Читать книгу "Как молоды мы были"

«Адвокатов не будет на Страшном суде…»

 
Адвокатов не будет на Страшном суде.
Отвечать самому перед Богом придется
за грехи, что рождались в мирской суете,
и за грязь, и за плесень земного колодца.
 
 
Здесь воистину ты покоришься судьбе,
со слезами смиренно попросишь прощенья,
когда все беззаветно открыто в тебе
и душа перед Богом стоит на коленях.
 
 
Ты один среди тысяч таких же людей.
Покаянье твое глубоко и безгласно.
Это главная Исповедь в жизни твоей,
и готовиться надобно к ней ежечасно.
 
 
Будет строг и прекрасен Божественный Суд.
Не дано нам уменьшить свои прегрешенья.
Никакие компьютеры нас не спасут.
Только вера и правда – дорога к спасенью.
 
 
Будет строг и участлив Всевышний судья.
Там не будет ни молний, ни грома раскатов.
А защита твоя – только совесть твоя.
И не будет на Страшном суде адвокатов.
 

«По всей России иконы плачут…»

 
По всей России иконы плачут…
Не знают люди, что это значит…
В жестоком мире – добро в опале.
В душе как будто цветы завяли.
Не увидать нам теперь вовек
ни чисто поле, ни чистый снег.
Неужто веру переиначат?
По всей России иконы плачут…
 
 
Вокруг болота да бездорожье.
Забыли нехристи слово Божье.
Птенцам, что выпали из гнезда,
остались холод да нищета.
Где казино – там ночные клубы.
Где дискотеки – там душегубы.
Повсюду ведьмы да черти пляшут.
А бесы прессы людей дурачат.
 
 
По всей России иконы плачут.
Молитв не слышно и песнопений.
И светлый гений толпой осмеян.
А на подмостках – дым да туман.
Опять фальшивки, опять обман.
Лишь колокольни в церквях и храмах
звучат, как прежде, без фонограммы.
В их грозном гуле наш путь означен,
по всей России иконы плачут…
 

«Была у предков с Небом связь…»

 
    Была у предков с Небом связь
    не на юру, не в тронном зале,
    когда они, перекрестясь,
    колоколам небес внимали.
 
 
Теперь
      хор ангелов молчит.
Коммуникации иные…
И даже спутники
      с орбит
вещают глупости земные.
 
 
    Теперь от праведных идей
    попса – надежная защита.
    Душа наушником прикрыта.
    Торчит веревка из ушей.
 
 
Веревка эта —
      как петля
на хрупкой óтроческой шее.
Уже никто не пожалеет
младой влюбленности поля.
 
 
    Сегодня истина – во мгле.
    Любая новость злобой пышет.
    И голос правды на земле
    почти никто уже не слышит.
 
 
Всех побеждает Вегас Лас.
Души мы лишены отныне.
Сегодня даже Божий глас —
глас вопиющего в пустыне.
 

Взрывают церковь Рождества Христова

 
Христа опять берут в незримый плен.
В душе пропащей – ничего святого…
Солдаты в касках. Сонный Вифлеем.
Взрывают церковь Рождества Христова.
 
 
Уже постройка древняя горит.
Пока что в дом Паломника попали.
А церковь и сегодня устоит…
О Боже! Сколько раз ее взрывали!
 
 
В тридцатые никто не уцелел.
Кто выжил – арестовывали снова…
Когда вели Владыку на расстрел, —
взрывали церковь Рождества Христова.
 
 
Настали новомодные века.
Христос сегодня – мюзикл модерновый.
Возводят храмы, а исподтишка
взрывают церковь Рождества Христова.
 
 
Отстаивать святые письмена
уже не получается на равных…
Объявлена последняя война
последним ослабевшим православным.
 
 
И вновь всемирный Ирод на посту.
На всё его подельники готовы.
Взрастили для подростков наркоту —
взорвали церковь Рождества Христова.
 
 
И всё тоскливей птичьи голоса.
Им не добраться до гнезда родного…
Когда сжигают мудрые леса —
взрывают церковь Рождества Христова.
 
 
Пришла пора безвременных могил.
Боевики к диверсиям готовы.
Пускай нашли в троллейбусе тротил, —
взрывали церковь Рождества Христова.
 
 
Мы ложью и тоской окружены.
Давно уж сокрушается Всевышний:
за дьявольскою музыкой страны
призывный глас архангела не слышен…
 
 
Умолк бесплотный хор на небеси.
Опошлили мы тайны мирозданья.
На паперти порушенной Руси
мы просим доброты – не подаянья.
 
 
Мы молим Всемогущего Творца
дать крепость духа нам и нашим детям,
спасти нас от корыстного тельца,
назначенного Главным на планете.
 
 
Господь нам всем отвел свои года,
и не дано нам жребия иного.
Я жил в эпоху грешную, когда
взрывали церковь Рождества Христова.
 

Храм на крови

 
Храмы в России – как Божьи знаменья.
Строились храмы на шрамах земли.
Молится Небу о нашем спасенье
Храм на крови. Храм на крови.
 
 
Принял Спаситель смертные муки.
Приняли муки предки мои,
Чтоб не томились в безвыходном круге
Дети Христовы, дети любви.
 
 
Воины, клятвы своей не нарушив,
Кровью своею Россию спасли.
Их имена, их спасенные души —
Вспыхнули звездами на небеси.
 
 
Силы небесные Русь окрестили.
Вновь свою святость миру яви!
Многострадальная наша Россия —
Это воистину Храм на крови.
 
 
Есть еще, есть неподкупные силы.
Вновь нас на подвиги благослови,
Многострадальная наша Россия —
Храм на крови. Храм на крови.
 

«Те беды, те дни, те огни не померкли…»

 
Те беды, те дни, те огни не померкли.
Могилы солдат – наши новые церкви.
 
 
Как будто высокие, строгие храмы,
встречаю в пути я большие курганы.
И низенький холмик у тихой речушки,
похожий на сруб деревенской церквушки…
 
 
Пусть чаще живым представляется случай
побыть в одиночестве ивой плакучей,
склониться от скорби, а не от угрозы,
роняя в песок родниковые слезы…
 
 
Как будто святые на вечной поверке,
стоят по России могилы, что церкви.
Для памяти вечной распахнуто сердце.
Здесь нет равнодушных. Здесь нет иноверцев.
Иисусы, Иеговы и Магомеды —
отцы убиенные наши и деды.
Обнявшись, как тени безмолвные Данте,
сошлись православные и протестанты,
согласные в том, что не избранным лицам —
Спасителям истинным должно молиться,
кто сгинул в болотах, полег у застав,
смерть Родины собственной смертью поправ.
 
 
Как память о всех неизвестных и близких,
погибших святыми, стоят обелиски.
И вечных огней ритуальные свечи
горят перед образом их человечьим.
И год рождества тех святых – сорок первый.
И память войны – наша вечная вера.
 

Колокола

 
Еще сердца окутывает ложь.
Еще заря спасенья не взошла.
Взгляни вокруг, взгляни – и ты поймешь:
Настало время бить в колокола!
 
 
Остался нам один глоток воды.
И вся земля так нищенски мала…
И мы стоим над пропастью беды, —
Настало время бить в колокола.
 
 
У нас запас одних и тех же слов.
Забыли мы про добрые дела.
И на земле, где тысячи Голгоф,
Настало время бить в колокола.
 
 
Убито чувство веры и стыда.
Поникли нашей нежности крыла.
Настало время Страшного Суда.
Настало время бить в колокола.
 
 
Дай силы нам, дай силы, добрый Бог!
Спаси, спаси от скверны и от зла…
Настало время боли и тревог.
Настало время бить в колокола!
 

«Мне сегодня с утра пропел…»

 
Мне сегодня с утра пропел
лучик света в оконной раме,
что наступит тоски предел,
что рассветы не за горами.
 
 
Ну не весь же проклятый век
Сатане управлять мирами…
Еще выпадет чистый снег,
очищенье не за горами.
 
 
Это время не навсегда.
Ведь не зря же поют во храме,
что сошла с небеси звезда,
что Спаситель не за горами.
 
 
Те, кто к вере сквозь боль придет,
кто в надежду не бросит камень,
по глазам россиян поймет:
Воскресенье не за горами.
 
 
Сколько в мире пчелиных сот!
Дух единства еще воспрянет…
Наше время еще придет.
Наше время не за горами.
 

Мать и сын

 
    – Я гляжу на тебя с тоской.
    Я боюсь, – ты уйдешь навсегда.
    И погаснет над нашей рекой
    В небесах молодая звезда.
Жизнь открыта недобрым ветрам.
Только истинный выстоит храм.
Ты мой сын. Ты сын России.
Не молись чужим богам.
 
 
Гнутся деревья, гнутся к земле.
      Ты не согнешься.
К дому родному даже во мгле
      Снова вернешься.
 
 
    – Тростники все шумят над рекой.
    Я на помощь несчастным иду.
    Я зажгу над родимой землей
    Среди туч золотую звезду.
Трудно соколу в небе лететь.
Трудно песню о родине петь.
И никто, никто не знает,
Сколько нам еще терпеть…
 
 
Гнутся деревья, гнутся к земле.
      Мы не согнемся.
К нашим истокам даже во мгле
      Снова вернемся.
 
 
    – Край родной, нашу веру спаси!
    Будем жить, только правдой дыша.
    С нами – Троица вечной Руси:
    Мать и сын, и Святая душа…
Только истинный выстоит храм!
Мы вернемся к своим родникам.
И пока жива Россия,
Вместе петь и плакать нам…
 
 
Гнутся деревья, гнутся к земле.
      Мы не согнемся.
Истинной верой даже во мгле
      Вместе спасемся!
 

Соберемся в дорогу

 
    Мы устали от всегдашней непогоды,
    показухи и неискренних речей,
    и от стона вымирающей природы.
    Я в стране своей по-прежнему ничей…
 
 
Так давай мы с тобой соберемся в дорогу.
Мы поедем туда, где нас любят и ждут.
Мы попросим у нашего доброго Бога
указать нам единственный этот маршрут.
 
 
    Там к судьбе любой забота и участье.
    Там действительно нас ждать не устают.
    Там по-прежнему от радости и счастья
    соловьи звонкоголосые поют.
 
 
Там богатства беспокойного не нужно.
Там, пускай хоть это кажется старо,
платят верностью за искреннюю дружбу
и улыбкой за бесценное добро.
 
 
    Там мечты моей божественная Мекка.
    Жизнь становится и краше и длинней.
    Свет идет от мега-человека,
    нет зловещих и уродливых теней.
 
 
Там обманывать товарища нелепо.
Жизнь украшена подарками судьбы.
Там поддерживают ласковое небо
вековые корабельные дубы.
 
 
    Там осталась человеческая честность.
    Там свободный, а не вынужденный труд.
    Там великую российскую словесность
    для детей своих и внуков берегут.
 
 
Там синеют рядом с чистыми полями
перелески и пречистые пруды.
Там проходят и обиды и страданья
от сияния рождественской звезды.
 

В начале было Слово

Пимен

 
Сиять божественным свечам!
В своей России, как в изгнанье,
все пишет Пимен по ночам
свое последнее сказанье.
 
 
Он нежность к родине сберег.
А в сердце гнев, как брага, бродит,
Одна лишь Истина, как Бог,
его рукою дряхлой водит.
 
 
Лампада тусклая горит.
Стол окроплен святой водою,
И ангел Памяти парит
над головой его седою.
 
 
Из храма изгнан и с ТВ,
он под хоругви Веры призван, —
не потакать людской молве,
а верить правде. Верить жизни.
 
 
Ведь люди поняли уже,
что наша правда растерялась,
что в каждой нынешней душе
так мало Господа осталось…
 
 
Что наших предали отцов —
потомков даже не колышет.
Героям плюнули в лицо —
вам все равно, – но Пимен пишет.
 
 
Ему забыться не дают
и низость лжи во власти высшей,
и безнаказанность иуд.
Старик все пишет, пишет, пишет.
 
 
Он верит: преданность и честь
мы все ж навеки не отринем.
На каждого монарха есть
непресмыкающийся Пимен.
 
 
Слабеет дряхлая рука.
Глаза, уставшие в потемках…
Сквозь бури, грозы и века
он слышит возгласы потомков.
 
 
Едва ли чувствует он сам,
какую вызовет тревогу
его Посланье небесам
и адресованное Богу…
 
 
Фальшивых слов недолог срок.
Тускнеют новые витии.
А летописцев Бог сберег.
Бессмертны Пимены России.
 

Слово

 
Плакала Саша, как лес вырубали…
 

Н. Некрасов

 
Слово! Спасибо тебе за труды.
Жили всегда мы печально и хмуро…
Плодоносили и в стужу сады
нашей спасительной литературы.
 
 
Трудные были всегда времена.
Только во время побед и печалей
люди и впрямь поднимались со дна, —
книги читали. Книги читали.
 
 
С самого детства ступала нога
в сказочный лес Алексея Толстого,
в парк Паустовского, сад Маршака.
Шли мы тенистой аллеей Светлова…
 
 
Правда, тогда же с партийных небес
планово шли и другие посадки:
были в фаворе создатели пьес,
с правдой игравшие в жмурки и прятки.
 
 
Люди нелепую эту стряпню
тихо ругали, но вслух поощряли.
Саженцы эти и впрямь на корню
сами в питомниках лжи засыхали.
 
 
…Нынче культурная жизнь на юру.
Новым хозяевам книга постыла.
Новый Лопахин призвал к топору.
Рушится все, что любимо и мило.
 
 
Для детективной и пошлой муры
древний классический плац расчищая,
денно и нощно стучат топоры,
русской словесности сад вырубая.
 
 
Школьник от книг и от песен отвык.
Пришлая правит в России халтура.
Гибнет Великий российский язык,
и прекращается литература.
 
 
Дух примитива. Даешь интернет!
Блогер писательский труд затмевает.
Гаснет таланта пленительный свет.
Божья искра в сердцах замирает.
 
 
Гаснут наивных стихов огоньки.
Снова вокруг и печально и хмуро.
Нашим потомкам остались пеньки
русской порубленной литературы…
 

Памяти Юлии Друниной

 
Поэтесса выбрала смерть,
правду выдохнув с бабьей силой.
«Не хочу, не могу смотреть,
как летит под откос Россия».
 
 
Этим вот пронзительным стихом
попрощалась с жизнью поэтесса.
Не было решеток за окном.
А напротив – не было Дантеса.
 
 
Им, дантесам нынешним, тогда
было не до всяких там поэтов…
Их влекла другая маета —
как бы пристрелить страну Советов.
 
 
Целились они уже давно.
К гонорару в долларах тянулись
не напрасно. Все предрешено.
И они – увы! – не промахнулись.
 
 
Начались парады параной.
Развлекалка. Грабежи. Насилье.
И недаром вместе со страной
и ее поэзию убили.
 
 
Ну, куда уж Друниной теперь…
Многих наших воинов забыли.
Половодье нравственных потерь…
У талантов обломали крылья…
 
 
Глав сменили всюду и везде.
И издательства – не исключенье.
В этой либеральной чехарде
началось стихов искорененье.
 
 
Вот и всемогущий интернет
сдали ловкачам и графоманам.
Прекратился строгий худсовет,
и редактор сообщил вчера нам:
 
 
«Да, пришлось поэзию прикрыть
как не приносящую дохода,
прекратить и бардовскую прыть.
Жизнь другая. И другая мода.
 
 
В моде нынче – секс да криминал».
И редактор говорит учтиво:
«Наш формат – заокеанский бал.
И судьба – не нашего разлива».
 
 
А стихи поэтов о войне
вспоминать и вовсе не пристало…
Виновата Друнина вдвойне,
что страну от недругов спасала.
 
 
От себя и фронтовых бойцов
Друнина отчаянно и резко
наказала новых подлецов
этой высшей мерою протеста.
 
 
Выдохнув прощальные слова,
став опять пленительно красивой,
смерть себе на помощь позвала,
чтоб не видеть гибели России,
чтоб не ведать гибели стихов,
гибели писателей-пророков,
чтоб страна непревзойденных слов
оставалась честной и высокой.
 
 
Не сошлось. Не сбылось. Не сбылось.
С гибелью смирились молчаливо…
Воскресили не добро, а злость.
Возродили пошленькое чтиво.
 
 
В наших душах потушили свет.
Пустота. Апатия. Усталость.
Долгий список «горестных замет».
А в столице рыночной осталось
все святое, светлое забыть,
тротуары плиткой замостить,
все следы трагедий замести,
снова опозорить поэтессу,
Пушкина, как Горького, снести
и поставить памятник Дантесу.
 

«Костлявых букв бунтующая плоть…»

 
Костлявых букв бунтующая плоть
издревле жизнь людей преображала.
В каких бессмертных фразах бушевала
костлявых букв воинственная плоть!
 
 
Какая глина и какой раствор
из грозных букв гекзаметры лепили,
провозглашали славу и позор
и сумрачные души бередили!
 
 
Рождалась совесть, низвергались троны,
протягивался ближнему ломоть…
Взрывалась над землей, подобно грому,
костлявых букв таинственная плоть.
 
 
И обретали славу города
от летописцев. Это означало
бессмертье букв.
      Их кость была тверда
и в горле у неправды застревала.
 
 
Из гласных, из согласных,
         из литых
слова слагались, что покрепче стали.
Они стояли в книгах насмерть.
            Их
костьми держались гордые скрижали.
 
 
…Когда и мы кирпичики кладем
и ставим в строй словечки по ранжиру,
быть может, мы натуру предаем,
магнитофоном заменяем лиру.
 
 
Мы можем острой рифмою сверкнуть
и щегольнуть концовочкой небрежной,
не обнажая – прикрывая суть
цветастой современною одеждой.
 
 
Не лен,
      а так… синтетика, лавсан.
Пишу, чтоб никого не задевало.
Но чую:
      приукрашенным словам
растет сопротивленье матерьяла.
 

«Ценя безмерно собственное „я“…»

 
Ценя безмерно собственное «я»,
мы не выносим мнения чужого
и говорим порою:
       «У-у, змея!» —
на каждое критическое слово.
 
 
Мы проклинаем остроумья яд.
И мы в душе считаем неприличным,
когда тебя не хвалят, а бранят,
когда твой друг колюч и ироничен.
 
 
Спроси седых и мудрых докторов,
зверей, свои врачующих болезни, —
не бойся змей,
      коль хочешь быть здоров.
В определенных дозах
      яд полезен.
 

Новые мизансцены

 
Снова модерн на подмостках.
Всюду – сюрпризы тебе:
в космос уносится Тόска,
Астров – агент КГБ.
 
 
В джинсы одета Одетта,
Гамлет и вовсе раздет.
Улицы Горького нету,
площади Пушкина нет.
 
 
Имидж сменили заводы,
а имена – города.
Вот и летят самолеты
сами не знают – куда…
 

«Нынче везде и во всем перемены…»

 
Нынче везде и во всем перемены.
Бес Люцифер на подмостки ворвется…
Пусть отвернется от нас Мельпомена,
а Станиславский в гробу первернется.
 
 
Пол у святой героини изменим!
Арии выкинем! Вставим куплеты!
Господа Бога осовременим!
Дамочки все поголовно раздеты…
 
 
Ах, не от ваших ли экспериментов,
не бутафорским оружьем бряцая,
власть заменила родных наших ментов,
перевела их на роль полицаев.
 
 
Видно, от вашего авангардизма
пухленький тот молодой реформатор
так срежиссировал новые «измы»,
чтобы был рад иноземный куратор.
 
 
…Вышел из театра.
      А нá сердце пусто.
Мюзикл. Шоу. Дурацкие блоги.
Все это, в общем-то, —
      полуискусство.
Да и новаторы все —
      полубоги.
 

«Ах, искусство – не жизнь, не войдешь налегке…»

Памяти Б.Г. Добронравова

 
Ах, искусство – не жизнь, не войдешь налегке.
Мир волшебен контрастами света и тени.
Молодая богема сидит в кабаке,
а великий актер умирает на сцене.
 
 
Лишь великие
      сердце сжигали дотла,
воскрешая потомков царя Мономаха.
Если шапка его и была тяжела,
тяжелее актерские дыба и плаха.
 
 
Если даже артиста недуг распростер
и в палате (не царской) лежит без движенья, —
все равно,
      если он настоящий актер,
Настоящий Актер умирает на сцене.
 
 
Надо быть до последнего вздоха в строю,
не играть,
      а выигрывать роль, как сраженье.
Полководец-герой
         погибает в бою.
Негерой-лицедей
            погибает на сцене.
Помню:
      он прямо в гриме на сцене лежал.
Все казалось:
         вот-вот царь Феодор очнется…
Третий акт, задыхаясь, актер доиграл,
а четвертый с тех пор
            все никак не начнется.
 
 
Много было потом и прощаний, и встреч,
но я знаю,
      я твердо уверовал в это:
только те,
      кто сердца не умеют беречь,
берегут
      человеческий облик планеты.
 
 
Я надеюсь, что в юной душе прорасту.
Только б силы найти
      не прервать восхожденье…
Дай мне Бог
      умереть на ветру, на посту,
как Борис Добронравов на мхатовской сцене.
 

Дорога на Рузу

 
Дорога на Рузу.
         Грустно…
Ушла та весна, ушла…
Мы в юности здесь бывали.
И музыка здесь жила…
 
 
    Увы!
      Поезда не ходят
    по адресу прошлых лет.
    Дом творчества.
         Дом талантов.
    Дом старших твоих коллег,
умевших внимать природе
и веровать красоте…
Таких соловьев, как в Рузе,
не слыхивал я нигде.
 
 
    Таких партитур подробных
    сегодня в помине нет.
    …Идешь по аллеям ночью —
    в окне у Эшпая свет.
 
 
А здесь вот жил Шостакович.
Чуть дальше – Хачатурян.
Тогда еще вкус и моду
не диктовал экран.
 
 
    Слиянье людей с природой.
    Слиянье двух русских рек.
    Дух творчества. Дух талантов.
    Дух рукописей коллег.
 
 
В библиотеке – Кафка,
Лесков и Поль Элюар.
В столовой – тефтели с гречкой, —
надежный репертуар.
 
 
    Легки на подъем до Рузы,
    и на помин легки,
    друг к другу творцы ходили
    играть в четыре руки.
 
 
Показывали сочинения
свои и своих коллег…
Да, был он неоднозначным,
ушедший двадцатый век.
 
 
    Всерьез мастера творили.
    Пошлятина – смертный грех.
    Не всех понимает Время,
    а юмор спасает всех.
 
 
К друзьям заходил Утесов,
и ныне в сердцах у нас
про ребе Залмана Шраца
печально смешной рассказ.
 
 
    Окно, раскрытое настежь.
    Дога играет вальс.
    Отсюда музыка эта
    по всей стране разнеслась.
 
 
Отсюда шли письма скрипкам,
сигналы оркестрам мира.
Их разносили волны
непроданного эфира.
 
 
    Сам Бог этим скромным людям
    фонариком посветил.
    Но и они работать
    могли на пределе сил,
 
 
природу умели слушать
и веровать красоте.
Здесь петь соловьи любили.
Они здесь – в своей среде.
 
 
    Сегодня их стало меньше.
    Природа о них скорбит.
    И музыки Рузской, русской
    все меньше в стране звучит.
 
 
На кризис все беды спишем,
на клевую телепрыть.
…Как часто теперь мы слышим,
что музыке негде жить.
 

Сериал

 
Как многого нам в жизни не хватало!
Настали золотые времена:
возникли на экране сериалы,
и ахнула от радости страна!
 
 
Открылись нам заоблачные сферы…
И сердце замирало, увидав,
как плачут от любви миллионеры,
как отрок, правду ищущий, не прав!
 
 
Нам всем напоминали то и дело,
что церкву телевизор превзошел,
добро, как оказалось, устарело,
а выше всех шекспиров рок-н-ролл!
 
 
Какие сочинялись интерьеры!
Какой воссоздавался Вифлием!
Нелепицу мы приняли за веру,
и осень за весну,
      а между тем
тут – под шумок разрушили заводы,
там – «Мир», летавший в космосе,
         пропал.
И землю отобрали у народа, —
такой вот получился сериал.
 

Дальнее эхо электрогитар

 
Мы расстанемся. Решенье наше твердо.
Все, что было – это было, как во сне…
Мы и сами, как прощальные аккорды,
Растворимся в наступившей тишине.
 
 
И одеты, и причесаны по моде,
Есть раскованность и фирменная стать…
Не успеешь оглянуться – все проходит,
Не догнать, не осознать, не удержать.
 
 
К полюсу юности не возвратитесь!
Ветры умолкнут. Стихнет пожар.
Где ты сегодня, джинсовый витязь,
Дальнее эхо электрогитар?
 
 
Мы останемся на дисках и на пленке…
Может, музыки кончается запас,
Может, наши длинноногие девчонки
Стали больше, чем поклонницы, для нас…
 
 
Кто там тянется на сцену нам на смену?
Как и мы, как будто, тоже вчетвером…
Словно песни, мы легки и современны.
Мы не плачем. Мы смеемся. Мы поймем.
 
 
Ах, друг друга за измену не браните!
Рвется искренней привязанности нить…
Только старые гитары сохраните,
Если трудно будет сердце сохранить…
 

«Дорогие мои! Отложите в сторонку гитары!..»

 
Дорогие мои! Отложите в сторонку гитары!
Снова вместе мы все, – и друзья, и подруги мои…
Вспомним эхо дорог и сердец золотые пожары,
все, что видели мы на просторах певучей земли.
 
 
Помнишь ночь у костра, – как легко все вначале казалось!
Только позже был снег. Улетающих птиц голоса…
Мы открыли свой путь. Мы с тобой побороли усталость.
Зори огненных звезд нам на жизнь открывали глаза.
 
 
Сколько броских афиш! В моде – рок и старинное ретро.
Только песня есть жизнь, как ее ты теперь ни зови.
Много стереолент. А сердечность встречается редко.
Скоротечен успех. Далеко до вершины любви.
 
 
Нам в дорогу пора. Гаснет небо концертного зала.
Бродят ветры в тайге. Ищут свет маяка корабли.
Кто-то помнит меня… Начинается песня сначала.
На земные ладони большие туманы легли…