Читать книгу "Бетонное алиби"

Гуров откинулся на спинку кресла. Тихое эхо шагов Корнеева по его кабинету, описанное в оперативной сводке, отдалось в его сознании точным, неумолимым совпадением. Восемнадцать ноль-ноль – его видели последний раз. Восемнадцать тридцать – начало интервала смерти. Он не ушел со стройки. Его убили там. Или почти сразу после ухода. А потом, ночью, когда объект опустел, привезли обратно и устроили этот «несчастный случай».

Но его взгляд зацепился за последний пункт. Микрочастицы. Полипропилен, краска, шерсть. Синий цвет. Это уже не просто констатация убийства. Это первый портрет убийцы. Или его инструмента. Человек, возможно, в синей рабочей одежде или куртке, с синим молотком. Или человек, который тщательно подготовился, но не учел, что современная экспертиза может найти следы даже в ране на затылке.

День подходил к концу, но расследование только начиналось. Гуров положил акт на стол рядом с техническим заключением. Два документа, два неопровержимых факта из разных областей науки, сливались в один вывод. Это не было убийство В РЕЗУЛЬТАТЕ обрушения. Это было обрушение В РЕЗУЛЬТАТЕ убийства. Маскировка. Режиссура. И та пугающая, идеальная точность – смерть за полсуток до падения плиты, – которая указывала на высоко сидящего, педантичного, уверенного в своей безнаказанности противника. Такого, который считает, что может управлять не только людьми, но и законами физики. И ради этой иллюзии контроля готов обрушить тонны бетона.

Он взял ручку и на чистом листе блокнота вывел: «Корнеев. Убийство. 18:30–21:30. Синие микрочастицы. Подмена бетона? Следствие: 1. Запросить видео с периметра за 12.10, 18:00–06:00. 2. Опросить охрану. 3. Найти источник синего полипропилена на объекте».

За окном сгущались сумерки, зажигались первые огни Москвы. Гуров погасил настольную лампу и сидел в темноте, глядя на светящийся экран компьютера, где был открыт файл с фотографией Анатолия Корнеева – усталое, интеллигентное лицо человека, который верил в прочность материалов и, как выяснилось, жестоко ошибся. В тишине кабинета звучал лишь едва уловимый гул системного блока. Следующий шаг был ясен. Нужно было найти нить, которая вела от этих синих микрочастиц к руке, которая держала молоток. А от нее – к тому, кто отдал приказ.

Глава 2

Утро началось не со звонка, а с прямого вторжения. Гуров только-только успел разложить на столе свежие распечатки банковских выписок, которые Крячко добыл через свои каналы, когда дверь его кабинета распахнулась без стука. На пороге стоял высокий мужчина в безупречном темно-синем костюме.

Игорь Беляев, генеральный подрядчик «СтройГаранта», переступил порог как хозяин. За ним, словно тень, следовал щуплый мужчина в очках с дипломатом – явно юрист. Беляев окинул кабинет быстрым, оценивающим взглядом, как будто прикидывал стоимость ремонта, и его губы сложились в холодную, деловую улыбку.

– Полковник Гуров. Не ожидали? – Его голос звучал бодро, почти дружелюбно, но в глазах не было ни капли тепла.

Гуров медленно откинулся на спинку кресла, не предлагая сесть. Он снял очки, аккуратно положил их на стол поверх выписок и скрестил руки на груди.

– В ГУУР, или Главное управление уголовного розыска, господин Беляев, обычно входят по пропускам и предварительной записи. Или по сопроводительным в наручниках. Вы по какому поводу?

Беляев проигнорировал колкость. Он сделал два шага вперед и уперся ладонями в край стола, наклоняясь к Гурову. От него пахло дорогим одеколоном и уверенностью.

– По поводу нанесения ущерба государству, полковник. Ваш вчерашний запрос и эта… переквалификация дела парализовали работы на объекте «Енисей». Каждый час простоя – это сотни тысяч рублей прямых убытков. А косвенных – миллионы. Я приехал, чтобы лично объяснить вам простую вещь: пора заканчивать этот фарс.

– Фарс, господин Беляев, – тихо произнес Гуров, – это когда человека убивают ударом по голове, а потом пытаются выдать это за несчастный случай, обрушив на него здание. Это постановка. А мы как раз занимаемся ее разбором. И ваши убытки нас интересуют ровно в той степени, в которой они могут быть мотивом для этого убийства.

Беляев выпрямился, его лицо на мгновение исказила гримаса раздражения, но он мгновенно взял себя в руки.

– Вы оперируете предварительными данными, полковник. Экспертизы можно оспорить. А убытки – они реальные. И за них кто-то должен будет ответить. Или вы хотите взять на себя ответственность за срыв сроков сдачи федерального объекта? За простой тысяч рабочих? За ущерб экономике страны?

Юрист тихо кашлянул и открыл дипломат.

– Мы, конечно, понимаем важность следственных действий, – заговорил он скрипучим, заученным голосом. – Но они должны быть соразмерны. В данном случае тяжелые последствия для государственных интересов явно перевешивают гипотетическую пользу от продолжения расследования по надуманному основанию. У нас есть заключение независимых экспертов о причинах обрушения…

– У меня есть заключение государственного судебно-медицинского эксперта Подольского, – холодно перебил его Гуров. – Оно имеет приоритет. И оно однозначно: убийство. А когда есть труп с проломленным черепом, никакие «государственные интересы» не могут быть основанием для прекращения дела. Это не гипотетическая польза, а прямая обязанность органа следствия. Или вы предлагаете мне нарушить УПК? Уголовно-процессуальный кодекс, – пояснил он.

В кабинете повисло напряженное молчание. Беляев и его юрист переглянулись. Видимо, они рассчитывали на более сговорчивого собеседника. На того, кто испугается слов «государственные интересы» и «ответственность».

– Полковник, давайте говорить начистоту. – Беляев сменил тактику, его голос стал снисходительно-увещевающим. – Я понимаю, вы хотите сделать карьеру, раскрыть громкое дело. Но есть нюансы. Очень высокие нюансы. Проект «Енисей» курируется лично заместителем министра Галкиным Виктором Семеновичем. Он крайне обеспокоен сложившейся ситуацией и тем, что отдельные сотрудники правоохранительных органов, преследуя свои узковедомственные цели, наносят ущерб стратегическому партнерству государства и бизнеса. Мы все служим одной стране, не так ли?

– Служим, – сухо ответил Гуров. – Но служим закону. А закон предписывает расследовать убийства. И не делает исключений для заместителей министров. Ваш аргумент, господин Беляев, я зафиксировал. Теперь мой. В течение трех дней, как и было запрошено, предоставьте всю документацию. Если ее не будет – я получу санкцию на выемку. С участием бойцов ОМОНа. И осветительных телекамер, если понадобится. Это не угроза. Это информация о моих следующих процессуальных действиях. Все.

Он взял со стола ручку и сделал вид, что возвращается к бумагам. Жест был более чем красноречив: аудиенция окончена.

Беляев побледнел. Его деловая маска наконец треснула, обнажив злобу и бессилие.

– Вы… вы сами не знаете, во что лезете, Гуров, – прошипел он, уже не скрываясь. – Вы сломаете себе карьеру. И не только себе. Подумайте о своих близких. О спокойной жизни.

Гуров медленно поднял на него глаза. Взгляд был абсолютно спокойным, почти пустым.

– Это что, угроза, господин Беляев? – спросил он ровным голосом. – Потому что угрозы в адрес сотрудника правоохранительных органов, ведущего уголовное дело, – это отдельная статья. И основание для задержания. Здесь и сейчас. Хотите попробовать?

Юрист схватил Беляева за локоть.

– Игорь Сергеевич, пожалуйста, не надо. Давайте выйдем.

Беляев дернул рукой, скинул хватку, но сделал шаг назад. Он еще раз метнул в Гурова взгляд, полный ненависти, развернулся и вышел, хлопнув дверью. Юрист бросил испуганный взгляд и поспешил за ним.

Гуров сидел неподвижно, слушая, как их шаги затихают в коридоре. Потом глубоко вздохнул.

Как будто в ответ на его мысли зазвонил внутренний телефон. Гуров посмотрел на трубку. Звонил прямой номер Орлова.

Когда Гуров вошел к начальству, было уже глубоко за полночь. В здании главка царила мертвая тишина, нарушаемая лишь гулом серверов где-то на этаже.

Орлов сидел за своим массивным столом, освещенный только настольной лампой с зеленым абажуром. Перед ним стояли две стопки, одна пустая, другая с коньяком. Он не пил. Он ждал.

– Садись, Лева, – сказал Орлов, не глядя на него, жестом указывая на кресло.

Гуров сел. Он знал эту интонацию. Это был не начальнический тон, а дружеский, усталый и очень серьезный.

Орлов налил коньяк в пустую стопку, подвинул ее Гурову, затем налил себе. Но к своему не притронулся.

– Беляев был у тебя, – констатировал Орлов. – Нажаловался. Причем не мне. Мне позвонили. С очень высокого этажа.

– С этажа заместителя министра Галкина? – уточнил Гуров, взяв рюмку.

Орлов кивнул, его лицо в полумраке казалось вырезанным из камня.

– Виктор Семенович Галкин. Куратор проекта «Енисей» со стороны министерства. Человек с огромными связями, собственным пониманием государственных интересов и железной волей. Для него этот проект – не просто стройка. Это личный актив, трамплин, возможно. И сейчас на этом трамплине появилась трещина. В виде убитого инженера. А ты эту трещину не просто обнаружил – ты начал ее раскапывать. И ему это очень не нравится.

Орлов замолчал, глядя на золотистую жидкость в стопке. Потом поднял глаза на Гурова.

– Он передал через третьи руки, но очень четко: дело должно быть закрыто. В рамках несчастного случая. Все экспертизы – отозваны или пересмотрены. Ты – отозван с расследования. Взамен… тебе гарантируют бесконфликтное повышение в следующем кадровом цикле. А Крячко – перевод в более спокойное подразделение. Все тихо, гладко, по-семейному.

Гуров молчал. Он ожидал этого, но слышать это от Орлова было горько.

– Петр… – начал он.

– Я еще не все сказал, – тихо перебил Орлов. – Если ты откажешься… а я знаю, что ты откажешься, упрямая скотина… то давление будет уже не административным. Будут копать на тебя все. Каждую служебную командировку, каждое закрытое дело, каждый условно-досрочно освобожденный по твоим ходатайствам. Найдут «нарушения». Возбудят дело о превышении. Или о халатности. Или еще о чем. Тебя выдавят. А если и это не сработает… – Орлов сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх. – Лева, они убили инженера и обрушили здание, чтобы скрыть это. Они не остановятся перед тем, чтобы устранить помеху в лице полковника. У них есть для этого люди. Такие же холодные и эффективные, как Рыков.

Гуров вздрогнул. Орлов назвал имя. «Рыков». Из краткого свода. Помощник Куратора. Значит, Орлов знает больше, чем показывает. Значит, он уже погрузился в эту историю с головой, пытаясь защитить нас.

– Я не могу, Петр, – тихо, но очень четко сказал Гуров. – Я видел тело. Я читал заключение Подольского. Я держал в руках осколок пластика с его раны. Это убийство. И если я закрою на это глаза, то кто я после этого?

Орлов закрыл глаза, помассировал переносицу.

– Я знал, что ты так скажешь. Черт бы тебя побрал с твоими принципами. – Он открыл глаза, и в них читалась решимость. – Ладно. Значит, будем воевать. Но по правилам. Твоим правилам – законным. Ты ищешь зацепку? Ищи ее не в показаниях, их не будет. Ищи в бумагах. В их собственных, идеальных, отлаженных документах. В каждом алгоритме есть сбой. Найди его.

Крячко ждал его внизу, у служебного входа, куря вполоборота к ветру. Увидев Гурова, он швырнул окурок.

– Ну что, Лева? Петр прочитал нам отходную?

– Наоборот, – ответил Гуров, закуривая свою сигарету. Холодный ночной воздух прочищал голову. – Дает карт-бланш. Но с условием: играем только по закону. Наша задача – найти в их документах юридическую лазейку. Что-то, что даст нам неоспоримое основание продолжать, даже если сверху придет приказ о прекращении.

Крячко фыркнул:

– Законно? С этими ублюдками? Они всю документацию уже сто раз переписали! У них там все гладко, как пятая точка младенца.

– Ничего не бывает идеально гладким, Станислав. Особенно когда спешат. Они спешили закрыть «несчастный случай». Значит, какие-то акты могли быть подписаны задним числом, какие-то номера могли сбиться, какие-то печати – поставлены не теми людьми. Нужно собрать все официальные акты сдачи-приемки работ по «Енисею» за последний месяц. Особенно те, что касаются бетона. Все, до единого. И начать их сверку. С журналами работ, с накладными, с графиками поставок.

– Это адский труд, – поморщился Крячко. – Тысячи бумаг.

– А у нас есть выбор? – Гуров посмотрел на него. – Либо мы находим у них формальную ошибку и используем ее как таран, либо они нас задавят административно. Орлов не сможет прикрывать нас вечно, если мы не будем давать ему формальных козырей. Ему нужно что-то осязаемое, чтобы парировать их давление. Какой-нибудь кривой акт, подписанный с нарушением регламента. Это наш щит.

Крячко тяжело вздохнул, но кивнул. Он всегда ворчал, но делал.

– Ладно. У меня есть пара ребят в Ростехнадзоре, которые не в восторге от «СтройГаранта». Они могут помочь с копиями. Собственно, кое-что уже у тебя на рабочем столе, ты видел, наверное. И в самом «СтальИнвестПроекте» есть недовольные, кому надоело быть мальчиками для битья. Попробую вытащить внутренние отчеты. Но, Лева, если они поймут, что мы копаем в эту сторону… они могут попытаться эти документы уничтожить. Или подменить.

– Значит, нужно действовать быстро и тихо. И, Стас, – Гуров положил руку ему на плечо, – никакой самодеятельности. Никаких взломов, никакого давления на свидетелей. Только официальные запросы и оперативные возможности. Наша сила сейчас – в чистоте. Мы должны быть кристальны. Чтобы, когда они попытаются нас ударить, мы могли показать суду или комиссии безупречную картину: мы все делали по закону, а они – нет.

Крячко смотрел на него, и в его глазах Гуров прочитал понимание. Да, он был другим – импульсивным, иногда циничным, но он понимал правила этой игры. И доверял Гурову вести их по лезвию ножа.

– Я все понял, шеф, – сказал он, уже без иронии. – Буду белым и пушистым. Как ангел. И документы соберу. Если они там есть, я их найду.

– И осторожно. Если почувствуешь слежку или давление – сразу ко мне.

– Не волнуйся. – Крячко хлопнул его по плечу и направился к ждущему микроавтобусу, где за рулем дремал водитель Сергей. – У меня нюх на подозрительное. Поехал. Скоро утро.

Гуров вернулся в свой кабинет. Полночь давно миновала, но спать не хотелось. Он сел за стол, включил лампу и выложил перед собой все, что у них было на данный момент. Фотография Корнеева. Заключение Подольского. Копия кривого акта о несчастном случае, составленного до обнаружения тела. Распечатки телефонных звонков Корнеева за последнюю неделю – ничего подозрительного, только рабочие контакты. И пустой пакетик для образца – осколок пластика был в лаборатории на ДНК-анализе.

Он сидел в тишине, и перед его внутренним взором выстраивались два параллельных мира. Первый – официальный, гладкий, отлаженный. Мир отчетов «СтройГаранта», презентаций «СтальИнвестПроекта», визитов чиновников и бравурных реляций в СМИ о ходе строительства. В этом мире все идет по плану, несчастный случай – досадное, но объяснимое происшествие, а расследование – формальность, которая скоро завершится. Это мир алгоритма, созданного системой для самооправдания.

И второй мир – грязный, кровавый, пахнущий цементной пылью и страхом. Мир, в котором человек, обнаруживший правду, получает удар тупым предметом по голове. Мир, где тело везут на стройплощадку и прячут в бетоне, а потом подрывают опоры, чтобы тысячи тонн стали и бетона похоронили улику навсегда. Мир холодного, расчетливого зла, прикрытого первым, глянцевым миром.

Он взял стопку бумаг, которую Крячко принес еще днем – первые черновые копии некоторых актов сдачи-приемки, добытые через контакт в Ростехнадзоре. Он начал их просматривать, не вчитываясь в содержание, а обращая внимание на формальные признаки: даты, подписи, печати, номера.

И вот, в третьей по счету папке, его взгляд зацепился за акт от 13 марта. Акт о приемке выполненных работ по устройству монолитных конструкций 2 этажа секции «Б». Все стандартно: объем, стоимость, подписи подрядчика (Беляев) и заказчика (Корнеев). Дата подписания – 13 марта, 18:30. Но в журнале регистрации входящих документов «СтальИнвестПроекта», копия которого лежала рядом, этот акт был зарегистрирован 12 марта, в 16:15. За день до того, как он был подписан.

Сначала Гуров подумал, что это ошибка в журнале. Но проверил другие акты – там даты совпадали. Только этот один, критически важный акт о приемке бетонных работ, имел расхождение. Акт был зарегистрирован в журнале заказчика раньше, чем был подписан исполнителем и заказчиком.

Вот оно. Сбой в алгоритме. Они спешили. Им нужно было задним числом оформить приемку некачественного бетона, чтобы закрыть документооборот перед обрушением. Юрист, который составлял акт, или секретарь, который вносил его в журнал, перепутал даты. Или, что более вероятно, сам акт был подготовлен и «заброшен» в систему заранее, а подписи собирали потом. Но в суматохе не проверили журнал. Мелочь. Ничтожная мелочь. Но для юриста – золото. Потому что это прямое указание на фальсификацию документа. На то, что акт был составлен не в момент приемки работ, а позже, с определенной целью. И эта цель становится очевидной в свете убийства Корнеева, которое произошло на следующий вечер.

Гуров отложил бумаги. Сердце застучало чаще, но не от волнения, а от холодной, сосредоточенной ясности. Он нашел ее. Юридическую зацепку. Ту самую, которая даст им право не закрывать дело, а, наоборот, углубить расследование. Теперь, когда Орлову позвонит Галкин, генерал сможет сказать: «Извините, Виктор Семенович, но у нас есть признаки фальсификации документов, напрямую связанные с убийством. По закону мы обязаны это проверить». И это будет железный аргумент.

Гуров уже собирался позвонить Крячко, чтобы поделиться находкой, когда его взгляд упал на распечатку телефонных звонков Корнеева. Рядом с датой 13 марта, вечером, за несколько часов до убийства, значился короткий, двухминутный звонок на номер, не принадлежащий ни «СтройГаранту», ни «СтальИнвестПроекту». Рядом с номером в скобках рукой оперативника, составлявшего справку, было карандашом выведено: «Зарегистрирован на физическое лицо. Рыков И. П.». Гуров замер. Рыков. Помощник Куратора. Звонил Корнееву в тот самый день, когда был подписан фальшивый акт. Совпадение? Вряд ли. Это была не просто зацепка в документах. Это была первая ниточка, ведущая прямо к убийце. Он медленно взял трубку, чтобы набрать Крячко. Взглянул на часы – и передумал: напарник, скорее всего, успел добраться до дома и уже спит. Время подвалило к двум часам ночи.

– Да и мне бы неплохо выспаться, – пробормотал Гуров себе под нос. Поднялся, убрал в сейф документы, закрыл дверь кабинета на ключ и отправился домой.

Глава 3

Наутро Гуров уже передумал звонить Стасу. Решил, что расскажет, что обнаружил, лично, когда тот появится на работе. После чего полковник вновь засел за бумаги. Он еще раз проверил распечатку телефонных соединений Корнеева. Имя «Рыков И. П.» выделялось среди рабочих номеров, как гвоздь в стене. Но сейчас нужно было действовать не как оперативнику, а как следователю. Интуиция кричала, что звонок Рыкова в день убийства – ключ. Но закон требовал сначала закрепить основание. Без процессуальной базы любое движение в сторону Рыкова будет незаконным, а значит – бесполезным. И опасно преждевременным.

Он медленно сел в кресло, переключив внимание с телефонной распечатки на стопку документов, которые Крячко принес вчера днем. Его тело ныло от усталости – полубессонная ночь, нервное напряжение после визита Беляева и разговора с Орловым давали о себе знать. Но мозг работал с холодной, почти машинной четкостью.

Он разложил бумаги перед собой в строгом порядке: сверху – вчерашняя находка, акт № КС-2/387 и журнал регистрации с расхождением в датах. Ниже – первое заключение судмедэксперта Подольского. Еще ниже – официальный акт о несчастном случае, составленный комиссией «СтройГаранта». И отдельно – свежая распечатка банковских выписок.

Включив настольную лампу, Гуров погрузился в изучение акта. Не просто чтение – сканирование. Каждое слово, каждая цифра, каждая подпись проходили через двойной фильтр: логический и юридический. Он искал хронологические разрывы, формальные нарушения, те самые микроскопические трещины в отполированной до блеска бюрократической маске. Бумаги шелестели под его пальцами, пахли типографской краской и чужой поспешностью. Все было ровно, подписано, заверено. Идеально. Слишком идеально. Они учли все, подумал Гуров. Давление, связи, контроль. Но в спешке всегда что-то упускают. Нужно найти эту занозу.

Дверь кабинета открылась без стука. Вошел Крячко, смахнув с плеч намокший снег. В руках он держал новую, толстую папку.

– Все, Лева, привез. То, что успели выдать в Ростехнадзоре до того, как у них, похоже, случился внезапный приступ забывчивости. – Он швырнул папку на стол. – Чувствуется лапка Галкина. Быстро они реагируют.

– Не быстрее нас, – не отрываясь от бумаг, сказал Гуров. – Посмотри на это.

Он пододвинул Крячко акт № КС-2/387 и журнал регистрации, открытый на нужной странице. Пальцем указал на две даты.

– Акт подписан 13 марта в 18:30. А в журнале входящих документов «СтальИнвестПроекта» он зарегистрирован 12 марта, в 16:15. За день до подписания.

Крячко нахмурился, вглядываясь.

– Может, ошибка в журнале? Секретарша перепутала?

– Проверил другие акты за этот период. Расхождений нет. Только этот. Критический акт о приемке бетонных работ. Его зарегистрировали раньше, чем существовала его подписанная версия. Формальное нарушение правил документооборота. Признак фальсификации.

Крячко присвистнул.

– Маленькая такая зацепочка. Они скажут – описка.

– Описка, которая попадает под действие статьи 303 УК РФ. И которая напрямую связана с убийством Корнеева, который этот акт подписывал. Этого достаточно, чтобы отклонить любое требование о прекращении дела. Это наш щит, Стас.

Крячко сел в соседнее кресло, с видимым усилием переключаясь с оперативного мышления на юридическое.

– Хорошо. Щит есть. Что дальше?

– Сначала нужно закрепить эту нестыковку официально.

Гуров взял чистый бланк запроса.

– Мы направляем в «СтальИнвестПроект» официальный запрос с требованием предоставить оригиналы данного акта и журнала для проведения процессуальной проверки. Ссылаемся на статьи 144, 178 УПК РФ. Как только они его получат – любое уничтожение документов будет отдельным преступлением.

Он начал быстро заполнять бланк, его почерк стал четким, почти каллиграфическим. Каждое слово было снарядом.

– Параллельно ты связываешься со своим контактом в Ростехнадзоре. Неофициально. Просишь проверить, не поступало ли к ним аналогичного акта, и если поступал – какая дата стоит на их копии. И еще. Узнай, кто именно в «СтальИнвестПроекте» вел этот журнал 12 марта. Секретарь, делопроизводитель. Нам нужно с ней поговорить. Аккуратно.

Гуров отложил ручку и посмотрел на даты, выписанные на отдельном листе. 12 марта – регистрация акта. 13 марта – подписание и смерть Корнеева. 14 марта – обрушение. Они выстроили идеальный, на их взгляд, алгоритм. Но промахнулись в бюрократической хронологии. Оставили цифровую занозу.

– Понял, – кивнул Крячко, доставая телефон. – Журнал, секретарь. Аккуратно. А что с Рыковым? Ты видел распечатку?

– Видел, – холодно сказал Гуров. – Но пока – никак. Звонок Рыкова Корнееву – это лишь установленный контакт. Мы не знаем содержания разговора. Если мы сейчас начнем его прорабатывать, Галкин моментально узнает. Рыков – не цель. Он инструмент. Цель – Галкин и схема в целом. А для этого нужны документы. Документы, которые свяжут Галкина с хищениями, а хищения – с убийством. Рыкова мы возьмем, когда будем уверены, что сможем доказать его роль. Не раньше.

Крячко нахмурился, но спорить не стал. Он понимал логику.

– Ладно. Занимаюсь бумагами. Ты что будешь делать?

– Готовить запросы. И ждать.

Гуров взглянул на часы. Казалось бы, всего ничего посидели над бумагами, а было уже глубоко за полночь.

– Иди, Стас. Выспись хоть пару часов. Завтра будет жаркий день.

Крячко ушел. Гуров остался один. Тишина в здании главка после полуночи была особой – гудела низким гулким звуком систем вентиляции, поскрипывала старыми паркетными половицами. Он выключил верхний свет, оставив только настольную лампу. Вот она, главная сложность, думал Гуров, глядя на разложенные документы. Закон – инструмент. Но им можно пользоваться по-разному. Они используют его букву, чтобы убить дух. Моя задача – заставить букву работать на дух. Найти в их же идеальных бумагах изъян, который позволит докопаться до правды. Ирония в том, что приходится быть бухгалтером зла – скрупулезно сверять даты, искать арифметические ошибки в чужой преступной смете. Но только так можно выиграть. Не силой, а точностью. Не криком, а ссылкой на статью.

Он взял заключение Подольского, перечитал ключевой абзац: «…смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы, причиненной ударом тупого твердого предмета… Время смерти определено в интервале между 18:30 и 21:30 13.03…» Вот она, материальная основа. Смерть до обрушения. Убийство. Все остальное – логические построения. Но без этой экспертизы они были бы ничем.

Гуров взял бланк поручения на проведение дополнительных исследований. Нужно было запросить у Подольского уточнение: можно ли точнее определить временной интервал? Плюс – детальный анализ микрочастиц из раны. Все должно быть задокументировано. Он писал, и постепенно внутренняя рефлексия сменилась чисто технической сосредоточенностью. Он выстраивал процессуальную цепь, где каждое звено должно было быть крепким и законным.

Свет в окне стал сизоватым – предрассветным. Гуров дописал последний запрос, поставил подпись и дату. Внезапно дверь снова приоткрылась. На пороге стоял Крячко, с двумя стаканчиками кофе в руках.

– Не спал? – спросил Гуров, принимая стаканчик.

– Часок вздремнул в машине. Пока Сергей, наш водитель, караулил. Зато теперь информация есть. Пообщался с уборщицей «СтальИнвестПроекта». Лева, ее рабочий день начинается в шесть утра. – Стас кивнул на настенные часы, стрелки которых подходили к семи.

Крячко сел, удовлетворенно хлопнув по папке.

– Секретарша, которая вела тот журнал в «СтальИнвестПроекте», – Марина Валерьевна Сидорова. Проработала там восемь лет. На моих каналах охарактеризована как непьющая, ответственная, панически боится начальства. 12 марта, в день регистрации, она по расписанию была на работе. Но! По словам уборщицы, в тот день после обеда к Сидоровой в кабинет заходил какой-то «строгий мужчина в хорошем костюме». После его визита Сидорова была «белая как полотно» и весь вечер дрожала. На следующий день она пришла с опозданием.

Гуров внимательно слушал, попивая кофе. «Строгий мужчина в хорошем костюме» – это мог быть юрист «СтройГаранта», а мог быть и Рыков. Давление. Запугивание.

– Хорошо. Но это пока слова уборщицы. Ненадежно. Нам нужно официальное показание самой Сидоровой.

– Я так и думал. – Крячко достал диктофон. – Поэтому я сгонял к ней домой. Неофициально.

– В шесть утра?! – озадачился Гуров.

– В начале седьмого, после беседы с уборщицей, – хулигански улыбнулся Крячко. И пояснил: – Ну а что, она уже на работу собиралась, окна горели.

– И?

– И ничего. Почти. Она не стала разговаривать, захлопнула дверь. Но успел сказать главное: что мы знаем про визит мужчины в костюме и про запись в журнале. И что ей грозит статья за соучастие, если она не даст показания. Вручил визитку. Сказал, что у нее есть время до десяти утра подумать. Потом мы придем с официальным вызовом.

Гуров покачал головой, но без осуждения. Методы Крячко были далеки от академических, но часто эффективны.

– Рискованно. Если она позвонит своим…

– Она не позвонит. Она напугана. И не своим начальством – тем мужчиной. Я это по глазам увидел. У нее взгляд заложника.

Гуров смотрел на своего напарника. Станислав Васильевич, вечный скептик, сейчас горел холодным, почти праведным гневом. Он не всегда понимал юридические тонкости, но безошибочно чувствовал ложь и страх.

– Ладно. – Гуров отставил стаканчик. – Значит, план такой. В восемь утра я отправляю все запросы. К девяти они их получат. В десять – мы с тобой едем к Сидоровой. Официально, с вызовом на допрос. Если откажется – будем применять меры привода.

– А Галкин? Беляев?

– Они узнают о наших запросах максимум через час. И начнут действовать. Но теперь у нас есть формальное основание – признаки фальсификации. Орлов сможет парировать их давление. А мы должны успеть до того, как они уничтожат следы или «уговорят» Сидорову. Скорость, Стас. Но скорость в рамках закона.

Рассвет за окном стал ясным, холодным. Гуров отправил курьеров с запросами, предварительно зарегистрировав их. Теперь каждый шаг был зафиксирован.

Они уже выходили в коридор, когда у Крячко зазвонил мобильный. Он посмотрел на экран, поднял бровь. Незнакомый номер. Ответил:

– Да, слушаю.

Гуров видел, как лицо Крячко меняется. Сначала настороженность, потом удивление, потом сосредоточенность.

Он положил трубку и обернулся к Гурову.

– Это звонила Сидорова. Готова дать показания. Но не здесь. Боится, что за ней следят. Просит встретиться в людном месте. В кафе на Киевском вокзале, через час. И, Лев, – Крячко понизил голос, – она сказала ключевую фразу. «Я видела, кто приносил тот акт на подпись Корнееву вечером 12 марта. И видела, с кем он потом уехал».

Гуров замер. Прямой путь к очевидцу. Война только что перешла на новый уровень. Но теперь у них был законный щит. И живой голос за ним.

– Поехали, – тихо сказал Гуров, направляясь к лифту. – Но, Стас, помни – никакого давления. Она напугана. Наша задача – не запугать еще больше, а защитить. Чтобы ее показания были чистыми и неоспоримыми. Это теперь наша главная улика.

Дверь лифта закрылась, увозя их вниз, навстречу новому витку расследования, где юридическая зацепка должна была превратиться в живую нить, ведущую к убийцам.