Читать книгу "Как молоды мы были"

До свиданья, Москва!

 
На трибунах становится тише…
Тает быстрое время чудес.
До свиданья, наш ласковый Миша,
Возвращайся в свой сказочный лес.
 
 
Не грусти, улыбнись на прощанье,
Вспоминай эти дни, вспоминай…
Пожелай исполненья желаний,
Новой встречи нам всем пожелай.
 
 
    Расстаются друзья.
    Остается в сердце нежность…
    Будем песню беречь.
    До свиданья, до новых встреч.
 
 
Пожелаем друг другу успеха,
И добра, и любви без конца…
Олимпийское звонкое эхо
Остается в стихах и сердцах.
 
 
До свиданья, Москва, до свиданья!
Олимпийская сказка, прощай!
Пожелай исполненья желаний,
Новой встречи друзьям пожелай.
 

Люди из нашего круга

«Отзвенели пионерские зорьки…»

 
Отзвенели пионерские зорьки.
То не ветер над равниной шумит.
Это вздох людей – глубокий и горький.
И листва надежд с деревьев летит.
 
 
Были взгляды, словно яркие блицы.
Не скрывал я, простодушный, огня…
Слишком рано довелось засветиться.
Слишком рьяно распалили меня…
 
 
Гроз в России не бывает без молний.
А без вспышки мне и дня не прожить…
И решили потаенно, безмолвно
приглушить меня, прибить, притушить.
 
 
Сами тихо в кабинетах коптели,
от бумаг не поднимая лица…
Потушить меня, пригнуть не сумели.
Кто-то выкурил меня до конца.
 
 
Я – окурок двадцать первого века.
Отчего же вновь вниманье привлек,
несмотря на чье-то высшее вето,
слабо тающий в ночи огонек?
 
 
Может, песенка моя не допета?
Может, каждый в наши дни – пилигрим?
Но кого-то огонек сигареты
вдруг утешит:
         ты во тьме не один!
 

«Нас нарочно разводят, как разводят мосты…»

 
Нас нарочно разводят, как разводят мосты,—
с человеком, с которым был недавно на «ты»,
с нежной радостью встреч и с печалью утрат,
с тем, что правдой считалось лишь месяц назад.
 
 
Наблюдатель стоит где-то тут, за углом,
и при нем не моги показаться вдвоем
ни с товарищем, лучшим из верных друзей,
ни с единственной, главной идеей своей.
 
 
Все невзгоды скорее сдадутся двоим,
а со мной совладать будет легче с одним.
И, подкравшись тихонечко из темноты,
нас нарочно разводят, как разводят мосты.
 
 
Отрекаясь от чьей-то родной нам судьбы,
мы нелепо и немо встаем на дыбы…
По перилам осклизлые цепи скользят,
и опоры беспомощно в небе висят…
 
 
С грузом злобы в утробе плывут корабли.
Если б были мы вместе, они б не прошли.
Только каждый один, как начало начал,
и ознобно чугунным плечам по ночам…
 

Из «бывших»

I

 
Всех враз, под одну под гребенку,
чтоб не было комплексов лишних!
Тогда я, почти что ребенком,
услышал словечко
         из «бывших».
 
 
Прекрасное равенство было
иль серая масса прохожих…
Считалась великою
         сила,
где все друг на друга похожи.
 
 
Но вдруг…
      словно в сердце заноза,
как хрупкая песня фаянса,
в общагах завода,
         в колхозах,
в модели рабоче-крестьянской —
встречались осколки дворянства.
Родные по сердцу, по крови —
осколки дворянских сословий…
 
 
Ах, эти нечастые встречи
с тем,
      кто еще помнил французский,
с изысканной русскою речью,
в костюме потертом и узком.
 
 
Ему в эти дни «не светило».
Он был средь ненужных и сникших.
И шепотом мать говорила:
«Он тоже из наших,
         из бывших».
 
 
Пусть «бывших» до срока списали
под злые анкетные муки,
пусть их зажимали, сажали,—
они о себе заявляли
в строительстве,
      в театре,
         в науке.
 
 
Не враз стало подданным ясно:
в субстанциях краснознаменных
из «бывших» немало прекрасных
творцов
      и великих ученых.
 
 
Им в партии не было места.
Но даже в военное время
считались в Генштабе советском
с их «бывшим»
         тактическим мненьем.
 

II

 
    Теперь ту страну подкосили.
    Хребет у державы сломали,
    и в новой невнятной России
    советские «бывшими» стали.
 
 
Блокада над прошлым, блокада.
Рецепт, как и прежде, известен:
избавиться «нынешним» надо
от бывших поэтов и песен,
 
 
    от бывших побед и открытий,
    от памятников героям.
    Теперь снисхожденья не ждите, —
    мы всех вас до срока уроем!
 
 
Сегодня вы – лишние люди,
как раньше индейцы, как инки,
вас точно, заразы, не будет
на нашем сияющем рынке!
 
 
    Одним повелительным жестом
    смогли уничтожить, убрать и
    расправиться с русским наследством
    всей демократической ратью.
 

III

 
Мы слышим надсмотрщиков, слышим.
Но мы унижаться не станем.
Родители были из «бывших»,
теперь стали «бывшими» сами.
 
 
Приемник не делайте тише!
Не нужен податливый микшер.
Пускай нынче каждый услышит:
«Козлы! Вы из прошлых. Из бывших!»
 
 
Скучнеют вокруг демократы.
Кривятся вокруг либералы.
Им «бывшие» путают карты,
сметают порой с пьедестала.
 
 
В стране олигархов и нищих
так много, представьте, «из бывших»,
веками России служивших,
достоинства не уронивших,
не наполнявших кубышек,
друзей и зверей не губивших,
безумно и нежно любивших,
Россию в себе не убивших
         из «бывших».
 

«В столице нам жить не пристало вчерашним…»

 
В столице нам жить не пристало вчерашним.
Заботы о моде – ох! – так нелегки…
Туристы глазеют на странные башни —
квартал «Москва-сити» у русской реки.
 
 
Мы сами порою припомним не сразу,
что срыто вот здесь, что повалено там…
Лишь дождик – арбатский дьячок сероглазый
поет панихиду снесенным домам.
 

За речкой, за старой Рузой

 
…Над шоссе – дымовая завеса,
в чаще – кашель усталых берез,
и глаза подмосковного леса
все красней от рябиновых слез.
 
 
Шизофреники или святые,
люди с проседью в желтых кудрях
собирают осколки России
на полянах, в церквах и стихах.
 
 
Что заброшено, то и забыто,
заболочен заветный родник,
и поник
      твой воспетый, пропитый,
твой тургеневский русский язык…
 
 
Ах, как русских по свету носило,
как косило войной да тюрьмой…
Ты все дальше уходишь, Россия,
ты уже не вернешься домой,
где за речкой, за старою Рузой,
средь осин, средь осенних лесов
бродят двое оставшихся русских,
верных родине верностью псов.
 
 
Боевые, босые, бусые,
матерясь и лаская как мать.
собирают осколки России
и не могут,
         не могут собрать.
 

«Здесь мы с тобой имели честь родиться…»

 
Здесь мы с тобой имели честь родиться.
Крестили нас
         холодная Нева,
соборы нашей северной столицы
и вечные, как небо, острова.
 
 
Баюкали нас —
         с Финского залива
летящие промозглые ветра —
над городом трагически красивым,
суровым, словно исповедь Петра.
 
 
Став памятником с самого рожденья,
как памятник достался он и мне,
как символ Божества и Вдохновенья
и Мужества на вздыбленном коне.
 
 
Здесь жили гениальные провидцы.
Здесь помнят тайны царского двора,
и помнят пожелтевшие страницы
святую вязь гусиного пера.
 
 
В таинственных аллеях царскосельских
златые сочинялись письмена,
а дружеству,
      как в юности лицейской,
поэзия по-прежнему верна.
 
 
Жестокости железная дорога.
Седой непререкаемый гранит.
И вечно
         у тюремного порога
бессмертная Ахматова стоит.
 
 
Омытый наводнениями город
трудился, веселился и страдал.
Царь Петр, царь Александр
            и царь Голод
здесь правили свой самый главный бал.
 
 
Я слышу и сейчас сквозь канонаду
несломленной судьбы колокола.
Мой город,
         разрывающий блокаду,
блокаду бессердечности и зла.
 
 
Не вырвано убийственное жало.
И снова честь и совесть не в чести.
И Петр
      еще сорвется с пьедестала,
чтоб снова нашу родину спасти.
 

Ленинграду

 
Не жилище, не скарб, не золото,
не замшелый конторский хлам,
а характер родного города,
как наследство, пожалован нам.
 
 
И с годами растет уверенность:
прав был город мой, мне отдав
суверенность свою
         и северность,
свой нелегкий, суровый нрав.
В дни, когда по-дурацки смолоду
от любви я сбивался с ног,
горделивую дозу холода
растопить я в себе не мог.
В самых южных морях прогулочных,
словно Севера атташе,
серой Балтики дождик сумрачный
все ношу в моросящей душе.
 
 
В годы гроз побратавшись с тучами,
знаю боль роковых вестей.
Независимых, неуступчивых
выбираю себе друзей.
И, уверовав в песни вольные.
точно в срок, пусть за этим смерть,
все стремлюсь я в каре крамольное
на Сенатскую площадь поспеть.
 
 
И с врожденной приязнью к резкому
в жизни,
      словно в жестокой войне,
все иду я, иду по Невскому,
по опасной его стороне…
 

Поэт-фронтовик

Памяти Евг. Долматовского

 
Фронты поднимались под песню твою.
И сам ты не дрогнул в смертельном бою.
Ты слышал прощальный товарища крик.
Ты видел страны перекошенный лик.
    Поэт-фронтовик. Поэт-фронтовик.
 
 
Недолгая радость. Большая печаль.
И вновь, как на фронте, туманится даль…
И вновь, как на фронте, от бед и обид
    Солдата спасет поэт-фронтовик.
 
 
Нелегкая жизнь ветеранов войны
На паперти неблагодарной страны.
Но помнить о каждом, о каждом из них, —
Завет твой потомкам, поэт-фронтовик.
    Поэт-фронтовик. Поэт-фронтовик.
 
 
Недолгая радость. Большая печаль.
И вновь, как на фронте, туманится даль.
Но верность и дружба в сердцах твоих книг,
    Поэт-фронтовик. Поэт-фронтовик.
 
 
Уводит поэта небесный конвой.
Но песни, как птицы, вернутся домой.
И ты вместе с песней вернись хоть на миг,
    Поэт-фронтовик. Поэт-фронтовик.
 
 
…И ты возвращайся, вернись хоть на миг,
    Поэт-фронтовик. Поэт-фронтовик.
 

Другой штаб

 
Нашей памяти нет старенья.
Мы на годы войны глядим:
были беды и пораженья, —
все же верилось: «Победим!»
Аргумент был у наших веским:
наш командный состав не слаб.
Маршал Жуков и Василевский —
вот такой был в стране генштаб.
Эти люди в огне сражений
создавали войны сюжет —
и стратегию наступлений
и грядущей победы свет.
 
 
…С неких пор у нас перемены.
В рынок люди вовлечены.
Главный штаб у нас
         не военный,
штаб коммерческий у страны.
Всё в России теперь с изнанки,
и другое житье-бытье.
Главный штаб —
         капитал да банки.
Нынче деньги решают все.
В этом штабе – другие парни.
С нашим воинством нет родства.
В штабе нынешнем командармы
спекуляций и воровства.
Подходящего нету колера,
чтоб замазать витрину дня.
Маршал евро, полковник доллара —
вот такая теперь броня.
Эти воины святотатства
и с рублем, и с «у.е.» на «ты»,
намечают блицкриг богатства
и стратегию нищеты.
 

Белоруссия

 
Белый аист летит,
    над белесым Полесьем летит…
Белорусский мотив
    в песне вереска, в песне ракит…
Все земля приняла —
    и заботу, и ласку, и пламя.
Полыхал над землей
    небосвод, как багровое знамя.
 
 
Наша память идет
    по лесной партизанской тропе,
Не смогли зарасти
    эти тропы в народной судьбе…
Боль тех давних годин
    в каждом сердце живет и поныне,
В каждой нашей семье
    плачут малые дети Хатыни…
 
 
Белый аист летит
    над Полесьем, над тихим жнивьем.
Где-то в топи болот
    погребен остывающий гром.
Белый аист летит,
    все летит над родными полями,
Землю нашей любви
    осеняя большими крылами…
 
 
    Молодость моя,
    Белоруссия,
    Песня партизан,
    Сосны да туман.
    Песня партизан,
    Алая заря…
    Молодость моя,
    Белоруссия.
 

Беловежская пуща

 
Заповедный напев, заповедная даль.
Свет хрустальной зари, свет, над миром встающий.
Мне понятна твоя вековая печаль,
Беловежская пуща, Беловежская пуща.
 
 
Здесь забытый давно наш родительский кров.
И, услышав порой голос предков зовущий,
Серой птицей лесной из далеких веков
Я к тебе прилетаю, Беловежская пуща.
 
 
Многолетних дубов величавая стать.
Отрок-ландыш в тени, чей-то клад стерегущий…
Дети зубров твоих не хотят вымирать,
Беловежская пуща, Беловежская пуща
 
 
Неприметной тропой пробираюсь к ручью,
Где трава высока, там, где заросли гуще.
Как олени с колен, пью святую твою
Родниковую правду, Беловежская пуща.
 
 
У высоких берез свое сердце согрев,
Унесу я с собой, в утешенье живущим,
Твой заветный напев, чудотворный напев,
Беловежская пуща, Беловежская пуща.
 

Вчера

 
Вчера я этого не знал…
Вчера теплее было лето.
В арбатский мой полуподвал
так много проникало света!
 
 
Вчера беднее были дни
и добросовестней расчеты.
Формировалась без войны
мечты бесстрашная пехота.
 
 
Вчера я многого не знал.
Вчера все волги были чище.
Дворец добротный не стоял
на бывшем нищем пепелище.
 
 
И были ласковые сны
и добросовестные книжки
на фоне краткой тишины,
на фоне мирной передышки.
 
 
И начинались без тебя,
как бы шутя, как бы игриво,
междоусобная борьба
и человеческие взрывы.
 
 
С трудом рассеивался дым.
И было трудно обнаружить,
когда стреляют по своим
из сделанного мной оружья.
 
 
Вчера я этого не знал…
Я лишь сейчас почуял это.
Народ от зла оберегал
неосторожного поэта.
 
 
…Уже отправились в полет
стихи изысканней и лучше.
Мне в них тепла не достает…
О будь так добр, день минувший,
 
 
меня отставшим объяви,
прими в объятия свои,
в одежды скромные одень,
недавний день, вчерашний день…
 

«Куда идет маршрутное такси…»

 
Куда идет маршрутное такси:
В Измайлово иль только до Петровки?
О Господи, спаси
         и пронеси
хотя бы до ближайшей остановки.
 
 
Зачем нам кто-то выдумал маршрут?
Права́ есть у водителя.
         Нет прáва.
Сиди уж и молчи, пока везут.
Свернуть нельзя ни влево, ни направо.
 
 
Куда идет маршрутное такси?
Что фарам там нашептывает сумрак?
Водитель, только скорость не гаси,
не дай нам оглядеться и подумать.
 
 
Вам к выходу?
      Постойте, вы за мной.
Панический охватывает ужас.
Отравлены трубою выхлопной,
зачем-то
      кем-то выведенной в кузов.
 
 
Куда идет маршрутное такси?
В названьи даже есть противоречье:
Такси – куда сказал, – туда вези.
Маршрутный…
      может, общечеловечий?
 

«Мы прожили две непохожие жизни…»

 
Мы прожили две непохожие жизни.
Одна где-то в прошлом.
         Другая – сейчас.
Но даже в эпоху волюнтаризма
друзья и товарищи были у нас.
 
 
Сегодня вокруг не друзья – конкуренты.
Приют альтруистов последних сожжен.
И с нас ухитряются брать алименты
за прошлую жизнь.
         За друзей – не за жен.
 
 
Души бескорыстной и чистой просторы
накрыл этот рыночный низкий туман.
Друзья растворились. Остались партнеры.
Остались дельцы.
         Воровство да обман.
 
 
Общинный уклад стал уделом насмешек.
Соборностью нынче мы пренебрегли.
Возносятся личности. Личности пешек,
стремящихся в короли.
 
 
Культ личности…
         Вождь был во френче и с трубкой.
Культ этот с трудом мы сумели снести.
 
 
От прежнего культа – обрезки, обрубки…
Командуют нынче
      не культ, а культи.
Как вертят кульбиты культяшки, культяпки!
С большими деньгами
         кули – как нули.
И снова Россию кладут на лопатки,
да так, что холопы вождя не могли!
 
 
На личности мы разменяли общину.
Вот новый мессия!
      Вот прима! Звезда!
Присмотришься ближе:
         не личность – личина.
Под нею зияющая пустота.
 
 
В победном реестре зияют изъяны.
…И все ж чуть уверенней стали шаги.
Обидно одно:
      распрощались с друзьями.
Вокруг конкуренты, братки да враги.
 

«К сенсациям резко возрос интерес…»

 
К сенсациям резко возрос интерес.
Порою мы вновь доверяем наитию…
Подавлены массой сверхновых чудес,
случайностью мы объясняем открытия.
 
 
Во власти и в сласти рекламных огней
в удачливом малом мы чествуем гения
и спорим в компаниях – что же важней:
недели труда или миг озарения?
 
 
Бессмысленен этот поверхностный спор.
Наука, как встарь, доверяет выносливым.
…О, сколько учился великий помор
и сколько стерпел, чтобы стать Ломоносовым!
 

«Можем, ребята, и мы отличиться…»

 
Можем, ребята, и мы отличиться,
Лишь бы повыгодней выдумать феньки.
         Главное нынче – обогатиться.
Деньги не пахнут! Не пахнут деньги!!!
 
 
Люди богатством болеют, как корью.
Вдруг где-то рядом выстрел бабахнет.
Врете, проклятые, что деньги не пахнут.
Большие деньги пахнут кровью…
 

Все мы ранены временем дальним

 
От минувшего некуда деться.
Не погасли былые огни.
Трудовое военное детство.
Наши послевоенные дни.
Все ровесники – Зыкина, Яшин —
жили общим нелегким трудом,
помогали измученным старшим,
сторожили покинутый дом, —
коммунальный,
         многоквартирный,
где все жители – просто свои…
Здесь простились с обителью мирной
члены взрослые нашей семьи.
На войну, за победой ушли вы.
Был священным верховный приказ.
Даже бедность была справедливой, —
не такой,
         как богатство сейчас.
И порою мне, как откровенье,
память шлет свой мерцающий свет,
как в совхозе «Поля орошенья»
я работал с двенадцати лет.
Опоздать не посмел я ни разу.
Был не первым в семье трудовой.
Но, наверно,
         был самым чумазым
я в слесарной своей мастерской.
Мастеров наших строгие лица.
Муфт и вентилей добрый запас…
И святая потребность трудиться
с той поры не покинула нас.
 
 
…Все проходит. Приходит в забвенье.
Как все это безумно давно!
Нет совхоза «Поля орошенья»
возле станции Косино.
 
 
С прошлых лет убираются сходни.
Кадры прошлого притемнены.
Может, главное в нас и сегодня —
Мы подранки.
         Мы дети войны.
 
 
Все мы ранены временем дальним,
где бесспорны и вера и труд.
Мало нас,
         ветеранов опальных,
но в сердцах наших исповедальных
      раны эти не заживут.
 

«Уже давно наш поезд отошел…»

 
Уже давно наш поезд отошел,
и оттого
      в среде моей нередки
дешевых утешений валидол,
спокойствия снотворные таблетки.
 
 
Но в сердце есть
         и гнев еще, и честь,
еще душа в церквушке не отпета,
чтоб сумерки уюта
         предпочесть
неврастении алого рассвета.
 

Я вам не гожусь

 
Хозяева жизни, я вам не гожусь.
Я просто спокойно живу и тружусь.
Нет, я не перечу российской судьбе,
хоть, в общем, сегодня мне не по себе.
 
 
В руках ваших цепких рубли и рули.
Вы грабить и править на землю пришли.
Я петь дифирамб олигархам стыжусь.
Хозяева жизни, я вам не гожусь.
 
 
Я шрифт не меняю. Я помню войну.
И горечь и боль. И победы весну.
От памяти этой я не откажусь,
поэтому тоже я вам не гожусь.
 
 
Негромких доходов своих не стыжусь.
С женой не скандалю и не развожусь.
Усадьбой в Майами не обзавожусь.
Для прессы для вашей никак не гожусь.
 
 
Я верю: бесплодные годы пройдут.
Из небытия вновь поднимется труд.
Я верю в свою непокорную Русь,
поэтому тоже я вам не гожусь.
 
 
Я сказку лесную твержу наизусть.
Щекою небритой к березе прижмусь.
Несрубленным рощам еще пригожусь,
я этого светлого часа дождусь!
 
 
Вы знаете сами: я вам не гожусь.
Я в глянце сегодняшнем не издаюсь.
А в книжках моих вы могли бы прочесть
о жизни, о той, какова она есть.
 
 
Я очень устал, но пока не сдаюсь.
До станции «Отдых» пешком доберусь.
Чуть-чуть покемарю. На лыжах пройдусь.
И снова в Москве за работу примусь.
 
 
Тоскует душа и тревожится стих.
Мне трудно сегодня среди не своих.
Но внутренний голос твердит мне: «Не трусь!»
Поверьте, я счастлив, что вам не гожусь.
 

Горбатые

 
Мы – изгои. Уроды века.
Мы – несчастные горбуны.
Мы сегодня – мишень для смеха.
Мы – позор для своей страны.
 
 
    Перебили нам ручки-ноженьки
    и сломали спинной хребет.
    И не может помочь нам Боженька,
    и для жизни – основы нет.
 
 
Не престижны мы. Не богаты.
Дружим с честным своим трудом.
Небольшую свою зарплату
добываем своим горбом.
 
 
    Мы – не примы. Мы просто нолики.
    Мы не можем ни дать, ни взять.
    Руки коротки. Руки коротки.
    Руки коротки воровать.
 
 
В нашем обществе дух сиротства.
На карьере поставлен крест.
Убивается производство,
и все меньше рабочих мест.
 
 
    Говорят, что мы – филантропы,
    не умеем сегодня жить
    и следить за друзьями в оба,
    чтоб кого-то перехитрить.
 
 
Говорят, мы смекаем туго.
А в ответ нам – и нечем крыть.
Не умеем топить друг друга,
не могём барыши копить.
 
 
    Говорят, вышел труд из моды.
    Мы в стране своей – не свои.
    Что ж… В семье, мол, не без урода.
    А у нас даже нет семьи.
 
 
Нынче песенка бедных спета
на просторах родной страны.
Мы – горбатые риголетты.
Мы – несчастные горбуны.
 
 
    Мы с долгами всё не расплатимся.
    Покосился наш отчий дом.
    Но пока что еще горбатимся.
    Мы пока что еще живем.
 

«Мы все уже не девочки, не мальчики…»

 
Мы все уже не девочки, не мальчики.
Дожили мы до грустной седины.
Мы все теперь – обманутые вкладчики
прекрасной, но несбывшейся страны.
 
 
Не доллары мы вкладывали смолоду
в эпоху наших песен и побед,
а сердца нераспроданное золото,
души открытой яблоневый цвет.
 
 
Друзья мои трудились неустанно
и строили они не для продаж
и гавань для российских звездопланов,
и Братск, и Красноярск, и Уралмаш.
 
 
И все ж отсюда люди стали драпать.
Приелся «развитой социализм».
Мы сбросили посконный русский лапоть.
Да здравствует сплошной монетаризм!
 
 
Нас воры уму-разуму учили.
Мы слушались лжеца и подлеца.
Нам ваучеры грязные вручили
за чистые и души и сердца.
 
 
Остались мы на паперти намоленной
почти уже трагически смешны,
как вкладчики пропащей, неустроенной
великой недостроенной страны.
 

Умение слушать

 
Утратили люди умение слушать.
Затянуты тиною уши, что лужицы…
Мы можем построить, мы можем разрушить,
но даже к себе не умеем прислушаться.
Мы все говорим, кто прямей, кто окольней,
мы все рассуждаем, кто глупо, кто миленько…
Когда-то был голос как звон колокольный…
(Мы даже не звонницы, мы – говорилинки.)
Мы с детства вступаем в словесные прения.
У всех выступления. Все – в упоении.
Порой подтверждаем не делом, а речью
под солнцем величье свое человечье.
Конечно, мы – боги. Конечно, цари мы.
Хозяева солнечной нашей обители.
Мы так о природе умно говорили,
но разве не мы эту землю обидели?
Наносят ей раны железные краны.
В лесу раздаются глухие удары.
И в роли новейшей, грохочущей кары
свирепствуют гордо электрогитары…
Третичные сосны не сгнили, а спилены,
их хор акапелльный давно позабыли мы,
и тайны дождей, принесенные с неба,
и шепот отроческий первого снега.
Когда ж мы успели так высушить душу?
Хоть к голосу сердца бы стать повнимательней…
Умели бы слушать! Умели бы слушать!
А слушаться – необязательно.