» » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Гулять по воде"


  • Текст добавлен: 11 марта 2014, 19:32


Автор книги: Наталья Иртенина


Жанр: Юмористическая фантастика, Фантастика


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Наталья Иртенина

Гулять по воде

В заповедных и дремучих

страшных муромских лесах

Всяка нечисть бродит тучей

и в проезжих сеет страх:

Воет воем, что твои упокойники,

Если есть там соловьи – то разбойники.

…………………………………

В заколдованных болотах

там кикиморы живут, -

Защекочут до икоты

и на дно уволокут,

Будь ты пеший, будь ты конный -

заграбастают,

А уж лешие – так по лесу и шастают.

………………………………

Из заморского из лесу,

где и вовсе сущий ад,

Где такие злые бесы -

чуть друг друга не едят, -

Чтоб творить им совместное зло потом,

Поделиться приехали опытом.

В. Высоцкий. «Песня-притча о нечисти»

I

И вот надо было такой неприятности случиться. Только кудеярский мэр встал к окну совещательного кабинета и раскинул всевидящее око на свои владения, а тут на тебе казус. В этот самый миг из длинной трубы крематория выбралась человечья душа, вся в дыму и копоти. Прочихавшись да стряхнувшись, отлетела душа прочь, куда ей положено. А набрякший взор кудеярского мэра еще долго и недовольно буравил трубу. Мало того, что торчала над городом неприлично, будто сами знаете что такое, так еще посмела испортить с утра настроение самому важному лицу города. Да и просто – лицу города. А с этого, можно сказать, вся история кудеярского бунта приключилась.

Может, оно, конечно, не так плохо в конце вышло, а только народу нашему кудеярскому бунтовать никак нельзя, это у нас даже малые ребята знают. А тут такой катаклизм получился – страшно, аж жуть. Но ничего, мы народ привычный. В таком месте живем, в городе Кудеяре, и к лицу города, мэра Кондрат Кузьмича нашего, по фамилии Кащея, совершенно обвычные. Уж и не упомним, когда он у нас объявился, будто всегда тут сидел. Старожилы и те ум за разум заплетают, вспоминаючи, когда у Кудеяра другое лицо было. Да говорят, было все ж, при царях-батюшках еще. Но в те давние времена Кудеяр вовсе не городом звался, а селом Кудеяровкой. Только, верно, нам, кудеяровичам, и тогда бунтовать никак нельзя было, затем что лихой мы народ. Чуть не каждый в прародителях Соловья-разбойника числит. А живем мы в вотчине его, Соловушки, в тех самых лесах, а вокруг те самые болота, а на болотах избушки потайные стоят, и в них самые лихие-то и прячутся от света дневного да глаза людского. Верней, от ока отеческого, мэра кудеярского, Кащея нашего. Да напрасно прячутся, у Кондрат Кузьмича око всевидящее, недремлющее, и порядок у него во всем наведен.

Только с душами человеческими, вылезающими из трубы крематория, непорядок выходил. А Кондрат Кузьмич порядок любил и больше всего уважал. Больше же всего не любил и совсем не уважал чужие порядки, учиняемые в его владениях. Настроение тогда сразу в нем обрывалось, в грудях свербеть да чесаться начинало, и зубы, сверху золотые, снизу костяные, беспризорно клацать принимались. Вот до чего порядок любил. А то какой это порядок, когда в крематории заживо кого-то палят, а мэру о том – кого и за какие грехи – совсем ничего не ведомо. Прямое беспардонство.

– Вот, – говорит Кондрат Кузьмич, утрамбовавши внутрях прогорклый осадок от неприличной трубы, – квелый народец стал, а все равно безобразит. И реформы впрок не идут. А ведь для него, народа, стараюсь, ночей не сплю, все выдумываю что-либо этакое, полезное для бодрости. Просвещаю их, сил не жалею, а они… – Тут Кондрат Кузьмич окончательно осерчал и ушел от окна, втиснул худое свое, длинное тело за кофейный стол да сгоряча наплескал на него коричневую лужу из чашки-бадейки. – Самую малую явку на выборах до десятой части снизил – вот их благодарность! Не ходят! Хоть штаны на себе рви и голым пляши. Им только б друг дружку резать в темных углах да уворованное от меня прятать. Никакого порядку.

– Кто же во всем этом виноват? – лукаво спрашивает его советник и тонко улыбается всем лицом с неким коровьим очертанием. А кроме коровьего, у него была огромная, будто чайник, пеговолосая голова, выпирающее брюхо, да голос имел полубабий, петушиный. А головой покачивал, усиливая тонкую улыбку.

Кондрат Кузьмич смахнул кофейную лужу на ценный азиатский ковер и говорит, душу себе растравивши:

– Да кто же еще, Яшка Упырь виноват. Все никак не сдохнет, гриб червивый, шляется по городу, красненькое сосет. Любит красненькое, комар малярийный. Во время культа личности не насосался, и потом тридцать лет кровушку тянул. А все не успокоится.

– Это нам хорошо известно, – кивает пеговолосый. – В наших подземных лабораториях изобретали искусный кровезаменитель для освобождения вашего народа от власти кровопийц. В конце концов нам это удалось, не так ли?

Кондрат Кузьмич в дружеской улыбке расплылся и заморгал разнопосаженными глазами – один повыше, второй пониже, и оба желтые.

– Так, мистер Дварфинк, истинная правда, – говорит. – Как у нас перестройка объявилась, он на кровьзаменители перешел, что из-за границы ему слали, да на время хватку ослабил. Народец и ожил чуток, свободу почуял. А только быстро Яшке заменители приелись, опять на старое потянуло, на свежатину. Но теперь ему, клопу давленому, уже немного надо. А все равно людишки от того квелые. Свободу дарованную никак не ценят. Сидят по норам, будто сычи, меня ругают, отца родного. А то бунт замышляют. Не понимают, разбойники, что порядок во всем должон быть. Оного же порядка гарант – я, лицо города, а вовсе не трехрылые ископаемые, на мое место норовящие!

Кондрат Кузьмич, как печатью, припечатал слова кулаком по столу – чашки на блюдцах тоже гневно подпрыгнули. А как тут не гневаться, если на выборах в мэры против тебя одного прет целый трехголовый конкурент, кудеяровский олигарх Траянов?! К тому же владелец злостного крематория с неприличной и вовсе оголтелой трубой. Чтоб построить это чудище, Захар Горыныч спалил целую деревню на краю города, может, и с людьми, никто толком не дознался, были ль там еще селяне. С тех пор кудеяровичи покойников своих туда свозили, а кладбища Горыныч скупил за грош и позакрывал напрочь. Крематорий в народе прозвали коптильней. После водружения трубы над городом помирать у нас стали чаще и больше, с неким, можно сказать, увлечением. Среди серьезных людей даже разговоры пошли про кризис демократии… ох ты господи, демографии. Может, конечно, проблема в этих самых вылезающих из трубы человечьих душах. Только если с другой стороны на дело посмотреть – люди мерли от одного виду дымящей дуры, от тоски и беспросветности, которую она нагоняла.

Горыныч такие настроения хорошо уловил, потому в предвыборный список благодеяний вставил повышение рождаемости у кудеярских девок и баб. Его, конечно, сразу неправильно поняли, стали сплетничать, будто рождаемость ему нужна для умножения грядущих клиентов коптильни. Но это уж точно непраслинное вранье и злопыханье. Та голова, которая у Горыныча заведовала крематорием, в такие умственные кульбиты и тонкие расчеты войти никак не могла. А кроме Захар Горыныча, в нем еще уживались Зиновий Горыныч и Зигфрид Горыныч, но они совсем другими делами занимались. Только в одном все трое были общего направления. Если б кто в глаза назвал Горыныча трехголовым, или там про редкий случай растроения личности заикнулся, тот наутро непременно б вылетел из трубы крематория. А потому что вежливость к себе любили все трое, и к своей особе относились с уважительностью, «тремя ипостасями» самовеличались. Ну и на руку тяжелы были, это непременно.

Вот так крепко расстроил Горыныч в то утро Кондрат Кузьмича. Внутрях у мэра свербело все сильней и нудней, да зубы теперь не клацали, а прямо скрежетали от великой досады. И петушиный голос советника не мог его в чувство привести, хоть обычно действовал успокоительно, примирял с неблагодарной долей градоначальника, реформатора и лица города. До того Кондрат Кузьмич разволновался, что даже строгий распорядок нарушил. По утрам до такого-то часу он привычно трудился в совещательном кабинете и внимал плодам просвещения. Вместе с консультантом по реформам распивали кофе, выкуривали трубку дружбы и согласия, замышляли новые преобразования народной жизни да заверяли друг дружку в вечной, нерушимой преданности, совершенном почтении и глубоком уважении. А тут Кондрат Кузьмич не сдержался, с прощеньями выдвинулся из-за стола и отправился один в подвалы, наводить порядок в расходившихся ходуном чувствах.

А с того расстройства все и началось.

II

Кудеяр – город знаменитый. Правда, до того как у нас реформы пошли всякие, его знать никто не знал, кроме здешних, конечно. В страшном секрете был, но не из-за лесов глухих, болот лихих, это дело десятое, и совсем не из-за нашего чудн ого озера, обросшего легендами, будто камышами. От чужих глаз Кудеяр семью печатями запечатали оттого, что тут в тайных лабораториях ковали Щит Родины. А в других секретных лабораториях обгоняли весь мир – там светлые головы изобретали разное полезное для науки и техники, и для счастья народного: ковры-самолеты, сапоги-скороходы, скатерти-самобранки, шапки-невидимки, палочки-выручалочки и много чего другого для процветания Родины. А леса да болота помогали все это скрывать от вражеских лазутчиков, которых хлебом не корми, дай только что-нибудь секретное стырить и чем-нибудь тайно напакостить.

А как та перестройка началась, Щит Родины ковать не сразу, конечно, но помалу перестали. Светлые головы кто куда подевались, и от секрета за семью заборами ничего не осталось. Щит Родины по конвертации переделали в веревочную фабрику, а из ковров-самобранок оборудовали мыльный завод – оно доходней по тем временам было. Вот после этого стал Кудеяр знаменит. Первые годы наезжали сюда всяческие делегации, экскурсии, иноземные да отечественные. Все смотрели-глядели, вокруг и внутри прежних лабораторий ходили, дивились, злое империалистическое прошлое ругали. Щит Родины, хоть и на части разобратый, да по углам попрятанный, или сваленный где в кучу, все равно страху на иноземцев нагонял. А у кого и припадки бывали нехорошие, с бранью, со слюней капающей, с глазами вылезающими. А чего ругались, и сами не знали. От зависти, видно, что у нас такие светлые головы были, хоть и в темном прошлом. Да где теперь те светлые головы?

Года два все ездили и ездили, на память запечатлевались, с мэром нашим за ручку прохаживались, везде тыкались, интерес утоляли. А потом молва знаменитая пошла про наши леса и большие дороги. Дорог больших у нас, правда, всего единственная, с одного боку в город входит, с другого выходит. Зато лесами мы впрямь богаты. Вот как нам свободу объявили, вожжи ослабили, так народ и потянулся к старой памяти, к ремеслу прародителей, а среди них Соловей-разбойник был и есть самый первый. Сейчас, конечно, у нас таких соловьев нету, повыродились, а века два тому, говорят, жили еще, свистели, деревья к земле гнули, кареты с колес на ходу сбрасывали, промышляли успешно. Вот и теперь которые в лесах засели и прямо на дорогах делегации обирали до исподнего, а которые прямо в городе сети раскинули, тут свистать начали, добро из карманов пересвистывать к себе. И живьем людей резали, и с мертвых три шкуры драли, всякое случалось, да. Сейчас уже, конечно, не так, стараньями Кондрат Кузьмича. Порядок он навел, крепкой рукой поприжал к ногтю бедовые головы. А все равно безобразничают. Но это уже, конечно, с ведома. Только Захар Горыныч и остальные его ипостаси все никак не смирялись с крепкой рукой.

Так это теперь, а тогда делегации с экскурсиями как водой быстро смыло. Показали им наши кудеярские соловушки удаль молодецкую. Но и сами остались без богатой добычи, приноровились на мимоезжих помельче ремесло оттачивать. А славы Кудеяру после того прибавилось. Только туристов не заманишь больше интерес утолять.

Но, конечно, не одними лихоимцами наши края знамениты. Есть еще одно чудо дивное, от которого сами кудеяровичи первое время ходили глаза разинувши. В диковину оно было. Даже светлые головы, которые остались, не сбежали сразу, говорят, попервоначалу смотрели на него с подозрительностью, руками щупали и на анализы тайком брали. Лабораторий у них уже, считай, не было, по домам сами себе химичили, на свою совесть опыты делали – вот и тайком. А чего они там нахимичили, чего дознались, то никому неведомо. Ведомо только, что в Кудеяре появилась большая дыра, через которую можно ходить на сторону – мир поглядеть, себя показать. Но, конечно, не всякого еще пустят, тут документ нужен специальный, заграничный.

И вот каким манером это явление, феном ен по-научному, у нас образовалось. Как открылись настежь ворота в Железной Занавеси, за которой от нас, по слухам, все прятали, аж цельная калитка распахнулась в Кудеяре. В самом что ни на есть святая святых, в пивной на Большой Краснозвездной, бывшей улице Трудового Перевоспитания – Кудеяр, когда еще не городом был, а селом, при нем тюремная коммуна для разных элементов временно устроилась. Оную калитку прозвали Дырой в мир, либо Мировой дыркой. Поговаривали даже, что это та самая дырка, через которую проходит земная ось, а на нее собраны все земные пространства, обычные и кривые. В том смысле, что искривленные зачем-то, а уж кто их там искривил и каким инструментом, про то не говорят.

Сперва, конечно, лезть в неведомую дырку никто не хотел, дураков не нашлось, сразу все умные стали. Даже те, кто уже шестую или девятую кружку пива с добавлением уговорил и в нужный консенсус вошел. Потом наконец сыскался один, самый шустрый, слазил туда-сюда, разведал, что там и как. Оказалось, ничего, жить можно, даже интересности всякие с той стороны открываются. Но это уже позднее разузнали в точности, что с того края Мировой дырки обретается иноземный город. Он к нам боком через эту дыру приклеен, состыкован будто, как космическая посудина, а зовется Гренуем, по-нашему Гренуйск. И этот самый Гренуй, будто пуп, стоит ровно в середине Олдерляндии, там, где живут олдерменцы и затесавшиеся среди них остальные иноземцы, шемаханцы опять же и халдейцы, которых у нас, в Кудеяре, тоже хватает.

С той поры у нас начались отношения с этим олдерлянским Гренуем. Кондрат Кузьмич, который тогда еще не был никаким мэром, а звался главным секретарем, подружился с их олдерлянским начальником, зазвал по случаю к себе, дал перепробовать все, что у него в буфете было, или там баре, по-нынешнему, да и предложил городами побрататься. А у нашего Кащея слово крепкое, даже если в баре сказано. Через неделю и побратались всенародно, с гуляньями, песнями и плясками. Колоколов только еще не было тогда, не успели понаделать после борьбы с религиозными предрассудками. А так хорошо повеселились и с размахом. Своротили два уличных фонаря, утопили в дивном озере самосвал, спалили салютом телеграф, ну и по мелочи витрин да окон набили. Иным словом, показали гостям-олдерменцам, как мы радоваться умеем. Думали, они к такому непривычные и сильно удивятся, языками щелкать станут от восхищения. Мы же не знали тогда, что у них в Гренуе День непослушания есть.

Оттуда, из Гренуя, и пошло к нам всяческое преобразование народной жизни, о котором Кондрат Кузьмич самолично по сей день заботится, ночей не спит. Сразу после того знатного гулянья объявился у нас в Кудеяре господин Дварфинк, иноземный советник по реформам. По его слову все и делалось, а Кондрат Кузьмич учинил с этим господином крепкую дружбу. Каждое утро выкуривал с ним трубку мира и согласия и запивал кофейной чашкой нерушимой преданности. Правда, господин консультант не из олдерлянцев был, а из янкидудлей, а по виду так вовсе из гномьего племени. Мы-то, простой кудеярский народ, его не сразу в очи узрели, а как посмотрели, так и плюнули. Неказист весьма. Ростом со сморчок, голова котлом, волосья пегими клочками торчат, хоть иноземными головомойными средствами, верно, обихожены. Физиономия так просто на вымя похожа. А носит рыжий замшевый пиджак да гномьи башмаки с острозагнутыми мысами и каблуками, что молодым девкам впору. Но это все ничего, был бы человек хороший, для компании пригодный. А это уж только Кондрат Кузьмичу доподлинно знать, не нам, просторылым кудеяровичам. Да был бы толк, мы-то что, мы ко всему привычные.

А все равно ковров-самобранок жалко. И Щит Родины у нас тоже добрым словом поминали. Господин Дварфинк перво-наперво их совсем позакрывал и скорую реформу произвел. Стали после этого сапоги-самолеты мылом-шампунями, а вместо Щита веревки-канаты плести начали. Светлые головы тогда совсем в подполье ушли. Которые еще живые и не разбежамшись. Через Дыру-то их много повылазило на ту сторону.

Чего же тут удивляться, если кудеяровичи все больше квелыми делались и от одного вида крематория на тот свет переселялись. Мы хоть ко всему привычные, а только и нам ласковость в обращении желательна. Кондрат Кузьмич, оно конечно, ночей не спит, все преобразования народной жизни замышляет. Да вот то-то и оно. Нам бы как-нибудь без них, без преобразований этих, по-тихому все как-нибудь само бы и устроилось. А то ведь всякое может быть, а нас, кудеяровичей, до бунта доводить никак нельзя, такой мы народ. Все вынесем, а потом и снесем, бессмысленно и беспощадно.

Так оно и вышло, как по-писаному.

III

В пивной на Краснозвездной теперь, конечно, пиво не наливали и добавлениями не разбавляли. Как обнаружилась там Дыра в мир и слазил туда-сюда первый смельчак, так сразу всю улицу милиционерией огородили, пост при дверях поставили, а внутри, при самой Дыре, посадили двух пограничников с собакой и таможенных чинов на случай провоза через Дыру багажа. Собака вынюхивала дурные зелья да адские машинки, таможенные чины обирали пошлину, а пограничники смотрели в документ и запугивали страшными взираниями. Нам, кудеяровичам, эти взирания, конечно, не в новинку, если подучиться, и сами так можем, а дурного зелья и адских машин у нас отродясь не водилось. Вот у шемаханцев с халдейцами, у тех да, водятся. Но шемаханцы не через Дыру приходят, они у нас другим путем, обыкновенным, объявляются и скапливаются. Мы же, простые кудеяровичи, подавно в мир через Дыру не рвемся, чего мы там не видели. А ходят через нее только деловые и авторитетные для своих деловых надобностей, а когда и в отпуск, со своими деловыми, авторитетными женами, сопливыми ребятами и блудными девками. Это если не считать разное кудеярское начальство, от малых шишек до самого Кондрат Кузьмича. Потому как эта Дыра – самый короткий путь в Олдерляндию, к тамошним доисторическим примечательностям и культурному праху. Вот и ходят, любуются. А может, оно и занимательно, учености прибавляет.

А тут повадились у нас трое недорослей за этой ученостью лазать, на культуру поглядеть да свой кудеярский обычай показать, не обидеть. Сами еще умом не вышли, авторитету совсем не набрали, в деловые пробиться не успели – а туда же, родителей не спросясь. И куда только школа смотрит. Иным словом, проморгали балбесов. Еле-еле по шестнадцать всем троим стукнуло, да, видно, хорошо пристукнуло. А оттуда, от олдерменцев, и набрались всякого. Ну и, конечно, свое родное, кудеярское, взыграло. Но это все не сразу началось и не вдруг выяснилось. Ходили-то они не через официальную Дыру, которая в бывшей пивной.

Оказалось, в Кудеяре пробило не одну, а целых две Дыры, только одна потайная была, скрывалась в канализациях от всевидящего ока Кондрат Кузьмича и иного начальства. А как те трое ее нашли, это уж только они знают. Никому, конечно, не сказали, еще чего. Сами пользовались. А попробовал бы кто в этих баламутных летах не попользоваться таким секретом. Про вторую Дырку вовсе могли б никогда в Кудеяре не дознаться, если б они осторожность проявляли. Так нет, не проявили, вот и прорвало канализации. Полгорода дерьмом залило. Но это потом было. А сначала все обыкновенно шло, без разных ситуаций и происшествий.

Просто им нечего было делать. Ну совсем нечего. Кудеяр – город хоть знаменитый, но суровый, под стать Кондрат Кузьмичу и его крепкой руке. Милостей от Кудеяра не дождешься, хоть век сиди и жди. Тут надо самому головой работать, дело себе выдумывать. У нас ведь как – кто в лихие шайки подался, авторитет разрабатывать, кто клады ищет, а кто на мыльно-веревкином заводе мух жует. А больше у нас заняться нечем, если в кармане пусто, чтоб в деловые или там в начальство выбиться и в Олдерляндию жен да блудных девок вывозить на показ.

Вот Аншлаг, Студень и Башка нашли себе знатное дело – побратимам-гренуйцам бабушку Кондрат Кузьмича показывать, матушку, значит, его батюшки. А было так.

Через уличный люк спускались в канализации и шли с фонарем, чавкали башмаками по тухлой воде. Впереди Башка, он главный, потому как самый умный и так умеет влепить затрещину, а потом еще посмотреть со значением, что сразу все делается ясным. За ним Студень, озирается по сторонам, будто в первый раз, черпает кедами мутную жижу, вздрагивает на дальние невнятные звуки, ловит эхо гулящее. Этого напугать нетрудно, но не трус, а просто очень нервный, оттого в иных жизненных обстояниях принимается дрожать и трястись, как самый что ни на есть мясной студень. Последним с довольной рожей топает Аншлаг, глубокие лужи в целые фонтаны превращает. Ему всегда весело и радостно, будто щенку с вислыми ушами и толстыми лапами. Если б имел хвост, вилял бы, а так всего-навсего губу отквасит и ухмыляется во всю ивановскую. А звать всех троих Сашка Головань, Егор Студенкин и Витька Волохов.

Вот дошли они до одной им известной развилки и сворачивают. Свет фонарный по стенам с трубами заскорузлыми прыгает, рыщет, вытаскивает из темноты накарябанную срамоту. Башка тут же в карман полез за принадлежностью.

– Чего этот барабашка домовой такое место себе выбрал? – говорит. – Лучше, что ль, не нашел?

– Ага, – подхватывает Студень, – мокро и воняет. То-то он злой такой, в нужнике, считай, живет.

– На то он и дерьмовник, чтоб тут жить, – отвечает им Аншлаг, весело хрюкая.

А не успел он это досказать, как Студень, взвизгнув, к стене отскочил, да там и встал намертво. Башка сей же миг ощутил сильный хват за ногу, а Аншлага крепко, но совсем беззвучно поддало под мягкое место, чуть-чуть не опрокинуло в тухлую воду.

Студень криком исходит, прячет голову в плечах:

– Пиши скорей!

– Ах ты, такой-разэтакий, да твою так и еще разэтак! – ругается Аншлаг, да и тут из него искры задора сыпятся.

Башка без подсказок уже чертит въедливой краской на стене срамное слово. Только домовому тутошнему на этот раз мало трех букв, больше требует и зловредно цапает всех за разные телесные части, будто не две руки имеет, а все шесть, и предлинные. А может, и так, на глаза-то он не показывался никогда. Башка нацарапал еще всякого, по-русски да по-заморски, и так утолил хозяина здешних вонючих мест. Руки, в неизвестном количестве, убрались, дорога вперед освободилась, и недоросли устремились дальше, переводя дух. Вскоре показалась Мировая дырка, в самом мокром и вонючем пространстве. Дыра висла в стоячем воздухе и дружеским видом приглашала сквозь нее пройти. А дани никакой не требовала, не то что сосед ее, отхожий дух, вредный и охочий до хулиганства.

Первым в Дырку нырнул Башка, за ним остальные, толкнув друг дружку. Но на той стороне еще не Гренуй был олдерлянский, а тамошняя подземная опять же коммуникация, хоть и не такая заскорузлая, как наша, и без разных безобразничающих дерьмовников. Может, олдерменцы их у себя повывели, химией какой или наговором. А скорей всего, места получше им выделили, не такие оскорбительные и в культурном смысле интересные.

Долго ль, коротко ль, вынырнули наконец из коммуникаций и идут, руки в карманы. На гренуйцев прохожих, по-иноземному разговаривающих, косятся, на доисторические примечательности не глядят, а нужное выискивают. Все трое большой любви к олдерлянскому побратиму не имели, да чего там и любить. Олдерлянцы народ скушный, а потому что старый очень, старее своих доисторических примечательностей. А старому что надо? Сытому быть да прибрану, да чтоб с тоски не околеть, да чтоб кости не рассыпать, если кто заденет. А другого им ничего не надо, олдерлянцам. Оно конечно, и нам ненамного больше нужно, а все ж больше. Их тоска нашей кудеярской нутряной печали не чета вовсе. Наша кудеярская-то как нападет, да как скрутит, да погонит куда ни попадя, а там, может, и костей не соберешь, не до сытости тут уже. Вот, говорят, это духовность у нас такая, тяга разная к вечному-поперечному. Может, и так. А откуда она вот взялась? Отчего у нас, кудеяровичей, внутрях это вечное-поперечное? Тоже вопрос интересный. Иной раз так вскочит в голову – а зачем это живу на свете, небо копчу? – света не взвидишь от огорчения. А олдерменцам такая сила мысли, конечно, не по плечу, вот и скушные. Может, и не все у них такие, а только это дела не изменяет.

На улицах гренуйских на каждом шагу полиция их стоит, рылом зверообразная, на троллей похожая. А может, вправду песчаных троллей наряжают в форму и каски, дубины в лапы дают, чтоб назидательней было для разных замышляющих элементов. Да говорят, мэр тамошний тролль и есть, только не песчаный, а что ни на есть горный, из камня сделанный. У нас в Кудеяре он появлялся прежде, да перед народом не больно казался, все с Кондрат Кузьмичом за дверьми дружбу учинял и побратимство обговаривал. А без полиции, расставленной на каждом шагу, у олдерлянцев совсем не обойтись. Потому как День непослушания у них два раза в год, а между этими двумя разами население в чувство приводится видом зверообразных рыл в касках, никак иначе. Да и то не все приходят в чувство и понятие, некоторых силой укорачивать надо.

А тут к этим некоторым, которые сами в чувство не приводятся – это все больше молодые да сопливые, – повадились наши трое в гости ходить, свой кудеярский обычай утверждать. Идут по улицам, глаза от рыл в касках прячут, чтоб не привязались почем зря, рыщут, будто гончие, след берут.

Студень от тролля усердно отворачивается и бормочет под нос себе:

– Ну чего уставился, рожа этакая?

– В Гренуйске-присоске живут одни присоски, – зло-весело говорит Аншлаг, – ко всему цепляются.

Завернувши раз пять, уходят в закоулки, не обжалованные вниманием зверообразных. Тут сытому олдерлянцу страшно неуютно, со всех сторон халдейцы да песиголовцы, да еще какие затесавшиеся иноземцы глядят, и много чего взорами обещают. А тем, которые в чувство не приводятся, тут самое раздолье и приволье, у них тут сразу плацпарад и окопы. Они сюда со всего остального города стекаются и отсюда же обратно растекаются. И наши трое тут наконец на след выходят и по следу идут, железками в карманах поигрывают.

И вот увидели: три гренуйца, молодые да сопливые, возят по асфальту четвертого, башмаками на ребрах у него гуляют. Башка шаг остановил на миг, брови насупил, по сторонам оглядел.

– Вот они, – говорит.

Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 | Следующая

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации