Читать книгу "Прядущая. И оживут слова"

Я вздохнула и попыталась успокоиться. Злата и Добронега едва не поругались. Злата извинилась, конечно, но от этого я чувствовала себя только хуже. Потому что было ясно, что извинялась она исключительно ради Добронеги, с которой у нее сложились добрые отношения. Ко Всемиле же Злата очевидно не испытывала никаких теплых чувств. Возможно, она и была права в своих суждениях, только мне теперь от этого не легче. Я не знала, как себя вести, а еще до ужаса боялась, что теперь из-за меня может начаться разлад. Добронега велела Злате «пожалеть Радима». Эта фраза вертелась в голове и не давала покоя. Почему пожалеть? Из-за того, что взбалмошная сестра непременно побежит жаловаться и ему придется ее успокаивать? Или же есть другая причина?

Мысли путались и наскакивали друг на друга. Я металась по двору, как зверь в клетке, словно наверстывала долгие дни лежания в постели. Над головой шелестели листья дуба, у ворот на кого-то непрерывно рычал пес, а я все думала о том, что никто из них не знает правды, и я понятия не имела, как об этом сказать. Ведь никто никогда не поверит. А еще я не могла перестать думать о том, что должен был почувствовать Радимир, получив срезанную косу сестры. Думала о нем в первый раз не как о персонаже, а как о человеке. О живом человеке! Все, как один, утверждали, что он «чуть умом не тронулся». Он искал! Каждый день искал! Пару дней назад я пыталась выяснить у Добронеги, когда это все произошло. Учитывая то, что все старались уберечь Всемилу от плохих воспоминаний, задача оказалась непростой, но в итоге я поняла, что прошло около двух месяцев беспросветного горя и безнадежных поисков. Я сжала виски. Перед глазами стояло лицо Радимира, каким я увидела его там, на корабле. На нем отражалось недоверие и сумасшедшее счастье. А еще я помнила, какими бережными были его руки, как дрожали.

Сама не понимая, что делаю, я бросилась к калитке на заднем дворе. Мне нужно было увидеть Радимира, чтобы убедиться, что с ним все в порядке, что он оправился от всего этого, что Злата не рассказала ему о произошедшем сегодня, потому что мне внезапно захотелось уберечь брата непутевой Всемилы от всех невзгод.

Когда-то давно, когда идея романа только пришла мне в голову, я начертила схему Свири. Тогда это казалось мне забавным. И сейчас я почти не удивлялась, узнавая нужные повороты. Они странным образом совпадали со старыми обозначениями, набросанными на простом листке в клетку. Но сейчас мне было не до изучения окрестностей. У меня была четкая цель.

Я спешила по многолюдным улицам, едва успевая оглядываться по сторонам, и не сразу заметила, что при моем приближении разговоры смолкали. То тут, то там люди останавливались и провожали меня взглядами. Обратив на это внимание, я даже сбавила шаг. Я бы и вовсе остановилась, но мне вдруг стало страшно, что, остановившись, я непременно собьюсь с пути и уже не смогу отыскать дорогу к дружинной избе. А спрашивать здесь кого-то я бы поостереглась. Ведь для этих людей я – Всемила, Свирь – мой родной город, и я должна знать здесь каждый закоулок. Оказалось, что во взглядах горожан не было дружелюбия и симпатии. Свирцы смотрели на меня кто с осуждением, кто с откровенной насмешкой. Их взгляды то и дело скользили по моим волосам. Я запоздало подумала, что мне следовало чем-то покрыть голову, чтобы моя стрижка так явно не бросалась в глаза – вокруг меня не было ни одной коротковолосой девушки. А потом поняла, что все равно ничего бы не вышло. Головные уборы, укрывающие голову целиком (в голове всплыло старинное слово «кика»), носили только замужние женщины, а накидывать на голову платок в погожий летний день было бы по меньшей мере странно. Да и что можно скрыть в городе, где все друг друга знают с самого рождения? Небось, вся Свирь уже толкует о срезанных волосах сестры воеводы.

Я попыталась унять колотящееся сердце. Ну и пусть смотрят, если им хочется. Пусть думают что хотят. Мне плевать, в конце концов. Я сбавила шаг. Не к лицу сестре воеводы носиться как ненормальной. Ну, это я так думала. Вообще-то, я понятия не имела, существуют ли какие-то правила на этот счет. Одно дело – обрисовывать историю в общих чертах, а совсем другое – чувствовать, как твою спину жгут десятки взглядов, и хорошо, если хотя бы пара из них дружелюбные.

Дружинная изба показалась из-за очередного поворота совершенно неожиданно. Причем как раз тогда, когда я уже решила наплевать на принципы и вернуться назад. Двор окружал глухой забор, а у ворот стояла охрана – молоденький воин, который разве что не ковырял в носу от безделья. Если и на внешних стенах такие же сторожа, неудивительно, что Всемилу убили прямо под их носом. Увидев меня, он выпрямился, окинул с ног до головы изучающим взглядом и вдруг ухмыльнулся. В голове тут же непрошеной гостьей мелькнула мысль: как я выгляжу в их глазах? Вспомнились слова, брошенные вслед какой-то старушкой: «Болталась невесть где».

– Куда путь держим, красавица? – лениво протянул дружинник.

– К воеводе, красавец, – елейным голосом произнесла я, ответив ему не менее оценивающим взглядом.

Парень моргнул и начал заливаться краской. И правильно: на его лице за прыщами не было видно ни одной веснушки. Наверное, красавцем его называла разве что мама. Мне должно было бы стать стыдно, но меня слишком взбудоражили слова Златы и косые взгляды.

Пройдя мимо пунцового стражника, я осмотрелась. Схемы схемами, но на самом деле я была здесь впервые. Большой квадратный двор был усыпан мелким речным песком, утоптанным десятками босых ног. Как раз в эту минуту два голых по пояс человека валяли друг друга посреди двора. Песок серым пеплом налип на потные тела, впрочем, никого здесь это не смущало. Рядом стояли такие же грязные и полуодетые мужчины, задорно подбадривая борцов. Чуть в стороне, у большой деревянной бочки, два человека в насквозь мокрых штанах поливали друг друга водой из небольшого ведерка. Слева на скамье у дружинной избы сидели три воина постарше, и одним из них был Улеб, что-то мастеривший из кусочков кожи. Его соседи переговаривались, поглядывая в сторону пары на песке. У их ног, вытянувшись на солнышке, лежала большая лохматая собака. В ответ на радостные крики она то и дело поводила ушами. Напротив в теньке под навесом сидел еще один человек, тоже что-то мастеривший. Радимира среди них не было.

Внезапно послышались вскрик и отборная брань. Я посмотрела на борцов. Один из них стоял на колене, протягивая руку второму, окончательно закатанному в песок. Ругался второй. Впрочем, брань была веселой и ничуть не злой. А потом наступила гробовая тишина. Это бранящийся принял протянутую руку и заметил меня. Почему до сих пор стражник у ворот не подал никакого сигнала, я не знала. То ли надо мной решил подшутить, то ли над товарищами.

На меня смотрело несколько десятков глаз. Безмолвно, настороженно. Словно я была… врагом. Запоздало я подумала, что, наверное, женщины сюда не заходят. Это же дружинный двор, и дружинная изба – место испокон веков мужское.

– Здравствуйте, – громко произнесла я.

Собака приподняла голову и оскалилась.

– И тебе поздорову, – откликнулся молодой воин, стоявший ко мне ближе всех. Голубые глаза неправдоподобно ярко смотрелись на его перемазанном грязью лице.

За ним отозвались остальные.

Улеб встал и тяжелой походкой направился ко мне. Я вдруг заметила, что он совсем не молод. А ведь ночью, на качающейся палубе, он показался мне еще не старым и полным сил – настолько отточенными и уверенными были его движения. Когда он навещал меня в доме Добронеги, он тоже не запомнился мне своим возрастом, а здесь солнечный свет не пощадил его, разом выдав и серебро в волосах, и морщины на обветренном лице. А еще он слегка прихрамывал.

– Ты как здесь? Случилось что? – голос звучал тихо.

Он взял меня за локоть и отвел в сторонку, к забору. Во двор вернулись звуки: смех, подтрунивания над проигравшим, плеск воды у бочки, шутки над теми, кто успел замочить портки, а теперь и не снимешь, не просушишься – не одни.

– Я к Радимиру, – проговорила я, чувствуя себя ужасно глупо.

Краем глаза я заметила, как человек, до этого сидевший под навесом, легко взбежал по ступеням и исчез в избе.

– Не след тебе вот так ходить, – покачал головой Улеб.

– Я… не подумала, что…

Я не успела закончить оправдательную речь (да и нечего мне было сказать на самом деле), как по ступеням сбежал встревоженный воевода.

– Случилось что? – с ходу спросил он, хватая меня за локти. – Что?

– Все в порядке. Я… Я просто… к тебе… Я увидеть…

Сбившись, я замолчала. Кровь прилила к щекам, и я опустила голову, ожидая услышать хохот и шутки, но вместо этого почувствовала, как брат Всемилы крепко прижимает меня к себе, а его большая ладонь скользит по волосам. И это уже привычно. И голос у уха – низкий, взволнованный – тоже привычен.

– Всемилушка, девочка ты моя…

– Ты прости, – проговорила я. – Я пойду. Не надо было…

Радимир отстранил меня и заглянул в лицо. В его взгляде было столько нежности и печали, что мне стало почти физически больно. Та, кому это все предназначалось, была давно мертва.

– Подбери сопли, воевода, – буркнул Улеб и пошел в сторону оставленной скамьи.

Радимир дернул плечом и вздохнул.

– Златка-то заходила? – его голос звучал преувеличенно бодро.

– Да. Спасибо.

– Пироги понравились? Твои любимые, с моченым яблоком.

– Да. Очень, – ответила я, хотя мысль попробовать хоть один из них даже не пришла мне в голову.

– Я зайду вечером, – как бы извиняясь, произнес он. – Только тебе вот так одной не надо…

Я на миг задумалась, почему одной не надо. Опасается, что снова что-то случится? Или просто старается уберечь от пересудов?

Воевода оглядел двор, и я проследила за его взглядом. В противоположном углу у бочки с водой слышался хохот. Две мокрые рубахи, связанные рукавами, служили ширмой. За ней, судя по шуткам, переодевали мокрые портки. Державшие рубахи все грозились их убрать, а переодевавшиеся беззлобно ругались в ответ. Радимир повернулся ко мне, будто принял какое-то решение, и тут на его плечо легла ладонь.

– Я отведу, – прозвучало рядом. В речи слышались чужеземные нотки.

Радимир чуть нахмурился, а потом улыбнулся. Воин, сказавший это, улыбнулся в ответ. Посмотрев на него, я поняла, что это именно он бегал за братом Всемилы. Вот он – тот, о ком без конца говорили здесь. Чужеземец, привезенный воеводой из двухлетнего похода. Первое, что поразило меня, – необычайная молодость побратима Радимира. Я бы дала ему не больше двадцати. А еще он едва доставал Радимиру до подбородка, то есть был чуть выше меня. Нельзя сказать, что такой уж маленький, но на фоне остальных воинов он смотрелся совсем мальчишкой. Усугубляла впечатление и его комплекция. Если для большинства девушек стройность и хрупкость – это предел мечтаний, то для юноши… В общем, я решила, что у мальчика должна быть масса комплексов на этот счет. А еще у него были пепельные волосы, и этим он тоже выделялся на фоне остальных воинов, большинство из которых были темноволосы. Все это я отметила в считаные секунды. Я была так поражена несостыковкой моего представления об этом человеке, основанного на словах Радима, Добронеги и Улеба, с оригиналом, что не сразу осознала другую вещь: я ничего о нем не знаю. Вообще ничего, кроме… настоящего имени. И это совершенно не вписывалось в общую картину происходящего. Это же мой мир, и он должен жить так, как написала я. Должен ведь, правда? Тогда почему я смотрю на этого мальчишку и не вижу ничего, кроме спокойного взгляда мимо меня?

– Спасибо, Олег, – в голосе Радимира сомнение смешалось с облегчением.

Впрочем, выбора у воеводы все равно не было, потому что больше никто не вызвался быть провожатым для его горячо любимой сестры. Это как ничто другое доказывало: горячо любили ее далеко не все.

Тот, кого воевода назвал Олегом, молча двинулся в сторону ворот, чуть тронув меня за локоть. Я еще раз посмотрела на Радимира, увидела скрытую радость в его взгляде и поняла, что не зря пришла сюда, пусть и выставила себя дурой.

Мой провожатый на миг задержался возле парня, охранявшего ворота, и что-то быстро ему сказал. Тот покраснел и встал ровнее. И меня удивило то, что стражник испугался Олега, едва доходившего ему до плеча.

К странному чужеземцу привыкли скоро. Еще бы не привыкнуть, когда воевода и шагу без него не ступал. Ходили слухи, что спас он Радимиру жизнь в том походе. Правда, в слухи те верили мало. Чужеземец был мал ростом и тонок телом. Куда ему до Радимира? И все же уважал его воевода. Сам при всем люде побратимом назвал, а значит, не безвестной сиротой ему теперь быть, а кровной родней воеводы. В годы набегов кваров многие остались вот так – сиротами, лишились семьи и крова. Кого и где лишился этот чужеземец, в Свири никто толком не знал. Воины, что в походе том были да при первой встрече Радимира с Олегом присутствовали, помалкивали. Только плечами поводили, будто холодно им вдруг становилось. Долго люд догадки строил. Да разве ими правду заменишь? Сказывали только, что имя-то у него другое. Но Радим Олегом называл – так и другие звать стали. Хотя, правду сказать, мало кто к нему, кроме воеводы, обращался. Да и сам он стороной держался.

В дружинной избе, где жили все молодые воины, пожил всего две седмицы. Сказывали, будто Радимир сперва чуть не у себя дома ему жить предложил. Отказался. Мол, будет как все. Да только как тут быть как все, когда ни воинскому искусству не обучен, ни силой не вышел? Упрямый, правда. Да разве одним упрямством тут проживешь? Сказывали, будто в первом же учебном бою его только что насмерть в песок не закатали. Шептались за спиной у воеводы: мол, привез себе побратима, за которого перед другими стыдно. Радимир пару таких шептунов уму-разуму научил, а потом о чем-то долго толковал со своим чужеземцем да с тех пор стал словно глух ко всем насмешкам. Как и сам Олег.

Правда, сказывали, что горазд чужеземец стрелы в цель класть, да только, кто этого своими глазами не видел, с трудом верил, что он и лук-то поднимет. А еще будто бы он со священной хванской земли приехал. Но и о том никто прямо не говорил.

Словом, слухи о нем ходили, а правду разве что воевода знал.

А вскоре отправился воеводин побратим на Лысую гору за ветками ясеня для лука. До этого всё деревья приглядывал, изучал, будто шептался с ними. Говаривали, что у него-то на родине другие деревья росли; вот, видно, ничего в округе не подобрал, так на Лысую гору и отправился. Ох уж и шептались тогда. За время войны отвыкли люди на ту сторону ходить, а этот по недомыслию пошел. И ничего себе – вернулся цел-невредим. А тут и старая Велена туда же за хворостом отправилась. Все решили: умом слаба стала. Неужто ей мало в соседнем лесу хвороста того? Куда понесло? А она, видно, там с чужеземцем и встретилась.

Сказывали, будто шли они через мост и беседовали. Чужеземец вязанку хвороста нес да ветки свои вполовину себя ростом. И чудное дело: улыбалась старая Велена, хотя до того все думали, что к праотцам вот-вот отойдет. Осиротела она после похода на кваров: последний сын не вернулся. Радимир уж не знал, как в глаза ей смотреть. Он и воинов из молодых пытался к ней приставить, чтобы и в хозяйстве помочь, да и человек все ж живой в доме. Но она и слышать не хотела. «Ничего мне не нужно, – говорит. – Это молодым много надо. А мне, старухе, все хорошо».

Да говаривали, Олег как хворост донес, так и задержался. Дров наколоть, крышу подлатать. А Велена вдруг сказала, что он ей сына напоминает. Она уж несколько лет как слаба глазами была, да после смерти сына, верно, еще и рассудком ослабела. Ну, разве был похож ее смешливый Вадим на молчаливого Олега? Ни повадкой, ни статью не похож. Но никто переубеждать упрямую старость не стал. И, странное дело, нелюдимый Олег так у нее и остался. И будто помолодела Велена.

 
Книжный рассвет засверкал в водах бурной реки,
Книжный герой обессиленно наземь осел,
Книжная скорбь разлилась с чьей-то легкой руки.
В книжной груди уголек надежды истлел.
 
 
Книжный закат уведет долгий день за собой,
Книжное небо раскрасится россыпью звезд,
Но книжная верность вновь вступит в невидимый бой,
Книжную подлость тесня за тысячи верст.
 

Глава 7

К моему удивлению, мы не пошли через центральную часть Свири, хотя это и был самый короткий путь. Выйдя за ворота, мой спутник почти сразу свернул налево. Я молча шла за ним, стараясь не отставать. Прохожие не просто косились в нашу сторону – нас открыто рассматривали, будто мы были диковинными зверушками в зоопарке. То тут, то там слышался шепоток. Моего провожатого это, казалось, совсем не беспокоило, а вот меня в который раз заставило задуматься: да что же это такое?

Повороты следовали один за другим, словно меня всерьез решили запутать. На миг мне стало страшно, но страх сразу отступил. Радимир доверяет ему. Не зря же он это делает, правда?

Я украдкой бросала взгляды на человека, шедшего рядом, изо всех сил стараясь вспомнить написанные некогда строчки. Ведь было же все! Я знала его, как… как Радимира, Всемилу, Добронегу, как старого Улеба. Я его знала! Вот только знание это было словно подернуто дымкой. Будто из написанного текста вырвали страницы, и теперь ты не можешь вспомнить, о чем там шла речь.

Я знала об этом человеке только то, что услышала уже здесь. Радимир привез его с собой год назад, вернувшись из двухлетнего похода на кваров. Говорили, что он спас Радимиру жизнь. И это было правдой, хотя многие не верили. Я же точно знала, что что-то страшное случилось тогда вдали от Свири, на чужой земле. И то, что я не могла это вспомнить, доводило меня до бешенства. Я понимала, что Радимир об этом не расскажет. Да и, признаться, не решилась бы спросить.

В висках застучало. Я еще раз посмотрела на своего спутника и снова увидела рядом с собой обычного мальчишку. И больше ничего.

В Свири его звали Олегом. Так Радимир переиначил непривычное чужеземное имя Альгидрас. «Аль-гид-рас». Я повторила имя про себя, пытаясь вызвать хоть какие-то ассоциации. Я не знала, почему это было так важно. Возможно, потому, что окутавшая его тайна не вписывалась в общую картину. А может быть, мне просто хотелось… Хотелось чего? Добиться ответа? Узнать правду? В голову пришла бредовая мысль, что он может как-то объяснить происходящее. Ну не зря же воевода отзывался о нем чуть ли не с благоговением.

Я вспомнила слова Улеба о том, что именно Олег вытащил меня из воды. Чем не тема для начала беседы? Но почему-то обратиться к нему оказалось не так просто. У меня пересохло в горле, и мне пришлось откашляться. Идея была не самой удачной – кашель, вроде бы отпустивший меня в последние дни, решил напомнить о себе. Закашлявшись, я остановилась. Он тоже остановился, бросил на меня быстрый взгляд и тут же отвернулся. Словно смотреть на меня ему было… неприятно. В чем дело, в конце концов? Откашлявшись, я нервно заправила прядь за ухо и выдала:

– Улеб сказал, что это ты меня спас.

Он обернулся медленно, будто нехотя, и посмотрел на меня безо всякого выражения, ожидая продолжения. Я даже смутилась. Впрочем, быстро вспомнила, что передо мной всего лишь мальчишка и смущаться тут нечего, поэтому решительно добавила:

– Спасибо.

В первое мгновение никакой реакции не последовало, и я даже успела подумать, что, возможно, он плохо понимает, ведь местная речь ему чужая, но он чуть пожал плечами и ответил:

– Как иначе?

То есть вот так вот? Не «не за что», не «на здоровье», не «ты нас напугала». «Как иначе?»

– Как я поняла, прыгать за борт тебя никто силой не заставлял, так что могло бы быть и иначе, – передразнила я, растягивая гласные, как это делал он.

Он снова пожал плечами:

– Это ради Радима.

Слух снова резанула непривычная мелодика речи. «Ради Радима»? Интересно, вежливость в этом мире еще не вошла в обиход? Или просто мне так повезло? Я не привыкла, чтобы на мои попытки быть милой отвечали вот так. Но достойный ответ с ходу не придумался, поэтому я просто пошла дальше. Он снова поравнялся со мной, не добавив больше ни слова. Почему такое странное отношение ко Всемиле? Так сложно поддержать разговор? Подспудно жгла мысль, что, возможно, он вообще мало разговаривает из-за языкового барьера. Может, он все же плохо понимает? Вытерпев ровно двадцать шагов, я предприняла еще одну попытку:

– А что ж ты навестить за столько дней ни разу не зашел? Ради Радима…

Окончание фразы прозвучало более язвительно, чем мне хотелось бы, но в меня словно что-то вселилось. Мне вдруг захотелось вывести его из себя. Ну же! Пусть, как все эти люди на улицах, скажет, что думает. Пусть скажет, как Злата.

Он резко остановился и повернулся ко мне. Несколько секунд просто меня разглядывал. Спокойно, отстраненно. А потом в его взгляде что-то промелькнуло, но так мимолетно, что я не успела понять, что это. Меня будто окатило ледяной водой – в голову пришла сумасшедшая мысль, что он все знает. Умом я понимала, что это чистой воды бред и такое невозможно, но, с другой стороны, мое появление здесь выглядело еще большим бредом. Почему бы этому человеку не заметить, что я не Всемила? Он ведь явно не был ослеплен любовью и вряд ли так уж переживал по поводу пропажи Всемилы. Разве что… «ради Радима».

Я, затаив дыхание, ждала его ответа. А он… опять пожал плечами и отвернулся, и я успела лишь заметить, как он едва заметно поморщился. Морщинки на переносице убавили от его возраста еще лет пять, и я сразу успокоилась. Напридумывала невесть чего. Мальчишка. А все слухи вокруг него – полная ерунда. К нему просто привязался воевода. Вот и вся его сила и загадочность.

Очередной поворот вывел нас к высокой бревенчатой стене, и я поняла, что мы вышли к периметру города. Зеваки перестали попадаться, а значит, шепотки и усмешки мне пока не грозили. Впрочем, вряд ли он выбрал этот путь, желая оградить меня от любопытства местных. Мне все больше казалось, что он вообще вряд ли помнит, кого и куда ведет, – вон даже ни разу не проверил, не отстала ли я. Вот тебе и провожатый.

У очередного лаза во внутреннюю часть стены нам встретился часовой. Вероятно, с момента исчезновения Всемилы посты усилили.

Часовой поздоровался с Альгидрасом, бросил на меня любопытный взгляд, но ничего не сказал, а я скользнула взглядом по стене. Стена была двойной, сложенной из толстых бревен, в три человеческих роста в высоту. На небольшом расстоянии друг от друга возвышались смотровые башни, на каждой из которых стояло по воину.

Внезапно я увидела главные ворота, выходившие на берег Стремны, и невольно сбавила шаг. Из-за сужения реки течение здесь было настолько сильным, что волны грохотали о прибрежные камни. За воротами виднелась большая ровная площадка, поросшая травой. Я знала, что левее этого места есть искусственный спуск к воде: часть крутого берега была когда-то срезана. А справа покачивался на ветру подвесной мост. Толстые канаты, крепившиеся к деревянным столбам, вкопанным в землю, гладкие доски, вытертые десятками ног… Я остановилась. По этому самому мосту два месяца назад бежала Всемила, чтобы уже никогда не вернуться домой.

Меня вдруг потянуло туда. Ведь не просто же так я оказалась на месте этой несчастной девушки? Возможно, если я увижу место ее гибели или хотя бы просто взойду на мост, что-то прояснится? Стоило бросить взгляд на противоположный берег, на чернеющий лес с редкими просветами протоптанных дорожек, как по моей спине пробежал холодок.

Эта территория считалась княжеской, но, по сути дела, заросший густым лесом остров, века назад отколовшийся от Большой земли, был ничьим. Стремна, несшая свои спокойные воды в море из глубины земель, добираясь до Свири, превращалась в бурную реку, потому что сменявшие равнину холмы заканчивались настоящим горным кряжем, круто обрывающимся в море и сужающим русло реки. Кряж подпирал реку, заставляя ее нестись все быстрее, и нужно было быть лихим мореходом, чтобы справиться с бурными водами, входя в устье Стремны. Когда море и Стремна касались друг друга в половодье, течение за кряжем слегка ослабевало, большую же часть времени их разделяли каменные пороги да Лысая гора, тоже подпиравшая Стремну и, подобно кряжу, снова разгонявшая волны. Со свирским берегом она издавна соединялась мостом. Искусные мореходы заходили в Стремну с моря, борясь с течением и обходя коварные пороги. Но если кормчий был духом слаб, то он приставал с моря к Лысой горе. Вот для того и был нужен мост. На ту сторону Стремны уже несколько лет не ходили в одиночку. До тех пор, пока Радим не вернулся из своего похода. Потом почти год все было спокойно, и жители Свири и деревень, чей покой охраняли свирцы, потихоньку стали ходить на тот берег. Лысая гора, как ее называли в народе, то ли за место шабаша ведьм в старину, то ли за большую прогалину в самой гуще леса, была богата ягодами да грибами. Кто-то, наверное, ходил туда пощекотать нервы, кто-то уединиться… как Всемила.

Шагнув в сторону ворот, я тут же почувствовала чью-то хватку на запястье. Я вздрогнула, потому что за эти минуты успела позабыть о спутнике, и с удивлением оглянулась на Радимова побратима. Взгляд Альгидраса не выражал ни гнева, ни презрения, ни нетерпения – ничего.

– Я ненадолго, – проговорила я, напряженно глядя на него. – Мне нужно просто посмотреть.

– Радим велел довести тебя до дома, – голос тоже был равнодушным.

– Я ненадолго, – повторила я.

– Нет, – просто ответил он.

Я не привыкла, чтобы мне указывали, что делать, а что – нет, тем более бесило, что указывать взялся незнакомый мальчишка. Кем он себя возомнил? Всего лишь провожатый, приставленный братом Всемилы. Я дернула рукой в попытке вырваться. Он покачнулся, но пальцы не разжал.

– Пусти!

– Нет.

– Я все расскажу Радиму! – прошипела я, прекрасно зная, что ничего не расскажу. Я же не ребенок – жаловаться.

Он неожиданно усмехнулся и на миг опустил взгляд, а потом негромко произнес:

– Ты идешь домой, – на этот раз в его голосе прозвучало веселье. Только какое-то недоброе.

– Я что, пленница? – требовательно спросила я, даже не пытаясь скрыть злость в голосе.

Он пожал плечами:

– Это уж как воевода решит.

Я начала понимать, что этот паршивец не шутит, но просто так отступиться уже не могла.

– А ты мне теперь кто? Нянька?

Альгидрас несколько секунд молча на меня смотрел, а потом спокойно повторил:

– Ты идешь домой.

Я едва не топнула ногой от досады. Его пальцы впились в мое запястье мертвой хваткой, а сам он явно был настроен довести меня до дома Добронеги. Наверное, в ту минуту все и завертелось. Я поняла, что ненавижу эту ситуацию, ненавижу этот город, ненавижу этих людей. А больше всего – вот этого…

Резко развернувшись, я направилась вдоль забора. Альгидрас выпустил мое запястье и, убедившись, что я не собираюсь больше за ворота, молча последовал за мной. Я шагала по утоптанной тропинке и мысленно ругала его на чем свет стоит. Какого черта он не дал мне выйти? Мог бы сходить со мной, в конце концов. Это заняло бы пару минут. А теперь я чувствовала себя узницей замка Иф. С цербером за плечом.

Я продолжала негодовать, когда на моем пути выросла бревенчатая стена. Завертев головой, я убедилась, что впереди, справа и слева от меня тянулись ровные ряды бревен. Я оказалась в тупике. Иррациональный страх, похожий на приступ клаустрофобии, заставил сердце заколотиться. Я резко развернулась на сто восемьдесят градусов. Шагах в двадцати от меня стоял Альгидрас, спокойно потирая плечо и глядя куда-то в сторону. Я двинулась к нему, ожидая усмешки. Ну естественно, дура, не заметившая, что идет по коридору из бревенчатых стен. Однако мой спутник спокойно указал в сторону:

– Нам туда.

И в эту минуту я разозлилась на него еще больше.

Дальнейший путь до дома Добронеги прошел в полном молчании. Я злилась, Альгидрас не проявлял никаких эмоций. Теперь он шел справа от меня, на шаг позади. Меня не отпускала навязчивая мысль: добиться от него хоть какой-то реакции – злости, раздражения… Хоть чего-нибудь! Я хотела знать, что думает он сам. Добронега, Радимир, Улеб окутали меня коконом заботы и понимания. Но ведь была Злата, бросившая в лицо обвинения, были шепотки и откровенно злые слова чужих людей, был оценивающий взгляд прыщавого стражника и настороженность воинов Радимира. И только от этого… никакой реакции не было, кроме мимолетной усмешки, впрочем, исчезнувшей так быстро, что я не была уверена, не примерещилось ли мне. Но ведь должно же быть что-то! Взять хотя бы тот факт, что он не зашел проведать сестру побратима. Насколько я могла судить, такое родство здесь считалось едва ли не сильнее кровного.

Я попыталась незаметно взглянуть на спутника. Для этого пришлось чуть сбавить шаг, но стоило мне это сделать, как он в точности повторил мой маневр, и мне пришлось обернуться. Несколько секунд я смотрела в это ничего не выражающее лицо, а потом отвернулась и пошла дальше. Без толку! За оставшуюся часть пути он подал голос два раза. «Налево», «здесь канава». Причем на втором замечании я споткнулась, но ожидаемой поддержки не почувствовала. И хотя равновесия не потеряла, но обиделась всерьез.

Двор Добронеги вырос за очередным поворотом. Я шагнула к калитке в больших дубовых воротах. Этим путем входить во двор мне еще не доводилось. Обычно я пользовалась задней калиткой, выходившей к огородам и небольшому ручью. У парадного входа делать мне было, в общем-то, нечего. Незапертая калитка тихонько скрипнула, впуская нас в прохладную сень двора. Росший у забора клен перекинул сюда свои ветки, укрывая от солнца, стоявшего в этот час высоко.

Я вдохнула полной грудью запахи, уже ставшие знакомыми, и повернулась поблагодарить своего «милого» провожатого.

Все случилось в доли секунды: большая серая тень метнулась в мою сторону, короткий рык пронесся по двору, отдаваясь эхом от высокого забора. Я инстинктивно шарахнулась в сторону, уже понимая, что не успею, – огромный пес по кличке Серый летел на меня, оскалив пасть.

– Серый, место! – крик Альгидраса показался неправдоподобно звонким, а сам он метнулся псу наперерез, оттолкнув меня локтем.

Я больно ударилась затылком о стену, сползла на землю и, тут же вскочив, покачнулась от накатившей тошноты. Серый скулил у ног Альгидраса, неловко прижимавшего к себе правую руку. Вся его рука от локтя до запястья была залита кровью. Я невольно вскрикнула, и Серый вновь ощетинился.

– Вдоль забора, – сквозь зубы проговорил Альгидрас. – До дуба он не достает.

Я послушно пошла вдоль забора, сопровождаемая рычанием Серого и полным злобы собачьим взглядом, и вдруг совершенно ясно поняла, почему никогда не ходила этим путем: каждое мое появление во дворе сопровождалось рыком. Серый был привязан в углу двора, рядом с воротами. В его распоряжении был довольно большой участок с будкой, долбленой миской и здоровенным поленом, большей частью изгрызенным. Внушительная цепь крепилась к забору кованой скобой. Когда нужно было впустить во двор посторонних, закуток Серого запирали массивной перегородкой. Свирские псы были настолько огромными и злобными, что Добронега запросто оставляла двор открытым, понимая, что мимо незапертого Серого ни один чужак не пройдет. К несчастью для нас с Альгидрасом, я для Серого была как раз чужаком.