лилль. Полный набор косметики Лейхнера, жирный грим, карандаши по цветам, так, как ты их оставил, и вся твоя экипировка для арены. Если бы мои коллеги, высокопоставленные европейские чиновники из комиссии по финансам, видели этот чемодан и знали бы мои намерения! Конечно, они бы подумали, что я слетел с катушек, став жертвой высокомерной женщины и обезумев от разочарования в любви. У них были бы именно такие мысли – соответствующие, как всякий раз, когда они вообще думают.
Все это, папа, – чемодан старого барахла, твои шалости учителя-клоуна, скупой рассказ Гастона, – все это было собрано и хранилось в тайниках моей памяти. Глухой след нашей несостоявшейся встречи на вокзале Лилля, мой привычный кошмар.
Я все это вынул, стряхнул пыль.
Завтра последние часы процесса над уважаемым, по мнению некоторых орденоносцев, типом, пусть он и совершил там и сям несколько преступлений под самопровозглашенной властью «правительства французского государства», когда делал первые шаги в своей карьере, начинавшейся в секретариате префектуры Бордо и закончившейся должностью важного государственного сановника, но эти несколько преступлений были, по правде говоря, настолько случайны, непроизвольны, и он о них так быстро пожалел! И все же преступления против человечности… Потому что существовало правительство Виши, потому что в Истории не бывает скобок, потому что глубокая человечность, достоинство, служение нравственному идеалу не подчиняются праву, закону! И потому мне кажется, что этот поезд везет меня на процесс над людоедом и чудовищем. И что мой долг представлять там тебя, папа, так же, как Гастона, Николь, Бернда и других, эти горестные тени, откуда бы они ни были, потому что тот человек, что пытается превратить свой процесс в маскарад, строит из себя жалкого шута, хуже всех былых врагов, и многие из них возненавидели бы его за то, что он предал всякое достоинство.
Итак, посмотрим, согласуется ли достоинство этого зала заседаний, позволившего палачу наслаждаться крохами свободы, будто время, вечность, которую он украл у тех, кого выслал, стала его неприкасаемым капиталом, посмотрим, согласуется ли это великолепное достоинство горностая и пурпура с черным юмором. Имя обвиняемого? Я едва помню его, как резкое эхо, как унизительную пощечину, и даже это хочу забыть завтра, чтобы сохранить в памяти только тех, кого он выслал из жизни.
Завтра я обведу большими черными кругами глаза, наложу на щеки грим, как у фальшивого покойника. Я попробую, папа, быть всеми теми, чей смех умолк в буковых лесах, в березовых рощах, там, на рассвете, кого ты пытался воскресить. Я также попытаюсь быть тобой, тем, кто никогда не терял памяти.
Сделаю все, что смогу. Буду клоуном изо всех сил. И, возможно, так мне удастся стать человеком, во имя всех. Кроме ш-у-у-ток!
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?