Текст книги "Душенька"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dushenka-33363.jpg)
Автор книги: Наталья Аронова
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Губадия – круглый татарский пирог со сложной начинкой, необыкновенно вкусный. Альфия рассказала мне, что когда-то татары пекли губадии только в дни торжеств, а теперь можно хоть каждый день, пожалуйста. Только не так это легко, как кажется. Секрет пирога состоит в том, что начинка не смешивается, а лежит как бы слоями, и слои должны гармонично сочетаться друг с другом не только по цвету, но и по вкусу. А начинкой должен служить сушеный творог, по-татарски корт, вареный рассыпчатый рис, жареный фарш, пассерованный лук, распаренный изюм, курага, чернослив…
– Тесто делай, какое хочешь, хочешь – дрожжевое, хочешь – пресное. Главное, маслица побольше, лей, не жалей. Раскатай тесто и положи его на масленую сковороду, и сверху подмасль. Теперь клади рис. Корт нижним слоем класть нельзя, от него тесто отсыреет. Так, теперь вот корт. Снова рис. А теперь мясо, и снова рис, только слой риса в три раза тоньше мяса должен быть. Потом идет яйцо крутое, мелко нарубленное, еще раз рис, и сверху – курагу, чернослив, изюм. А теперь, если хочешь, чтобы губадия получилась, как на Курбан-Байрам, – полей сверху топленым маслом, да не жалей, чтобы вся начинка пропиталась, чтобы если пальцем нажать – масло так и брызнуло бы! И сверху слой теста тоненький, краешки защипай, надрежь зубчиками. Ну и маслицем сверху смажь, даже и простую кашу-то маслом не испортишь, а уж губадию и подавно. И в печку ее на час. Не получится? Почему так говоришь? Если все сделала, как я сказала, обязательно получится!
Конечно, губадия получилась. Это было нечто воздушное, ароматное, сочащееся горячим маслом, сдобное и рассыпчатое одновременно.
– Нравится? – торжествовала Альфия. – Ну, то-то. А та-то, злыдня, ишь какая, воротится. Жирно ей, мол!
Она спохватилась, что сказала лишнее, и поджала свои пухлые губы. Но я уже успела понять, что Альфия недолюбливает «ту, другую».
Олег с удовольствием съел приготовленное мною татарское кушанье и блаженно вздохнул:
– Кухня высокого полета, почти профессиональная. Неужели тебя так в кулинарном училище научили готовить?
– Нет, что ты, – засмеялась я.
Тут мне надо кое в чем признаться. Я обманула своего возлюбленного, сказав, что учусь в кулинарном училище. На самом деле я только-только отнесла туда документы. Он принимал на веру меня, мои женские стати и взрослое лицо и даже не догадывался, что перед ним девчонка, вчера со школьной скамьи. Олег не спрашивал меня о возрасте, потому что женщину о возрасте спрашивать неприлично, и он это хорошо знал.
Мы устраивали загородные прогулки, бывали в театрах и ресторанах. Планировали съездить на Гаруде к морю, но потом этот проект как-то заглох – я не стала интересоваться, почему. Олег подарил мне большого плюшевого кота, у которого были печальные голубые глаза, и цепочку с подвеской. Он сам надел на меня цепочку, долго возился с тугим замочком. Я чувствовала его дыхание на своей шее, на волосах и изнывала от нетерпения.
– Стой спокойно, что ты, как норовистая лошадка, топчешься?
Наконец он справился с замком, и тогда мы стали целоваться так, что нам скоро перестало хватать воздуха…
– Ты даже не взглянула на подарок, – сказал он, когда мы наконец разъяли губы.
Я посмотрела в зеркало – остро, льдисто сверкнул прозрачный камешек на подвеске.
– Очень красиво, – сказала я и снова потянулась к Олегу.
Дома собралась родня – мама, брат с женой. Дана теперь чувствовала себя лучше, хотя ходила, переваливаясь, как утка, и пристрастилась к мелу, который даже украдкой слизывала со стен. Дорогой кальций в специальных таблетках для беременных чем-то не устраивал мою будущую племянницу. Именно Дана первой заметила мое украшение – я даже не додумалась спрятать подвеску под платье.
– Это что? Неужели лучший друг девушек? – произнесла она нараспев, и ее подпухшие глазки сузились словно для того, чтобы лучше рассмотреть камешек?
– Да это так… – отмахнулась я, запоздало опуская подвеску в вырез платья. Она так уютно улеглась в ложбинке.
– Дунечка, покажи! – взвизгнула Дана и неуклюже пошла на меня. – Ну, покажи же, чего ты боишься? Милый, ты посмотри, какой у этой девчонки бриллиантище! А ты мне никогда даже вот таку-у-усенького не подарил!
Вот не стоило ей привлекать внимание брата и мамы. Ну, посмотрела сама, но чего горлопанить-то? Я даже не предполагала, что сверкающий камешек окажется бриллиантом, для меня бриллианты еще были аксессуаром фантастического мира роскоши или частью детских сказок о прекрасных принцессах. Мама смотрела на меня так, словно не совсем узнавала, брат, напротив, смущенно глядел в сторону и барабанил пальцами по столу так, что звенели, соприкасаясь краями, тонкие фужеры чешского стекла. Их мама берегла и доставала только по большим праздникам… Дана прижала меня к стенке своим выкатившимся животом, не драться же мне было со своей беременной снохой?
– Не меньше двух каратов! – тоном знатока произнесла Дана, рассматривая согревшийся от моего тела бриллиант.
Естественно, она попала пальцем в небо – как я потом узнала, в камешке было всего 0,33 карата.
– Дорогой подарок, – взяла себя в руки моя бедная мама. – Наберись терпения, Даночка. В честь рождения ребенка тебя наверняка ждет подарок.
И подмигнула брату. Но глаза у нее были невеселые. И Дана смотрела на меня мрачно. Много, ох как много прочитала я у нее на лице – особенно насчет юных свистулек, с этих лет получающих в подарок «двухкаратные» бриллианты.
Скандал в благородном семействе удалось замять, и мы отпраздновали мой день рождения тихо и мирно, как много лет подряд. Но глубоким вечером, когда мы в четыре руки мыли посуду, мама тихонько сказала мне:
– Пойми меня правильно, дочка. Я тебя не осуждаю. Ты молода, когда же тебе и пожить, как не сейчас? Ты видишь, я тебя ни о чем не спрашиваю. Я знаю, что ты разумный человек. Но все же мне страшно за тебя, и я прошу тебя быть осторожной. Знаешь, мне снятся такие плохие сны…
Маме всегда снились плохие сны обо мне. То ей снилось, что я тону в реке, то – что меня украли цыгане. В ее снах мне регулярно приходилось попадать под поезд, на операционный стол или в тюрьму. Но на этот раз ей привиделось что-то новенькое.
– Мне снилось, что ты одеваешься к свадьбе. На тебе фата и белое платье, знаешь, такое, на обручах…
– С кринолином, – кивнула я, пытаясь перевести разговор в юмористическую тональность. – Мамуль, это и в самом деле кошмарный сон! В таком наряде я должна быть похожа на самый большой в мире кочан капусты, попавший в Книгу рекордов Гиннесса!
Но она не приняла шутки.
– И вдруг, – продолжала мама, – я вижу, как твое личико все идет пузырями, как-то вздувается, краснеет, потом чернеет, и на месте его – какая-то темная масса копошится…
– Мама, хватит, – завопила я, смеясь, хотя мне было вовсе не смешно. – Это какой-то кошмар на улице Вязов! Тебе нужно перестать смотреть телевизор перед сном. Смотри передачу «Спокойной ночи, малыши!», ладно?
– Кстати, о малышах. Ты поедешь завтра со мной в «Ханой»? Надо купить Данке халатик, рубашку, тапочки.
– Она не хочет тапочки, она хочет бриллианты! – теперь уже вполне искренне развеселилась я.
Мама шутя брызнула мне в лицо водой.
– Дурочка, это ей для родильного дома. Так едешь?
– Конечно, поехали.
Глава 3
ПРОЩАНИЕ С ГАРУДОЙ
́«Ханой» – так назывался в нашем городе дешевый вещевой рынок, где в любой сезон можно было одеться с головы до ног почти за любые деньги. А почему его назвали так, а, скажем, не «Бишкек», или «Пекин», или «Бандар-Сери-Багаван» – я не знаю. Вьетнамских торговцев здесь было не больше, чем всех прочих. А вообще, «Ханой» правильнее было бы назвать «Вавилоном», такое здесь царило диковинное смешение рас, обычаев, языков, мод, стилей…
Девчушки, щебеча, примеряют разноцветные маечки, густо усыпанные блестками, продавщица следит за ними неусыпным взором. Женщины постарше охотно примеряют трикотажные костюмы. Ничего, что на них изображены мордочки мышей и собак с узкими китайскими глазками, сойдет – дома ходить, на дачу ездить. Только какая-то эстетка возмущается:
– Не пойму, к чему тут мышь! Ну пусть бы хотя бы кошечка, а то – мышь. Самая что ни на есть вредная тварь.
– Купите с собачкой, собачка полезное животное, – доброжелательно реагирует чернявая, как галка, продавщица.
И пусть после первой же стирки костюмчик полиняет и станет никуда не годной тряпкой, небось невелики затраты, купим новый.
Для сильного пола тут найдутся и спортивные штаны, и куртки из кожи неизвестного зверя, и глянцево сверкающие остроносые ботинки – что еще надо для счастья провинциальному моднику? Спортивный костюм «Abibas», кроссовки «Pyma», в одной только буковке разница, а сколько счастья людям.
Одежки всех фасонов и стилей, на любой вкус, на любой кошелек. Туфли с прямоугольными носами были в фаворе два года назад, все о них уж и думать забыли, но «Ханой» цепко держится за добытое – вот они, носы-булыжники, торчат из картонного ящика. Сваленные в неряшливую кучу, запылившиеся, уцененные до невозможности, они все же будут нужны кому-то нетребовательному, не гонящемуся за веяниями капризной моды. Модели поновей висят прямо на стенах павильонов, приколотые к ним, как бабочки в коллекции. Без каблуков, с каблуками, с бантиками, пуговками, со сверкающими пряжками. Галантные торговцы встают перед клиентками на одно колено, привычно ловко застегивают тугие замочки.
– Ножка-то, а? Радуется? Да ты походи, походи!
А вот пуховики. Что за дикие масти! Ярко-зеленый, ядовито-лиловый и того непередаваемого цвета, который я в детстве называла «бурдовым». Из швов тут и там торчат жесткие пеньки перьев, пух сваливается вниз, как в мешок.
– Экое чудо в перьях! – смеется покупатель.
Но продавца это не смущает, он берет куртчонку за фалды и встряхивает, показывает, объясняет:
– Днем оно и правда вниз валится. Вы как домой вечерком придете – вверх ногами пуховичок-то повесьте. За ночь пух в плечики пересыпется, вот и выйдет раз на раз. Это все понимать надо. А что ж вы хотели за такие-то деньги?
Покупатель хотел, разумеется, сбавить цену, и начинается торг, бессмысленный и беспощадный. Особому любителю поторговаться удается сбить цену почти вдвое, и это еще слишком дорого за такой полупердончик!
– Только что не сезон сейчас, по прошлогодней цене отдаю, – машет рукой продавец. – По своей цене, ни гроша не нажил!
А сам рад. И покупатель рад, мнит себя необыкновенно хитрым и сметливым человеком.
Гордые в «Ханой» не ходят, застенчивые тоже – тут принято примерять обновки прямо у прилавков, редкий торговец прикроет покупателя кокетливой цветастой шторкой. Девицы джинсы натягивают сначала под юбку, потом юбку снимают и любуются собой в осколок зеркала. А мужчины, не стесняясь, стягивают штаны и встают на предложенную картоночку худыми волосатыми ногами, сверкая застиранными семейными трусами.
Кстати, белье в «Ханое» тоже необыкновенное, нигде такого нет. Корпулентные дамы примеряют лифчики прямо поверх блузок, сопя, застегивают на животе крючки, потом переворачивают кружевную сбруйку и пристраивают арбузные груди в чашки – да это целые миски, а не чашки! Варварская роскошь дамских панталон, дикарская вульгарность бикини, красное и черное, нейлон и капрон. Вот полощется на ветру, как знамя «Ханоя», белый прозрачный пеньюар из скользкого псевдошелка, отделанный жесткими синтетическими кружевами – аж хрустят. Одеяние невесты в брачную ночь, и к нему еще домашние туфли в стиле тысячи и одной ночи, голубые и красные, расписанные серебром и золотом, отороченные пушистыми помпонами, с загнутыми носами. О эта роскошь бедняков! А халаты, расписанные розами, похожими на капусту? Эти нравятся юным девушкам, матроны же выбирают себе махровые и велюровые. Халатами торгуют казахи, их это товар, привычный и милый. В «Ханое» казахов целый клан. Я немного знаю одну из них, девушку по имени Меруерт, она училась со мной в одной школе. Ее имя значит «жемчужина». Она и в самом деле очень красива. Несмотря на то что ее лицо покрыто загаром, несмотря на то что черные косы растрепались и запылились. Черные глаза Меруерт горят, горит на безымянном пальце толстое золотое кольцо – года три назад она вышла замуж за Ли, такого же красивого, как она, высокого китайца. Они познакомились здесь же, на рынке, и здесь же теперь бегает дитя их любви, такое чумазое, что невозможно понять, мальчик это или девочка и на кого похоже. Ребенка привечают и угощают у всех палаток, там ему перепадает конфета, там – колесико копченой колбасы. Так и живет на подножном корму.
А еда в «Ханое» вся необыкновенная! Там – ларек с корейскими салатами, острыми-преострыми, издалека заметишь бадью с оранжевой морковкой. Там – готовят плов, душно пахнет старой бараниной. А в третьем углу жарят в раскаленном масле беляши, похожие на стоптанные ботинки, но такие ароматные! И повсюду шмыгают офени с лотками, кричат сорванными голосами.
– Чай, кофе, киселек! Чай, кофе, киселек! – дробно выкрикивает один.
– Моро-о-оженое! Пиро-о-о-женое! – заливается оперным сопрано другая.
– Морс ледяной, налетай, девчата! – ласково уговаривает третья.
Нигде больше такого не услышишь, только в «Ханое»! И хочется мне ледяного морса, клюквенного, должно быть, кисленького. Но нельзя – тут еда и питье не для пришлых, только для своих.
– Сейчас выйдем, съедим по мороженому, – говорит мать, словно услышав мои мысли.
Рядом с рынком кафе, холщовые тенты над столиками. Нам приносят мороженое в металлических вазочках, посыпанное шоколадной крошкой, политое ярким сиропом. От столика пахнет грязной тряпкой, но даже это не портит мне настроение. Мать погружена в свои мысли, я щурюсь и смотрю через дорогу, туда, где привольно расположился автосалон. Там ослепительно сияют под добела раскаленным солнцем новенькие глянцевые автомобильчики, красивые, дорогие.
Мне вспомнилось, как неделю примерно назад Олег учил меня водить свою Гаруду. Я тихонько катила по проселочной дороге, а он держал мои руки на рулевом колесе своими. На обочине дороги стеной стояли высохшие травы, в них меланхолично тырликали кузнечики. Постепенно проселочная дорога перешла в лесную тропинку. Там было влажно, пахло прелой листвой и грибами, и я сразу вспомнила, как весной мы ездили в этот лес собирать ландыши, бросила руль и приникла губами к губам Олега…
Мы гуляли по лугу, заросшему незабудками, – идти по нему было все равно что идти по неглубокому озеру, утопая по колено в пронзительно-синей воде. Мы нашли родник и пили ледяную подземную воду, пока у нас не заломило зубы. Олег поймал мне ежа, но в его колючей шубке шустро сновали какие-то отвратительные насекомые, и пришлось его отпустить. Мы беспрестанно целовались и смутили каких-то тетушек, по-деревенски повязанных платками, с тяжелыми корзинами в руках. Корзины подтекали красным, и от них шел головокружительный аромат. Земляника! Настоящая лесная земляника! Вскоре мы вышли к ложбинке, где ее было много. Алые капли на тонких стеблях… Олег собирал их и кормил меня не по одной, а горстью, и мы все перемазались в душистом соке. Какой это был длинный, прекрасный день! И ведь он прошел, прошел, не повторится… Да, но будут еще другие, быть может, лучшие.
Мама наблюдала за мной с улыбкой – наверное, у меня было чересчур уж блаженно-счастливое лицо. А я все видела перед собой Олега…
Нет, я видела его не в фантастическом видении. Я видела его перед собой на самом деле. На другой стороне улицы, среди ярко сверкающих автомобилей, стоял мой возлюбленный и разговаривал с двумя мужчинами. Сначала я не заметила ничего удивительного в этой ситуации – очевидно, у него там назначена какая-то деловая встреча. А может быть, он приехал, чтобы присмотреть мне машину, ведь тогда, в лесу, обучая меня нехитрым навыкам вождения, он говорил:
– Хочешь, Душенька, свой автомобиль? Ты бы дивно смотрелась в открытом белом кабриолете, и чтобы непременно белый шарф на голове, черные очки, перчатки. Подарю тебе такой, будешь моим персональным драйвером и умчишь меня куда-нибудь, где нет печали и воздыханий, к солнцу, морю, пальмам. Ты хочешь к пальмам, Душенька?
Но мне было хорошо с ним и среди елок средней полосы…
Так вот, узнав Олега, я вдруг сразу же перестала узнавать его. Его обычное выражение самоуверенной иронии куда-то пропало, уступив место подобострастной и заискивающей мине. Даже отсюда я видела, что он вспотел, по крайней мере, он часто доставал из кармана платок и промокал лоб. Это было немудрено при такой жаре, но почему его руки двигаются так суетливо? Почему крупной дрожью дрожит неловко отставленная нога?
Я не могла видеть лиц тех двоих, но даже в их спинах чудились мне угроза и напор. У меня похолодело под ложечкой, а во рту появился такой вкус, словно я сосала медные монетки. Мороженое потеряло вкус. Что-то плохое, очень плохое происходило сейчас, сию минуту, а я ничего не могла сделать, никак не могла помочь своему возлюбленному, более того, мне нужно было сохранять спокойный вид, чтобы мама ничего не поняла.
Олег не звонил мне пять дней, и я места себе не находила. Я сама пыталась ему позвонить, но никто не брал трубку, а один раз мне ответил незнакомый мужской голос с сильным акцентом. Я решила, что ошиблась номером.
Мне было страшно. Я торчала в кухне и все время что-то жевала. Даже ложась спать, я клала рядом с постелью печенье, пирожок или пачку вафель. Просыпалась ночью в холодном поту, съедала припасенное, запивала холодным и очень сладким чаем – и снова засыпала на усыпанной крошками постели.
На шестой день к вечеру я решила сходить в магазин, потому что в доме кончилось сладкое. Я сгрызла даже сахар из сахарницы, просто поставила ее рядом с собой, пока смотрела телевизор, и через час сахарница опустела. Натянула майку, джинсы, но не тут-то было. Джинсы не застегивались. Петля и пуговица никак не могли воссоединиться, преодолеть расстояние в какие-то два сантиметра на моем животе. Судя по всему, за пять дней я прибавила килограммов пять. Но мне было все равно. Я стянула джинсы, не без труда, надо заметить, и опять облачилась в халат. Он был немного испачкан спереди кремом из заварного пирожного, но кому какая разница?
Я даже не успела взяться за дверную ручку, как прозвучал звонок, резко, тревожно. У меня заколотилось сердце, но я взяла себя в руки и отперла дверь. На пороге стоял малоумный Васька, наш сосед снизу.
– Дуня, ты… это… там тебя мужик какой-то просит выйти.
Он произнес эти слова и остался стоять на пороге, глядя на меня во все глаза. По персиковым щекам разливался яркий румянец. Я оттолкнула его плечом и побежала вниз по ступенькам. Осознание беды затопило мою душу еще до того, как я увидела Олега. Он не подъехал к дому. И он был не на Гаруде, а на какой-то незнакомой мне машине. В салоне пахло бензином и застарелым табачным дымом, на сиденье виднелись подозрительные бурые пятна. Сам Олег был небрит, его костюм измялся, лицо заросло щетиной, словно он не брился дня три. Глаза его были воспалены. От него пахло не дорогим парфюмом, а перегаром, и костяшки на пальцах были сбиты. И все же это был мой любимый, и я бросилась к нему.
– Садись в машину, быстро, – сказал он мне и, как только я села, наглухо закрыл окна, хотя было очень жарко. – Душенька, послушай. У меня мало времени. Я уезжаю.
– Куда? – спросила я без страха, скорее деловито. Мне нужно было знать, куда он, то есть мы, уезжаем, что брать с собой, купальник или шубу, да можно было и ничего не брать, если только документы… Олег явно собирался второпях – на заднем сиденье валялся раскрытый чемодан, из него свисали какие-то галстуки, виднелся краешек серебряного подноса и угол картинной рамы.
– Я пока не могу тебе сказать. Душенька, если тебя будут спрашивать обо мне, все равно кто, лучше, чтобы ты вообще не знала этого, понимаешь? Я тебе обязательно напишу, только потом, позже. – И он крепко поцеловал меня.
– Как же так? Я с тобой. Я поеду с тобой, мне все равно куда, можно прямо сейчас. Просто трогайся с места, и едем, – хотела я ему сказать, но из горла у меня вырывались только какие-то жалобные всхлипывания, как будто щенок скулит.
– Прости, прости, что так вышло, – бормотал он, обнимая, обжигая меня своими горячими руками. – Девочка моя, мне так больно тебя терять, мне было так хорошо с тобой.
Он первый раз говорил мне такие слова, и я с болью поняла: он говорит это, потому что мы расстаемся, скорее всего, навсегда. Я заревела, вцепившись в его мятую рубашку, и, стыдно сказать, ему пришлось отцеплять мои пальцы по одному.
– Нельзя больше, нельзя, – говорил он, и целуя, и отталкивая меня одновременно, – тебе нужно уходить, это опасно. Иди, Душенька, иди…
Я не помню, как вышла из машины, как дошла до подъезда. Опомнилась я уже у квартиры – дверь была распахнута, а у порога все так же стоял Васька, словно не целый век сейчас кончился, а прошло всего пять минут. Васька ухмылялся, как полный идиот, и смотрел на меня, не в лицо мне, а пониже. Только сейчас я поняла, что халат на мне расстегнут, грудь почти обнажена, а волосы рассыпались по плечам. Я и ахнуть не успела, как он схватил меня и потащил в глубь квартиры, весьма ловко захлопнув ногой дверь. Оказалось, Васька невероятно силен – он не только нес меня на руках, но ухитрялся мять, тискать и целовать, а ведь я билась и извивалась. До кровати он меня не донес, уронил на ковер и сам упал сверху. Тело у него было литое, и голым бедром я вдруг почувствовала нечто, заставившее меня замереть в удивлении – либо у него в кармане брюк лежал огромный семенной огурец, либо Василий, этот недоумок, был отлично, даже феноменально оснащен для любви. Он смотрел на меня, как ребенок на пломбир, а глаза у него были ярко-синие, с круто загнутыми, девчачьими ресницами. Воспользовавшись моим минутным оцепенением, он полностью распахнул мой халат – я услышала, как оторвавшаяся пуговичка укатилась под стол, – и проник пальцами в мои трусики, а там у меня все было уже очень влажно и горячо. И от поцелуев Олега, и от этого неожиданного нападения, от близкой опасности я завелась невероятно, и едва только он прикоснулся ко мне, как словно молния прошла через мой позвоночник. Неожиданно для себя я кончила, да как! У меня даже в ушах зазвенело, и я крикнула так, что мой несчастный насильник испугался и отскочил в сторону. Я не дала блаженной истоме овладеть собой – это бы значило отдаться Ваське, а уж такая связь в мои планы точно не входила! Поэтому я быстро села, запахнула халат и стукнула Ваську в переносицу кулаком. Я не хотела бить сильно, но получилось, видимо, чувствительно: из его носа сразу закапало алым, а Васька охнул, вскочил и кинулся наутек.
Громко хлопнула дверь.
И только тогда я заплакала.
Но на этом мои беды не кончились – меня ждали куда более страшные испытания.
Я была еще очень наивной, но обладала достаточным жизненным опытом, чтобы сообразить – Олег уехал не по собственной воле. Очевидно, тут замешаны деньги, и деньги немалые. Он попал в неприятную ситуацию и был вынужден бежать, чтобы не попасть в еще более тугой переплет. Распродал свое имущество, продал и дом, и свою ненаглядную Гаруду. Прихватил с собой серебряный поднос и картину… А меня оставил. Не будут ли его кредиторы интересоваться моей скромной персоной? Даже если и так, то что я могу им дать? Куда он уехал, я не знаю, а взять с меня нечего, кроме плюшевого кота и невеликой каратности бриллианта.
Но кредиторы Олега заинтересовались не мной. Переживая свое горе, я совсем забыла про ту, другую женщину, которая была Олегу близка. Но она не забыла обо мне. Мне казалось, она не должна знать о моем существовании – абстрактная, отстраненная, холодная, она казалась мне фигурой условной, без внешности, без чувств, без мыслей. С исчезновением Олега она тоже должна была исчезнуть из моей жизни. Но, оказывается, «та, другая» была настоящей, она чувствовала и боль, и любовь, и, более того, внешность ее была мне знакома…
Потом, когда я вспоминала этот роман, принесший мне столько радости и столько боли, я смогла проанализировать этот кусочек чужой биографии и восстановить произошедшее так зримо, словно сама присутствовала там. На самом деле меня там не было, в моем распоряжении имелись только слухи и исковерканные новости из местной желтой газеты – в сущности, тоже слухи. Там – это в коттедже Олега, уже пустом и покинутом, с погашенными огнями. «Та, другая» точно так же, как и я, много времени провела, ожидая звонка, сама несколько раз набирала номер любимого мужчины, но ей никто не отвечал. Но она была более решительной и самостоятельной, чем я, и она решила съездить к Олегу сама. Вероятно, она взяла такси и, когда автомобиль остановился у дома, поразилась его запущенному, неприветливому виду. Она очень правильно поступила, попросив таксиста ждать ее, и пошла в дом. Как и следовало ожидать, он был совершенно пуст. Дом, лишенный хозяина, очень быстро начинает выглядеть заброшенным. Ветер гонял по голому паркету гостиной серые клочья пыли. Из камина тянуло сквозняком. Куда-то пропал бильярдный стол красного дерева. И только в кухне на полу лежал лучик света, проникающий из комнаты Альфии. Дверь была прикрыта, женщина быстро подошла к ней и распахнула настежь… Пожилой татарки-домработницы, обладавшей таким несносным характером, там не было, зато там были мужчины, двое или трое. Они смотрели на пришедшую с нехорошим вниманием, точно это был не человек, не женщина, а заговорившая кошка или пустившаяся в пляс табуретка. Она хотела сразу же уйти, но ее удержали. Эти люди рассказали ей, что Олег уехал, сбежал, чтобы не платить долгов. Ушел от ответственности. Они предложили ей забрать кое-какие вещи, оставшиеся в особняке. У нее там было немного вещей, и, уж конечно, она могла отказаться от них – кое-какое бельишко, упаковка колготок, пара пижам и косметика, но отвергать любезный жест этих недобрых, спокойных людей явно не стоило. Один из них пошел с ней, смотрел, как она шарит в шкафу, как попало сует тряпки в свою сумку. Потом они оба прошли в кабинет. Ей хотелось забрать фотографии. Ее снимок лежал в верхнем ящике письменного стола, там же были и несколько моих – Олег увлекался фотографией и устроил мне как-то целую фотосессию. Я валялась на лугу, заросшем незабудками, плела венок, смеялась, запрокинув голову. Она сбросила все фотографии в сумку. Сопровождающий сочувственно поцокал языком. Потом они спустились вниз. Она спросила, можно ли ей теперь уйти. Оказалось, что нет. Оказалось, она должна им сказать, куда уехал Олег. Не знает? Тогда хотя бы предположить. Тут будет хороша любая версия. Нет? А если сделать так? Все равно нет? Напрасно она упрямится. Может быть плохо, гораздо хуже, чем сейчас.
Вряд ли они причинили ей слишком большой вред или боль, но унижение и страх бывают сильнее боли. Ее выручил таксист. Он начал сигналить, потом вышел из машины и заколотил в окно, вызывая задержавшуюся пассажирку. В принципе, он мог бы этого и не делать, рейс был оплачен. Но он сделал почему-то. Недобрые, спокойные люди отпустили ее, выдав на прощание обидный пинок. Она прорыдала всю дорогу до дома, напугав так выручившего ее таксиста. Впрочем, он решил, что возил на вызов дорогую проститутку, и от его косноязычных утешений ей было не легче.
Вскоре ей показалось, что она нашла виноватого в этой несчастной истории. Сам Олег ни в чем не мог быть виновен, он несчастный, запутавшийся, он всегда был таким беспечным и неорганизованным! Это все девчонка, эта уродливая толстуха, да что он вообще в ней нашел? Она заморочила ему голову, втянула в плохую компанию. Из-за нее он наделал долгов, быть может, эта малолетняя шлюшонка даже шантажировала его! Да, ей надо было прислушаться к голосу интуиции, говорившей ей, да просто твердившей, что дело тут нечисто, что недаром от Олега пахнет чужой женщиной, недаром он так странно исчезает, недаром у него все меньше времени для нее… Но она проявляла деликатность, необходимую невесте состоятельного и привлекательного человека – разумная девушка смотрит сквозь пальцы на шалости мужчины, если хочет сохранить его для себя. К сожалению, эти милые шалости зашли слишком далеко, разрушив жизнь Олега и ее собственную! Ничего уже не склеить, рухнул чудесный, с таким вкусом обставленный дом, который она уже привыкла считать своим, Олег в бегах, она сама избита и унижена… Что ж, пусть прошлого не вернуть, но девчонка должна быть наказана. Судьба и так не слишком щедро наградила ее внешними данными, но если мерзкая толстуха даже с расплывшейся плюшкой вместо лица и беконной фабрикой вместо фигуры ухитряется разбивать человеческие жизни, значит, надо изуродовать ее совершенно, отделать, как бог черепаху, чтобы обезопасить мир от такой дряни!
Светлана Валерьевна была женщиной не только решительной, но и очень запасливой. Дома у нее хранилось кое-что из школьного арсенала. Вообще-то такому серьезному препарату полагалось храниться в лаборантской при кабинете химии, в отдельном металлическом ящике. Но… в школе шел ремонт, за лаборантской приглядывать было некому. Или Светлана Валерьевна просто припасла опасную жидкость для каких-то своих неясных нужд – кто его знает, может быть, учительницы химии развлекаются на досуге, производя занимательные и поучительные эксперименты? Как бы то ни было, моя учительница решила поступиться ценным материалом ради своей ученицы – для ее исправления, искоренения зла и возвращения на путь добродетели. Ради придания себе большей решимости моя учительница глотнула медицинского спирта прямо из бутылька и бегом бросилась к моему дому.
В то время как готовился этот сеанс экзорцизма, я приходила в себя после внезапного нападения соседа Васьки. Он, напомню, покинул наш дом, тихонько подвывая и зажимая ладонью разбитый нос. Всю прихожую закапал кровью, балбес. Особенно разлеживаться и страдать было некогда, я взяла тряпку и стала вытирать полы. Уборку, которая была в моих обязанностях, я в последнее время подзапустила, увлекшись любовными страданиями. Так что мытье полов затянулось, я увлеклась и даже стала напевать. Какое счастье, в сущности, быть легкомысленной, какое благо! Иная, не наделенная этим счастливым даром, застрянет на одной мысли или эмоции и буксует, как грузовик на проселочной дороге после проливного дождя – в сторону летят комья грязи, шофер матерится, надрывно воет мотор. Люди называют это упорством, целеустремленностью… Что и говорить, Светлана Валерьевна оказалась весьма целеустремленной особой. Я закончила уборку, полюбовалась чистотой и уютом и включила в ванной душ – летом горячая вода нагревалась медленно.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?