Текст книги "Спасение Анны"

Спасение Анны
Никита Белугин

© Никита Белугин, 2023

ISBN 978-5-0060-9775-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

Ане двадцать три года, но по развитию своему она не уступит большинству взрослых женщин. Она только что окончила ВУЗ и её взяли на денежную работу близкой её специальности. Живёт она в Петербурге, встречается с молодым и тоже перспективным человеком. Словом, в двадцать три она добилась почти всего, к чему стремилась, оставались только мелочи, такие как наживание и накопление средств, а также бракосочетание и вынашивание детей с их последующим воспитанием. И ведь казалось бы, так всё тупо и просто, но какие же лбы должны быть у людей высокие, чтобы устроить так всё тупо и просто! Ведь это смешно, но это так.

Другое дело Анин товарищ, Максимка, который остался жить в деревне с своими родителями. Аня по возможности старалась укрывать сей факт в Петербурге, что она родом даже не из города, а из жалкой деревни, и если её спрашивал кто, то она, как бы положив средний палец на указательный, отвечала самым сухим тоном, и называла столицу области, в которой находилась её деревня; то есть в случае, если бы ей даже и пришлось потом уточнять конкретный адрес, то она с лёгкостью отделалась бы от стыда простой причиной, дескать чтобы не мучить уточнениями вопросителя, простодушно назвала всем известный в Росси город, и всё.

В деревнях, вообще говоря, живут самые лучшие люди во всех странах Мира. А уж те, которые переезжают в столицы – это люди оценившие самих себя по достоинству. Максим, друг Ани, был парень скромный, как и сама Аня. Сложно сказать, любил ли Максим Аню, скорее они были просто друзья, но учитывая, что дружбы между разными полами быть не может, то наверно любил; хотя они не держались даже за руки во всю долгую их дружбу до шестнадцати лет. Но даже если и допустить, что Максим не был в неё влюблён мужской любовью, то по крайней мере она была для него главным человеком из всех, кого он знал.

По уезду Ани Максим не впал в тоску и грусть, что может показаться удивительным, а спасало его не покидающее его ощущение, что Аня будто и не уехала вовсе, будто уехала не надолго, ведь в его душе было столько воспоминаний о ней, что их вполне хватило не только на первые дни разлуки, а и на ближайшие годы. Но время шло, Аня писала и звонила не только Максиму, но и его родителям, потому что она для них тоже была как родная; да и родители самой Ани, встречаясь с Максимом, передавали ему порой что-нибудь о ней новое.

Анна приезжала домой примерно раз в год, иногда два. Всякий раз они болтали, встречаясь с Максимом, как и прежде. Максиму было очевидно, что это по-прежнему та же Аня, и не какая она не «городская» теперь, как отозвалась брезгливо о ней его мать. Изменения в ней были пожалуй только чисто внешние, она стала краситься, – по деревенским меркам слишком уж вычурно, так что накрасься она таким же манером, живя здесь, в деревне, то её посчитали бы все не иначе, как за шлюху. Но Аня таковой не была, и по секрету скажем, оставалась девицей в свои двадцать три года, – уж каких ухаживаний не видав за годы учёбы и жизни в столице, и в каких экстремальных ситуациях не побывав.

Но однажды Аня приехала так же в гости, будучи уже постарше двадцати трёх, не девственницей… Максим заметил кольцо у неё на пальце; он конечно слышал слухи о её свадьбе, но как-то всё отмахивался от них, в тайне души надеясь на какое-то чудо, на какую-то сказку, в которую верил и он и она тоже, когда были маленькие; сама же Аня – в разговорах с ним или во время встреч в её посещения на каникулах – не затрагивала эту тему почти что вовсе, чутко замечая, что Максиму она неприятна. Приехав теперь, с кольцом, Аня, повстречавшись с Максимом, была весела и не могла понять, отчего Максим так неразговорчив и уныл. А уехав домой, в ближайший год стала слышать от земляков, с которыми созванивалась, что Максим де как-то испортился: стал пить, занимать и тунеядничать.

Максим, к слову, не имел даже среднего образования, хотя парень был далеко не среднего ума и в школе учился на одни четвёрки с пятёрками; он тоже отправился учиться, как и Аня, по окончании школы, – только он после девятого, а не после одиннадцатого, как она, – и поступил он не в институт, а в ПТУ в соседнем городе, пятьдесят километров от деревни (не в столичном городе региона, кой представляла своей родиной Анна и который находился за все двести пятьдесят от их деревни). Проучившись меньше года, Максим вернулся домой с коричневым заживающим фингалом под глазом… Перед родителями он объяснился, что среда училища и съёмной однокомнатной квартиры, в которой он жил по соседству с несколькими такими же студентами, ему чужда, и что он лучше будет помогать им, родителям, физической силой, чем получит образование, устроится работать и будет присылать им деньги. Родители «на этот его выкидон» встали в позу, но безуспешно, – на их уговоры, отправиться в будущий год в иное училище, он наотрез отказался. Так-таки он и победил их, не смотря на долгие ещё упрёки в свой адрес с их стороны: дескать он лентяй, тупица, – а отец даже раз сказал, что он трус, потому что ему набили морду, а он сбежал.

У Максима появились новые друзья помимо Ани, впрочем все те ребята, которых он и она знали с детства и которых они всегда обоюдно брезговали и считали плохими людьми. Максим и сейчас считал их дураками, но как-то сроднился с ними на почве безделья, найдя в них компанию. И как-то так получилось, что эта компания, состоящая из нескольких человек, с которыми он поочерёдно выпивал или просто проводил время, отчуждила его от его подруги Ани; так что в последующие замужние годы Анны, когда она приезжала на Родину, то тоже постепенно перестала общаться с Максимом, хотя никаких ссор между ними не было. Было в их умах схожее представление, какие-то домыслы, что вот де он/она может про друг друга думать – думать нечто нехорошее. Дошло даже до того, что в последний раз при встрече – с большого расстояния, но всё же – они не поздоровались; и оба в тот момент поняли, что так им будет легче – быть чужими.

2

Но время – удивительная штука! И если Бога нет, по мнению атеистов, то уж Время есть, и порой кажется, настолько оно мудро в своём терпении и настолько умно в своей справедливости, что наверно любому атеисту должно быть заметно иное чудо его, не больше-не меньше, ну или по крайней мере такой поворот дел, который никто бы – не то что из теистов, а и из верующих – не ожидает увидеть. Эта глава описывает момент, когда нашим героям, Ане и Максиму, по тридцать лет.

Нет, Максим не разбогател, а Аня не переехала в деревню и не ушла в монастырь. Но перемены в их жизнях случились. Мы кстати не описали Аню – она стоит описания. Уж те, кто знаком с жизнью Петербурга, наверно обратил внимание как часто в нём встречается это женское имя – Анна. И наверно обратил внимание краевед Петербурга, насколько Ани эти красивы и главное умны. Да, кто-нибудь из другой страны не заметит в этих Анях ничего особенного, но мы, жители России, знаем, что Петербург – наша культурная столица, – и не потому что она таковой считается, а потому что это даже нечто большее, чем официальное признание её таковой. Петербург подобен магниту, который тянет со всей страны к себе людей умных, людей талантливых – это не Москва, в которую стремятся алчные и тщеславные – нет.

Аня – блондинка (как и можно было догадаться), у неё большие глаза, высокий лоб и т. д. Но внешность это лишь отождествление внутренности, то есть ума и сердца; Аня, не смотря на свой великолепный успех в делах мирских, то есть в делах науки, делах выживания, делах семейных, и вообще в общественных делах, слушала почему-то такие унылые песни, что мы с читателем таких и не слыхивали, потому что настолько они унылы и плачевны, что даже до неприличия, то есть на радио такую песню не включат ни в жизнь, не смотря на выдающийся талант исполнительниц (она слушала женские песни). Это мы к тому, что истинно благородный человек никогда не бывает весел и прост наедине с собой, ибо совесть в нём не спит ни ночью, ни днём – совесть как о себе самом, так и о жизни вокруг.

Но жизнь-то «вокруг» и зацепила Аню в свой моховик, – Максима не зацепила и он спрыгнул с него, – и вот тут кстати возникает некоторое противоречие, кто из них смелей: Аня, которая нашла в себе силы терпеть угнетение чувств своих в большом бессердечном городе, или Максим, который не вынес даже провинции? Естественно у этого вопроса и два ответа…

Максим, как человек необразованный, с потерянной мечтой, но повзрослевший, женился. Аня же, как девушка умная и талантливая, и выше той среды, в которой очутилась, совершенно разочаровалась в своей жизни; обстоятельства её семейной жизни грозили разводом.

Не вдаваясь в подробности любовных отношений обоих из героев, опишем одни незначительный случай, касающийся их обоих, который и приведёт к общему знаменателю сию поучительную историю.

Дело в том, что подруг у Ани не было. Нет, были конечно прожжёные питерские знакомые, её ровесницы, и которые считались подругами, но подруги эти, подобно друзьям собутыльникам в деревне у Максима, тянули её к недоброму. Не то, что бы подруги эти толкали её на какое-нибудь преступление, но, скажем, стыдили её за излишнюю чувствительность и учили быть более легкомысленной, чего Аня, при всех усилиях, не могла достичь в той мере, в которой достигли они. Таким образом она охладела и к ним, к этим подругам, и у неё остался один только муж и чадо в неразумном пока возрасте.

Одиночество напало на Анну. По каким-то причинам она часто ссорилась с успешным своим мужем; ребёнка она конечно любила, но любила как бы по необходимости, не потому что он был её ребёнок, а потому что сердце у неё было доброе. Может быть в тайне души своей она догадывалась и осознавала – ведь всё происходящее по-сути и не зависит от неё, по-сути она только исполняет обязанности, которые в юности ей казались такими желаемыми, такими светящимися как звезда, а теперь она устала…

Чтобы «отдохнуть», она совершила внеочередную поездку к родителям. Отец тяжело захворал; в предыдущие визиты он мог передвигаться с палочкой, не вставая на одну ногу, а теперь он вовсе лежал сутками напролёт, – у него случился микроинсульт и одна часть тела его постепенно отказывала в деятельности. Разумеется это не способствовало поднятию духа Ани, ведь отца она любила чуть не больше матери, – да и было за что: отец её советской закалки, человек высоких правил и дел, – и Ане жалко было его даже не как отца, а как «общечеловека», как человека правильного в обществе – пусть в семействе он и не всегда был идеален; словом, она его натурально уважала, – а есть это любовь, только умственная, а не сердечная.

И вот ещё новость, Максим соизволил поздороваться. Он был не один – с женой и с ребёнком. Аня кивнула в ответ, но останавливаться не стала, – при этом брезгливо оценив его жену; жена его была не дурна, но, очень уж проста, то есть и не красавица, и не уродина, по лицу не скажешь что дура и умным это лицо ни за что не назвать. Аня же ценила Максима чуть может только меньше, чем Максим Аню, и в уме Аня помыслила: «И такой ли ты достоин?»

*

Зажигал ли кто-нибудь из читателей когда-нибудь кусочек кремния? Для тех, кто не зажигал, опишем: кремний, при поднесении к нему огня, сперва никак не реагирует, но через несколько секунд он начинает краснеть, – и вот вы убираете огонь, а кремний, вместо того, чтобы «логически» начать остывать, краснеет и раскалятся ещё больше, и стоит вам стукнуть его обо что-то твёрдое, то он взорвётся, при этом выбрасывая множество искр.

Анна по-прежнему стыдилась своего отчего жилья, отчасти поэтому и приехала сюда снова одна, без мужа. Муж вообще ниразу не был в её деревне, хотя усиленно порывался; причина впрочем была и чисто прагматичная, не пускать мужа в родительский дом – в доме негде было спать ему, был только маленький закуток, в котором росла Аня, да и стыдно ей было родителей, если даже предположить, что они выставили бы её детскую кровать и улеглись бы с ним на пол, постеля матрацы. Ну и как мы сказали, они постоянно ссорились, и поехала она именно по той причине, чтобы «разрядиться».

Непонятное ощущение проникло в Анну при встрече с Максимом, – было ли это ощущение приятным или напротив, суть была не в том, но только она поняла, что что-то с ней случилось. Она впрочем забыла через пять минут об этом ощущении, когда дошла до своей тётки Любы, а та уж не дала ей соскучиться, полезла целоваться и прижимать к своему толстому мягкому телу… Но вечером Аня, когда наконец осталась одна, когда решила отвлечся от впечатлений в гостях и от ещё более въевшихся впечатлений петербургской жизни и работы, случайно задумалась о той встрече с Максимом и его женщиной.

Она сравнивала Максима, какой он сейчас и каким он был в детстве, немудрёную мысль проговорил её язык: «Как он возмужал, совсем не такой теперь». Ум её был перевозбуждён от встреч и впечатлений за день, поэтому думать она и не думала почти, а больше созерцала картинки из воспоминаний, которые так явно представали в памяти. Картинки были всё одни приятные – да и не было картинок неприятных в их с Максимом прошлом, – ниразу он не оскорбил её и она ниразу не сделала ему подлости. Это был рай, настоящий рай детства. «Да, Мир хуже, чем он мог быть бы…» – философски отвлечённо подумала Аня, – «Если б детство не кончалось, если б родители вечно содержали нас…»

С этим последним словом «содержали нас» в ней возникло неприятное чувство и райские впечатления её оборвались. Она, естественно, попыталась как бы отнекаться от этого слова, чтобы вернуться в ту негу, но ничего не вышло. Будто кто-то сильный сжал её в своём кулаке, будто Петербург с своими невероятными мощностя́ми окунул её в свои холодные законы. И это слово «содержали» открыло ей неприятную, очень неприятную истину. «Да разве б было всё то несчастье – и у него, и у меня – если б я не уехала!» – как бы прозвенела эта фраза в уме её. Нет, она не проговорила её, и никто не проговорил это в уме её, но понятие об этом восстало в ней; сердце её забилось часто. Она захотела было пустить слезу, но слеза не потекла, – вернее потекла, но такая искусственная, что Аня не почувствовала облегчения после неё, а почувствовала лишь больший смрад в душе, чем до слезы.

Заснуть в этот вечер долго не могла Аня, ей казалось, что завтра она, как и прежде, в былые годы, пойдёт и скажет «Максимке» всё что она поняла сейчас. А поняла она много, одним махом поняла. Ей в раз показалось, что так же одним махом можно и исправить все допущенные ранее ошибки – стоит только объясниться! Оставалось только устранить данность о том, что Максим женат и что пойти «объясниться» будет выглядеть ненормально и дерзко. «Но это пустяки» – мыслило сердце её, – «Максим умный, Максим добрый, он всё поймёт, ведь он же…» И тут Аню добила окончательно то понимание, которое она начала развивать.

И поняла она, что Максим любил её, хоть и не приставал к ней, что Максим уважал её, хоть она и не была успешной тогда, как сейчас, и что она была Максиму лучшим и почти единственным другом, и что Максим страдал по её уезду, и что Максим наверно из-за неё спился потом, и что Максим женился на первой попавшейся, потому что ему всё равно стало.

3

На следующее утро Анна проснулась как обычно, первою мыслью удивившись, что вокруг не шикарные стены петербургской квартиры, а подзабытые белёные стены детской своей комнаты. Вторая мысль была серьёзней первой, память ей напомнила вчерашнее… Любви к Максиму с утра она не чувствовала как вчера, но ум её был благородней сердца и поэтому тут же как бы приказал всему своему существу не думать ни о чём, кроме как об этом. Главною мыслью её ещё со вчера было назначить встречу Максиму – а там будь что будет.

Родители её отметили для себя, что «Анька» их за завтраком была сосредоточенная, «сама в себе». Так и было, Анна скупо пообщавшись, без аппетита съев приготовленное и не доев немного, одевшись (потому что на дворе стояла зима), отправилась – отправилась смело, с женской смелостью – к дому Максима.

Мы не сказали, – потому что не было возможности и места чтобы сказать, – что за Аней ухаживала чуть не вся молодая мужеская часть деревни, – девушка она была видная, это мы сказали. И вот, по дороге к Максимовому дому к ней пристал её ровесник Юрка. Юрка к своим годам облысел ужасно, остались волосы у него, из всей макушки, только несколько волосинок на лбу. Юрка парень весёлый и язык у него подвешеный, он пристал к Ане показать ей вышку, недавно установленную у них в деревне, и на которую он устроился по-блату работать. Аня – девушка от рождения кроткая, не в силах отказать своему земляку, согласилась и они отправились на вышку.

Юрка был в не себя от радости, он всё лепетал пустую дичь, пытаясь подшучивать между излагаемыми всякими второстепенными фактами из жизни деревни. Аня не была с ним холодна, скорее что-то внутри даже подталкивало её к этой экскурсии на вышку.

Она была приятно удивлена, когда, пройдя через уйму остановок в загороженной территории вышки с знакомыми и коллегами Юрки, они наконец стали взбираться наверх по винтовой лестнице.

– У нас тут не Париж – клял бы его Господь, – но винтовой лестницы на вышках ты и в столице не найдёшь! – самодовольно коментировал экскурсию Юрка.

Аня улыбалась. Ей дивно было видеть свою деревню, свои дома, свои поляны с такой высоты; ей казалось удивительным наблюдать это даже с первых пролётов лестниц, и чем выше они поднимались, тем восторг всё ярче подступал к её сердцу, не смотря на соседствующую в нём грусть и заботу. Когда они поднялись минут через пятнадцать до самой верхушки и расположились к созерцанию маленького клочка застройки и бескрайней тайги, Юрка стоял, глядя в Анны глаза, растянувшись в длинной улыбке. Тщетно он надеялся, что она его поцелует в знак благодарности, – бесстыже надеялся, ведь сам он, между прочим, был тоже женат.

Поцелуя не состоялось – и даже в щёчку – и Юрка, всё с той же длинной улыбкой и всё с тем же лысым лбом без шапки, проводил «столичную барышню» на выход. Они попрощались, Анна впервые искренне сказала «пока» этому человеку, хотя всю свою жизнь как-то побаивалась его и избегала.

Вскоре она наконец добралась до дома, в котором теперь жил Максим со своей женой. Примерный адрес она знала, и когда шла, надеялась выяснить точный у соседей, но беседа с Юркой принесла свой плод, он знал этот адрес, так как являлся одним из дружков калдырей Максима и сообщил его Анне. Она позвонила, нажав кнопку, – вышла жена. Жена одета была весьма не по-домашнему, не в какие-то обноски, а вполне в приличные джинсы и свитер, – словом, видно было, что живут они не бедствуя, да и сам дом был в вполне приличном состоянии и даже грозился надстройками и пластмассовой обивкой. Жена – черноволосая девчонка, с убранными в хвостик этими чёрными волосами и с немного угреватым лицом – с недоброжелательным лицом вопросила – чего собственно над? Аня как-то потерялась, но спросила, как в детстве:

– А Максим дома?

– Нет его. – злобно ответила жена. – Не скоро придёт ещё.

– А-а-а… Понятно. – сказала Аня и хотела было пойти.

– А ты кто? – спросила черноволосая.

– Я? – удивилась как-то по-столичному, то есть высокомерно и немного усмехнувшись затем, – Я – Аня, Маклакова. (она назвала свою девичью фамилию)

Черноволосая жена нечто сообразила, что наверно фамилия должна сказать несколько большее, чем она сообразила, и она уже не так злобно, а даже кротко, ответила:

– Хорошо, я передам ему когда вернётся.

Аня тоже по-доброму улыбнулась в ответ и пошла восвояси, дорогой соображая, какую она сейчас выкинула штуку, сказав свою фамилию и не усомнившись в авторитете этой фамилии, – ей стало стыдно. А следом она поняла, что Максиму наверно до такой степени нет дела до неё, что вряд ли он разговаривал с своей женой о ней; впрочем тешило в ней надежду, что жена ответила кротко вконце именно потому, что догадалась о её личности и что может быть… может быть в Максиме осталось ещё что-то живое…

4

В это день Аня вернулась домой ни с чем, голова её была перевозбуждена, сомнения в душе боролись с верой, настоящий вихрь кружился в уме её, состоящий из того, что было до вчерашнего дня и того, что она поняла с новой точки зрения вчера. Хотелось ей зайти к Максиму позже, вечером, но сил на это не было, – сил духовных, а не физических. Она решила, превозмогая себя и свою деловую хватку не заканчивать начатое, а уступить этот вечер Максиму и пусть он как бы подготовится, узнав от жены о её посещении.

Ей приснился сон в эту ночь. Будто она на берегу моря, – на одном из морей, на берегах которых она бывала за эти прошедшие годы в отпусках, – она лежит и смотрит на раковину, выброшенную на песок берега. Солнце слепит оранжевым светом, но не жарит, так как стремится к закату. Ей приятно осознавать, что солнце не обжигает. Ей спокойно и немного одиноко. И ведь правда, на берегу никого нет, – не как, когда она отдыхала обычно, где народу было как муравьёв. Она не знает кто она, где она, – она знает только, что она дома, на Земле; и пусть она не доросла пока до полноценного понимания всего что ни есть, но она знает, что здесь ей хорошо и что она дома, – а там уж время покажет: если надо будет потрудиться, чтобы заработать на этот отдых, то она будет трудиться, если надо будет укрыться от дождя и холода, то она не будет роптать, – потому что кто ропщет на свой собственный дом?

«Кто ропщет на свой собственный дом?» – с этим вопросом она проснулась, несколько раз проговорив его про себя, и немало удивилась, поняв, что уже утро, хотя ей казалось, что сон длился не более пяти минут. Не проснувшейся доконца головой она задумалась о раковине, которую видела на песке. Глупая мысль мелькнула в уме её, что если раковину приложить к уху, то можно услышать море. Она с ненавистью отвергла её и задумалась о другом. Она ещё во сне как-то созерцала тень от ракушки; она представляла, что если Солнце вдруг начнёт палить, то как же мала эта тень, чтобы укрыться в ней от зноя, – и кто может в ней укрыться?! Эта мысль была чем-то заманчива для неё и в то же время так неудобна, так сумашедша… Ей мерещились какие-нибудь насекомые, для которых тень была бы достаточна для спасения от зноя, но тут же представлялось и невозможным даже для них, для таких маленьких существ, укрыться от жара, ведь воздух раскаляется всецело, так что в тени будет жарить чуть только менее…

Сегодня она хотела снова направиться к Максиму, только позднее. Погода сегодня на небе испортилась, было зябко, дул ветер, скупо посыпая снегом иногда. Ни следа почти не осталось в душе Анны той вчерашней веры, того порыва, – сегодня она чувствовала внутри тупую пустоту и злобу неизвестно на кого. Она впрочем снова стала пытаться победить в себе это малодушие, но малодушие сегодня стало гораздо сильнее; в голове её стали мелькать мысли – а не чудит ли она, а не слишком ли для такой взрослой женщины глупо уподобляться четырнадцатилетней девочке? Аня морщила брови на эти сомнения, но сомнения сменялись одно другим. Плюсом (то есть минусом) к этим сомнениям было ещё волнение о том, как она станет говорить с Максимом, как она «выговорит всю свою душу» – а выговорить ему, исповедаться перед ним, для неё было необходимо, от этого зависело всё теперь – и её судьба и судьба Максима, которого она сделала целью спасти…

Конечно, холодным умом, рассудив, она бы без труда сразу поняла, что спасти ей ничего не удастся, и воскресить прошлое невозможно. Но в душе её что-то такое проросло, что-то такое пробилось и оно не умело ещё ни мыслить, ни видеть, – Аня только чувствовала, что ей нужно изо всех сил, как утопающий, бороться любыми средствами. И вот по поводу любых средств душа её была в полнейшем смятении, она, попадая на эту точку, сразу пыталась избежать её. Ей как-то до сих пор верилось, что удастся «обойтись малой кровью», что не выйдет скандала или позора, и что по возможности хорошо было бы, когда исповедь её останется только между ней и Максимом.

Но даже если удалось бы сделать всё так, по-тихому, то что дальше? И вот это уже вопрос не менее мучительный, но его было ле́гче отложить, потому что он стоял вторым в очереди. Она понимала, что дальше, если бы Максим, вдруг, как в сказке, сказал ей, что и он тех же чувств что и она, то ей пришлось бы разводиться, решать проблему с ребёнком, решать проблему с местом жительства, с работой и проч. И всё-таки даже сейчас, при всей её влюблённости, она могла бы догадаться, что переезжать сюда в деревню ей не охота, что работа её вполне устраивает, – но с мужем бы она развелась легко, не смотря ни на скандал, ни на все проволочки. А представить, что она «взяла бы под крыло» деревенщину Максима, перевезя его к себе, ей тоже казалось нереальным и как бы стыдным.

Словом, положение её требовало хоть какого-то развития событий, потому что находиться теперь в бездействии было невыносимо. Бог ли помог ей, или просто случилась приятная неожиданность, – одно не исключает другого, – Максим сам, без приглашения, навестил свою подругу детства. Аня слишком не ожидала его визита, поэтому когда в окно кто-то постучал, она не обратила никакого внимания. Мать вышла открывать, в сенях послышался весёлый мужской голос, – Максим уважал Анину маму и всегда общался с ней как с родной. Открылась дверь, пар хлынул целой тучей в прихожую, – Аня сидела в этот момент так, что ей было видно вход и дверь из другой комнаты, – Максим тут же заметил её и с простодушной улыбкой кивнул.

– Привет… – пролепетала Аня, тут же как-то взглянув на себя со стороны и поняв, что одета она очень по-домашнему, что как-то совсем обезоруживало её…

Мечтая о встрече с Максимом, она представляла его каким-то другим… Сейчас же, в дом входил какой-то другой человек. Весь план в её голове рухнул как карточный домик; будь её воля, она бы убежала куда глаза глядят.

– Ну? Рассказывай! – весело обратился Максим с румянцем на щеках, раздевшись и пройдя. Одет он был в вязаную – ручной вязки – кофту и толстые чёрные зимние штаны с синтепоном. – Сонька сказала, что ты наведывалась в гости вчера? Ох я ей и вставил! Ну дура-дурой, – человек пришёл (да ещё какой человек), а она даже чаем не напоила, даже не пустила. Ну она, правда, сама раскаялась, она девка-то неплохая, ты уж её извини. Я ей про тебя в общих чертах рассказывал маленько, – она может струсила, что ты из Петербурга, обстановка-то у нас сама понимаешь…

Со стороны Ани последовали кроткие любезности о снисхождении на счёт жены Максима. Аня при этом боялась смотреть ему в глаза и всё больше отводила взгляд: в пол, в шкаф, на сервиз в шкафу, на ковёр на стене. Максим не придал этому значения, но заметил её волнение. Аня между прочим обратила внимание на его здоровый вид, – «вздор наверно, то что о нём говорили, что будто бы он алкоголик», подумала она. Здоровье его было иного рода, отличающееся от здоровья городских людей, – в лицах городских людей видно только то, что в питании они вольны к разнообразнейшим деликатесам, а в лице деревенского Максима была какая-то свежесть – и не только потому, что он вошёл с мороза, – щёки его были впалые, щетина была небритая, глаза блестящие и живые, – этот человек и подобные ему деревенские жители никогда не задумаются ни о диете, ни о спорт-зале, жизнь их в гармонии и всё в ней в меру – и питание, и труд.