Читать книгу "Укротитель. Зверолов с Юга. Книга 4"

Линии пепельных шакалов Песок вёл веками – и держал их ради одного. Редкий зверь этих линий менял природу. Хроника называла такого Стражем Пепла или Стражем Порога и отводила ему место при родовых залах, у костей предков. Перелом случался лишь при сходе трёх условий: созревшая связь со своим человеком, смертельная угроза – и близость родовых реликвий в самый миг скачка.

Я перечитал абзац трижды, чувствуя, как от сухого воздуха архива режет глаза. Потёр затекшую шею, сгоняя усталость.

Пепельный шакал. Мой Серый. Хроника мёртвого клана буднично, как инструкцию к телеге, объясняла то, над чем я ломал голову. Никакой мистики – просто направленная веками селекция, которая срабатывала как часовой механизм при нужных условиях.

Я сделал верную ставку.

Серый лежал у входа, положив морду на лапы, и следил за мной жёлтыми глазами. Я присел рядом и почесал его за левым ухом – бугорок под пальцами стал твёрже, чем неделю назад.

– Ну и кто ты у меня такой, малой?

Шакал зевнул во всю пасть и отвернулся. Его моё открытие не волновало.

Я вызвал системное окно.

Пепельный шакал. Аномальное существо.

Навыки:

Чувство территории — G.

Внимание! Аномальное существо. Развитие навыка ситуативно.

Тихая поступь – G .

Внимание! Аномальное существо. Развитие навыка ситуативно.

Разблокирован первый стихийный узел. Требуется раскрытие канала.

Эволюционные линии: 3.

Линия первая: активна. Базовое развитие.

Линия вторая: спящая. Готовность 31%.

Линия третья: спящая. Готовность 1%.

Вторая линия сама ползла вверх, без всяких тренировок – и я, кажется, впервые понимал куда.

Третью находку я оставил напоследок, потому что искал её дольше всего.

Ближе к концу книг о травах, шёл раздел об отварах перехода, и писцы продублировали полный порядок некоего «Первого Порога» от первой строки до последней. Расписали очерёдность закладки, время на огне и даже фазы луны для варки.

И это было феноменальное открытие, потому что касалась меня лично – это дублировало мой рецепт эволюции. Вся суть сводилась к одному – на развитие такого Зверя Духа, как пепельный шакал, влияет именно эволюция самого Зверолова, а также их общая связь!

А в перечне составов, между строк о крови и траве с могилы, стояло то, чего система мне никогда не называла, и касалось это последнего ингредиента.

«Прах кости реликтового зверя, что принял смерть в час высшей связи со своим кланом».

Я прочёл это, поднял голову и задумчиво посмотрел на главное здание питомника.

Там, в темноте, белел скелет Хозяина. Зверя, который умер здесь, под этой самой крышей. Выходит, что всё это время в моём зале лежала последняя часть из списка.

Твою ж… Всё это время она была рядом.

Спать я лёг за полночь, а поднялся ещё до рассвета – от звука.

По двору что-то мягко волоклось.

Я вышел на порог и успел увидеть, как Серый, пятясь, втаскивает в зал свою лежанку – вцепился зубами в угол и тянул, упираясь всеми четырьмя лапами. Дотащил до скелета, покрутился, улёгся под самыми рёбрами и положил морду на костяную лапу Хозяина.

На меня даже не оглянулся.

Я ещё только прикидывал, как проверить всё это на звере. А он сам показал.

– Ладно, – сказал в темноту зала. – Живи там. Я понял.

Глава 4

Утром я позвал Шипа в главный зал и закрыл за нами двери.

– Помнишь, ты Нойсу иглы из ребра делал?

– Которые Тилу помогли? Ну. – Укротитель ждал.

– Мне нужна стружка с того же ребра. Тонкая, с тыльной стороны – чтобы след в глаза не бросался. – Я протянул ему холщовый мешочек. – Вот сюда. И керамическим ножом делай, железо не используй.

– Почему?

– Железо окисляет старую кость, а мне нужен чистый материал.

Шип взял мешочек, посмотрел на скелет и перевёл взгляд на меня. Вопросов он никогда не задавал, но тут не выдержал.

– Для дела хоть? Сам чего не сделал?

– Для самого главного дела. А у тебя опыта больше, работаешь профессиональнее, – честно ответил я.

Он кивнул и полез под рёбра.

Работал на совесть – выбрал нижнее ребро с той стороны, где гуще тень, примерился и медленно, без нажима повёл ножом вдоль кости. Он подставил мешочек снизу – стружка сходила тонкой лентой, почти без веса. Больная рука твёрдо держала нож. Я с ухмылкой вспоминал, как два месяца заставлял его сжимать эспандер.

– Всё. – Шип продул срез, затёр его пальцем и отступил. – Без следов.

Что тут скажешь. Мастер.

Мешочек лёг в тайник, к коробу с хвоей и флакону крови. Напоследок подержал его на ладони – веса почти не было. Оставалось дождаться слюну и траву с могилы, которой всё не было.

Скоро. Уже скоро.

Остаток дня прошёл в обычных делах.

Гривошип получил второй массаж и первую чистку когтей – я срезал ножом всё, что загнулось и наросло, и зверь смирно стоял, только подёргивал кожей, как от мух. Кормили аж четыре раза в день, малыми порциями. Кара ворчала на расход дров для варки, но исправно ставила котёл. А к вечернему массажу случилось то, ради чего всё и затевалось.

Я с силой вёл ладонями вдоль хребта, от пробки к пробке, продавливая мёртвые мышцы, и под руками несколько раз сухо затрещало. Забитые фасции наконец-то начали отслаиваться. До полноценного тока стихии было далеко, но физиологический спазм уходил.

Шип стоял у загона и смотрел на мои руки.

– Ты похожим движением со мной работал, – проговорил он. – Я уже запомнил, могу делать так же.

Для Шипа это была целая речь. Я молча кивнул, и мы ещё постояли у загона.

Нойс тем временем протоптал дорожку в главный зал – таскал туда кувшин со сверчками для тренировок Серого и каждый раз косился на лежанку под скелетом. Трогать её он не решался. Спросил только, почему Серый теперь спит «у костей», и я ответил чистую правду – зверю там нравится. Мальчишка подумал и молча выложил на костяную лапу самый ровный из своих хитиновых шариков. Что это означало, я выяснять не стал – мне хватало понимания, что мальчик адаптируется.

Вечером Кара села рядом со мной на крыльцо и подвела итоги прошедшей недели.

– Смотри, Рик. Тэрий стоил нам многих клиентов, и мы теряем золото. Триплет, конечно, работает как по часам, но этого мало. С остальных зверей будет прок, но это не раньше осени.

– Дождёмся, – вставил я.

– Дальше долги. Варгу – остаток за хвою, он передал через посыльного, что ждёт до конца месяца. И пять золотых ушло Дарену. – Она поджала губы. – Работы Арунда, корм, расходы… В общем, месяц протянем, а вот новых трат я бы не заводила.

– Придётся одну учесть, – предупредил я. – Нужен камень. Гладкая речная плита, в рост мальчишки. Поспрашивай у своих.

– Плита? – Кара подняла бровь. – Зачем?

– Для Тила. – Я смотрел через двор на окно, где горел свет – Мальчишки доигрывали свою вечернюю игру. – Мне нужно показать Морте результат.

Кара задумчиво погладила Сирку и спросила:

– А тебе есть что показать?

– Есть, – ответил я. – Осталось собрать всё в кучу.

Плиту привезли к полудню. Двое работников втащили её в главный зал и уложили у стены, где я показал. Кара расплатилась и проводила обоих до ворот, не дав поглазеть на скелет.

Я готовился, как к плановой операции из прошлой жизни.

Днём, пока Тил спал после обеда, просидел с ладонью на его груди и заново выверил исходные данные. Волны шли прежним ходом – накат, три счёта, спад. Если верить хроникам, работать полагалось ночью, на спаде, в ту четверть луны, которую приходные книги Песка называли тихой. Удачно совпало, что это сегодня.

Нойс ещё с вечера варил сбор, руководствуясь хозяйственными свитками – он называл их «травники». Брал стынь-траву, Горчак, два сухих корня с грядок – и готовил жаровню. Углей положил немного, траву сверху, чтобы шёл именно дым, а не пламя. Я зашёл проверить угли и застал мальчишку над готовой жаровней. Но он не работал. Просто мял в кулаке край рубахи и собирался с духом.

– Мастер. – Голос у него поник. – Я сказать должен. Давно должен, я боялся.

– Говори, – разрешил я и сел на чурбак у верстака, чтобы не стоять над парнем.

– В ту ночь. Когда я прибежал, а вы меня за иглами послали. – Нойс смотрел в жаровню. – Тил кричал слово. Было слышно через дверь, когда бежал. И я его знаю.

У меня внутри всё остановилось, но я не шевельнулся. Мальчишка договорил:

– То есть я не знаю... Что значит – не знаю. А звук знаю. У нас в Песках так будто бы говорили. Пели так. Я маленький был совсем, слов не помню, ничего не помню. А как звучит – помню. – Он поднял на меня глаза, полные страха. – Я не вру, мастер. Мне не померещилось.

Вот и второе подтверждение того, что язык настоящий. Мальчишка с окраины в бреду кричал слова, которые другой мальчишка, рождённый на Песках, знал.

– Верю, – спокойно ответил я. – И скажу тебе, что думаю. Тил тяжело болен, а в бреду люди говорят всякое – я слышал, как в жару бормочут на языках, которых наяву не знают, понимаешь? Голова подбирает звуки, где придётся. Может, он слышал что-то на рынке. Может, отец-северянин что-то напевал, пока был жив.

– А может... – начал Нойс.

– Давай без «может», – мягко оборвал я. – Я разберусь, это моя работа. Твоя в другом, не переживай. Об этом – никому не говори. Даже самому Тилу. Услышишь что-то похожее ещё раз – придёшь ко мне и расскажешь, как сегодня. Всё понял?

– Понял. – Он выдохнул, будто с него сняли мешок песка, и вдруг заторопился:

– Мастер Рик, и ещё. Я ведь не от шума проснулся, а потому что почувствовал что-то.

– Помню, – кивнул я. – Ты прибежал раньше всех, и без игл мы бы не успели. Кем бы ты себя ни считал – той ночью ты сработал лучше взрослого. Продолжай готовить отвары.

Он убежал к жаровне, а я остался сидеть на чурбаке.

Раньше я бы списал это «почувствовал» на чуткий детский сон – мальчишки прикипели друг к другу. Но после того, что вычитал в архивах, пазл сошёлся. Кровь тянется к крови. Интуиция клана Песка работала даже в этих оборванцах.

Выходит, что Морта тоже из Песка, но молчит. На рожон лезть нельзя, действовать нужно тонко, но мы обязательно поговорим с ней об этом.

Если уж мать молчит об этом, то и мне трепать языком не стоит. Чую, что парнишки очень важны. Знать бы почему.

Я поговорил с Тилом перед самым сеансом – честно и просто.

– Смотри. Ляжешь на камень, затылком на холодное. Рядом будет дымить жаровня – дыши как дышится, глубже не надо. Я положу руку тебе на грудь и стану говорить, что делать. Будет тепло. Может стать страшно. Скажешь «хватит» – я в ту же секунду всё прекращу, и никто тебе и слова плохого не скажет. Понял меня?

– Понял. – Тил кивнул. – А больно будет?

– Не должно. Но врать не стану – я делаю это в первый раз.

– Вы всё в первый раз делаете, – рассудил он. – Пока же получалось.

Я взял лампу и повёл его в зал.

Ночью главный зал выглядел жутковато. Скелет Хозяина белел в темноте во весь рост, под рёбрами на своей лежанке лежал Серый – выгонять его я не стал, себе дороже. Шакал поднял голову, проводил нас взглядом и снова улёгся, но глаз не закрыл.

Тил разделся до пояса, лёг на плиту и поёжился от каменного холода. В левом кулаке он зажал деревянную лошадку – молча взял её с подушки ещё в комнате, и я так же молча сделал вид, что не заметил.

Подкатил жаровню к изголовью, с наветренной стороны, и сел на пол рядом с плитой.

Ладонь легла на грудину, чуть левее центра – на старое место.

Первый час не происходило ничего.

Воронка крутилась в привычном ходе, и я просто держал руку и слушал поле. Тил дышал дымом, смотрел в тёмный потолок и терпел. Один раз он скосил на меня глаза, я качнул головой – лежи – и он снова уставился вверх. Камень медленно тянул жар из затылка, дым делал свою работу, и к концу часа я увидел, что поток из меток пошёл чуть реже. Волны стали ниже, паузы удлинились. Тело переставало подбрасывать топливо в печь.

Пора.

– Тил, – тихо позвал я. – Слышишь меня? Не отвечай, моргни.

Он моргнул.

– Сейчас будет самое главное. Тепло в груди – ты его чувствуешь и держишь, помни об этом. Вцепился и держишь, потому что оно твоё. – Я говорил медленно, в такт спадам, по одному слову на волну. – А ты не держи. Отпусти. Не выталкивай. Не гони. Попытайся просто разжать. Как кулак. Это как дыхание, ты же его не задерживаешь – вдыхаешь и выдыхаешь. Вот и теплу разреши уходить. Оно вернётся. Попробуй отпустить.

Я называл ему разные примеры и следил за воронкой. Она уже второй час просто крутилась, ладошка Тила на лошадке взмокла, и я уже прикидывал, на какой минуте честно сказать «на сегодня всё»...

Но вскоре воронка вздрогнула.

Она сбилась с оборота. Прошёл спад, а вот нового наката не было.

И в эту растянутую паузу тонкая, как волос, струйка потока качнулась от центра груди наружу – к меткам, по каналам предплечий, за пределы тела! Туда, куда ей полагалось идти от рождения.

Метки вспыхнули чистым красным.

По всей длине, от запястий до локтей, как когда-то у меня и Кары. Вспыхнули и погасли.

Совсем.

Грудь мальчишки остывала, а на предплечьях мальчика отобразились чистые серые татуировки без единой искры. Поток шёл наружу тонкой ровной нитью, воронка осела и еле вращалась.

Это продержалось минуту. Потом метки затлели снова.

Но Тил уже распахнул глаза.

– Оно вышло, – сказал он потолку. Потом повернул голову ко мне, и его лицо исказилось. – Прям наружу! Я почувствовал, оно умеет наружу...

И он заплакал.

Как и положено плакать ребёнку. Тил ревел, прижимал к груди деревянную лошадку и постоянно повторял сквозь рёв – тепло вышло, оно умеет выходить, тепло вышло, оно умеет выходить, тепло вышло, оно умеет выходить, внутри было прохладно!

Я жёстко держал его за плечо, давая точку опоры, и молчал. Говорить не мог. Пусть ревёт, сбросит свой нервный перегруз. Сейчас истерика была лучшим лекарством.

Серый поднял морду и коротко, вопросительно тявкнул. Я мотнул головой – всё хорошо, малой. Лучше некуда.

Пока Тил плакал, я размышлял. Течение развернулось – значит, приговор мальчишки больше не приговор. Проживёт и больше пятнадцати лет.

С другой стороны, продержались мы всего минуту – хоть мальчик и сделал всё сам, на характере и усилии, но чёртова воронка тут же забрала своё обратно.

Лечением пока не пахнет.

У нас тут первая попытка, как первый шаг у телёнка, который встал и упал. Нам оставалось повторять – каждую ночь, пытаясь продлить это состояние – пока тело не выучит.

Перед глазами развернулась строка:

Резонанс: 100/300 >>> 140/300.

Сорок пунктов за одну ночь. Система оценила разворот чужого поля.

Уложил вымотанного Тила, пристроив ему на затылок холодную тряпицу. Для верности. Засыпая, он держал меня за рукав, пока пальцы сами не разжались.

Затем я вышел во двор вылить воду после сеанса. Серый трусил рядом. У внешней стены шакал напрягся, метнулся к водосточному жёлобу и замер, вопросительно глядя на меня. Так он встречал только чужих у ворот.

Я подошёл ближе и прищурился. В жёлобе лежала дохлая городская крыса – обычное дело для окраины. Мы бы прошли мимо.

Включился контур.

Присел на корточки, подобрал деревянную щепку и осторожно перевернул грызуна.

На лысом пузе крысы чернело мокнущее пятно с белёсым валиком по краю.

Щепка хрустнула в моих пальцах.

Глава 5

С крысой мы разобрались за два дня.

Тушку я сжёг сразу же – в жестяном коробе, с известью, не касаясь голыми руками.

Наутро мы с Шипом прошли весь периметр: осмотрели стоки, желоба, щели под воротами, разворошили мусорную кучу за стеной. Больше ничего не нашлось – даже помёта с кровью или мёртвых птиц. Я велел пересыпать зерно в короба с крышками и поставил у стены три давилки. За два дня в них попались четыре обычные серые крысы. Каждую я тщательно разглядывал. Все оказались чистыми.

Выходило, что та, первая, приползла помирать откуда-то издалека. Откуда именно – вот что хотелось бы знать. Но дохлая крыса дороги не расскажет, а живой заразы поблизости не находилось.

Все вокруг выдохнули. Я – нет. Теперь каждое моё утро начиналось с обхода стоков.

Я знал, как работают инфекции. Если заражённая крыса пришла из города – значит, там есть очаг. А крысы – это блохи. Ну а блохи – это переносчики. Мой двор, набитый животными с ослабленным иммунитетом, был идеальной зоной. Я приказал Шипу засыпать все щели по периметру толчёной золой пополам с горчаком, чтобы отбить запах наших зверей, а Каре строго-настрого запретил покупать свежее мясо без моего личного осмотра. Мы переходили на осадное положение.

В остальном жизнь шла своим ходом. Гривошип отъелся – вместо голого хребта уже прощупывалось мясо, а грива трещала уже целой горстью искр. Кровь из носа Тила не шла. Каждую ночь мы с ним работали над потоком, и та минута выросла до трёх. Притворщик осваивал новую броню – часами шевелил краевыми сегментами, словно разминал затёкшие пальцы. Я привыкал к этому зрелищу чересчур медленно и, если говорить откровенно, так и не привык до конца.

А через несколько дней после той ночи Кара решила преподнести мне сюрприз – вернулась с рынка не одна.

В тот момент я возился С Зарой – у нас как раз наметился прогресс, и мы с Шипом планировали вскоре передать её Корфу.

Серый поднял голову и повернул уши к воротам. Через минуту в них постучали – обычно сестра стучала два раза, а тут следом добавился третий.

Это наш условный стук – Чужой.

За воротами стояла Кара с корзиной, у её ноги сидела Сирка. А в трёх шагах позади – там, где положено ждать гостю – стоял молодой мужчина со свёртком в руках и дорожной сумкой через плечо.

Я разглядел серебряное крыло на вороте раньше лица.

Какого чёрта? Это… Артемис?

– Брат. – Кара говорила спокойно, только подбородок держала чуть выше обычного. – У нас гость. Артемис из Клана Гребня просит принять его по протоколу гостевого визита. Я привела его сама.

Сирка сидела ровно и не скалилась – а уж гончая-то к чужим при Каре относилась как подобает Зверю Духа.

И это странно. Пожалуй, не стоит пороть горячку.

– Смотритель. – Гость коротко поклонился, но в пояс не гнулся. – Прости, что без предупреждения. На Драконе гостевой визит объявляют за день, но здешнего обычая я не знал и спросил у твоей сестры. Она сказала, что у вас с этим проще. Если я не вовремя, назови день, и я вернусь.

Он говорил без заискивания, по-нашему – чисто, только твёрдые согласные выдавали чужой выговор.

Я вытер руки о фартук и не спешил с ответом.

Значит, вот как этот парень выглядит вблизи. Наверное, на его родине девушки сходят по нему с ума. Статный аристократ, чистенький, улыбается во все тридцать два зуба.

Ну и что происходит? Человек месяц просидел в порту, Каэль говорил: кто медлит, тот ждёт приказа или момента. Что ж, значит чего-то он дождался. Хорошо бы понять – чего. Пожалуй, надо выяснить.

– Рик. – Кара шагнула ближе к заслонке и понизила голос. – Он подошёл на рынке открыто. Назвался, извинился за тот первый раз. Попросил принять по их обычаю – с хлебом, при семье. Я подумала – пусть лучше говорит с тобой здесь, при всех наших, чем ловит меня у прилавка. Здесь мы дома.

Я бы и сам рассудил так же – во дворе мы сильнее. Да и, чего греха таить, любопытства к этому гостю скопилось немало.

– Добро пожаловать, – сказал я и снял засов. – Входи, Артемис из Клана Гребня. Каков обычай Дракона? Как вы ходите в гости?

– С хлебом и вином. – Он переступил порог, остановился сразу за ним и протянул мне свёрток двумя руками. – Хлеб привезли с наших островов буквально сегодня, как и вино. Гость приносит еду в дом, чтобы не есть хозяйского даром. Дальше порога не иду, пока хозяин не покажет место.

Я принял свёрток. Внутри лежала тяжёлая тёмная бутыль и плоский хлеб в чистой ткани – он был ещё тёплый. Прям честь по чести, мать его. Аристократ пришёл в грязный питомник с тварями, весь чистый и вежливый. Ну хорошо.

– Кара, покажи гостю стол. Я закончу с Зарой и приду.

Сестра повела его через двор к длинному столу под навесом, на ходу поясняя, где у нас моют руки с дороги. Я смотрел им вслед. Гость держался правильно – шёл, куда ведут, головой не крутил, к загонам не совался. Только раз обернулся – на Хрома, который высунул башку из своего угла и шумно обнюхивал воздух – и наклонил голову, будто поздоровался и со зверем.

Сирка побежала за Карой и легла у стола, мордой к гостю. Серый остался у моей ноги.

– Ну, малой? – вполголоса спросил я. – Что скажешь?

Шакал долго и внимательно смотрел вслед Артемису, потом сел и принялся чесать за ухом задней лапой. Угрозы не чуял. Правда, Притворщик вон тоже не пах угрозой – так что расслабляться я не стал.

Шип бесшумно возник рядом. У него за спиной привычно висел топор.

– Драконец, – сказал он.

– Ага, – подтвердил я. – Тот самый.

– Угу. – Шип потёр шею ладонью. – Пойду тракт у ворот проверю. Мало ли.

Пока я сцеживал младшего из Триплета, Кара собрала на стол, а по пути за кувшином задержалась у загона и вполголоса натаскала меня:

– Я кое-что знаю о правилах приёма. Хлеб режет хозяин, первый кусок гостю. Вино не подливай – у них каждый доливает себе сам, иначе выходит, что торопишь. И пока он ест, про дела не спрашивай.

– А если про дела начнёт он?

– Тогда можно. – Она забрала кувшин и прищурилась. – И вот ещё что, Рик. Повторяю, он пришёл открыто. Ты уж реши заранее, чего хочешь – допросить его или что-то узнать. Это разные вещи.

Она ушла к столу раньше, чем получила мой ответ.

А ведь права. Я уже с самых ворот готовил целый допрос – почему расспрашивал про меня, чей приказ, почему месяц тянул. Только начни я с этого, и гость вежливо пошлёт меня куда подальше, а я так и не узнаю ответы. Тогда начнём с хлеба, а там поглядим, кто кого разговорит.

Я ополоснул руки, снял фартук и пошёл к столу.

Мы сидели вчетвером – я, гость, Кара и Шип, который прислонил топор к столбу навеса, кивнул мне, давая понять, что всё чисто, и молча занял место с краю. Нойс с Тилом ели с нами, но на дальнем конце стола, и вертели головами активнее, чем жевали.

Я разрезал хлеб и положил первый кусок гостю. Артемис принял его двумя руками, отломил край, съел и только после этого потянулся к похлёбке. Всё у него выходило без спешки – он явно не впервые соблюдал обычаи.

Вина он налил себе всего-ничего, а дальше пил травяной отвар, который Кара заварила из сборов Нойса.

– Хорошие травы, – сказал он, грея ладони о кружку. – Горчак?

– Он самый, – отозвалась Кара. – Разбираешься?

– Немного. У нас он не растёт, но в портовых лавках встречал. У нас он дорогой, а у вас, гляжу, даже на грядке растёт. – Он улыбнулся. – Юг богаче, чем про него рассказывают.

– А что про нас рассказывают? – спросил я.

– По-разному. – Артемис отставил кружку. – Скажу честно, Смотритель: дома про южан говорят много такого, за что мне сейчас стыдно. Дикость, грязь, глухомань. Я так не думаю. Но врать, что у нас думают иначе, не буду.

Он спокойно ел, хвалил похлёбку, а у Тила спросил, чей это шарик из кости лежит у миски – мальчуган вспыхнул и сказал, что сам его точил. Нойс тут же влез с подробностями работы. Я дал мальчишкам договорить, поймал взгляд Нойса и кивнул на дом. Оба уползли из-за стола с недоеденным хлебом в кулаках, и на дальнем конце стола стало тихо.

Артемис проводил их глазами, но ничего не спросил. Я это приметил, потому что любопытный спросил бы обязательно. Впрочем, он мог уже что-то знать, потому просто играет свою роль.

– Ну что, гость. – Я отодвинул миску. – Поел? Тогда у меня вопрос, и задам я его прямо. Ты расспрашивал обо мне мою сестру на рынке. Потом Варга. Я хочу знать.

Кара беззвучно положила ложку. Шип перестал жевать.

Артемис выдержал мой взгляд. Он часто улыбался, но не в этот раз.

– Вопрос справедливый, но сложнее, чем кажется. Отвечу, потому что причин несколько. – Он положил обе руки на стол ладонями вниз. У них это, похоже, что-то значило. – Первая. Твоя сестра.

– Рик... – начала Кара.

– Пусть говорит, – сказал я.

– При первой встрече она мне очень понравилась. – Артемис всё ещё глядел мне в глаза. – Я тогда повёл себя глупо: стал расспрашивать о ней чужих людей, вместо того чтобы подойти самому. У нас так не делается, и у вас, как я понял, тоже. За это я извинился перед ней сегодня и извиняюсь перед тобой. По обычаю Гребня о таком интересе говорят семье в лицо. Говорю: твоя сестра мне интересна. Это одна из причин, почему я вернулся и почему сижу за этим столом. Но вы не клановые, потому было сложно решиться.

Капля из ведра над загоном Зары несколько раз ударила через двор.

Я смотрел на Артемиса, включив тот же фильтр, через который смотрел на зверей.

Ведёт себя спокойно, пожалуй, даже не врёт. Пришёл на чужую территорию, обозначил интерес к сестре, но при этом показал горло – признал моё право указать ему на дверь. Грамотно. Будь он местным клановым ублюдком вроде Дарена, я бы уже прикидывал, как скормить его Притворщику. Но этот драконец играл по правилам. А значит, с ним можно иметь дело. По крайней мере, пока.

– Допустим, – сказал я. – Дальше.

Кара молчала и с усердием разглядывала стол. Щёки у неё горели.

– Вторая причина – ты сам. – Артемис перевернул одну ладонь кверху. – Я зверолов, Смотритель. Работаю с вивернами, свою вырастил из яйца, и она стала моим Зверем Духа. Купцы в порту рассказывают про мастера, который ставит на ноги тварей, от каких отказались все. Такое я мимо ушей не пропускаю. Захотелось посмотреть самому, что это за человек такой, а не верить в россказни.

– За месяц можно было посмотреть раз двадцать. – Я не отпускал. – Ворота вон они. И чего ждал?

Вот тут он запнулся. Всего слегка, но запнулся. И он понял, что я увидел.

– Скажу, как есть. – Теперь слова подбирались медленнее. – Я не знал, как идти. После того как я сдуру расспросил о тебе полгорода, любой мой приход выглядел бы так, как он выглядит для тебя прямо сейчас. Я размышлял, как же это исправить, и умнее хлеба ничего не придумал. Поверь – на этот поклон, что я сделал, духа ушло больше, чем на первой охоте.

– Значит, ты месяц духу набирался? – Хмыкнул я.

– Верно, – кивнул он без улыбки.

Что ж, отвечает складно. Обычно так себя ведут честные люди. Но что мне мешает думать, что он целый месяц всё это репетировал?

– Ты сказал – причин несколько, – напомнил я. – Это две. Есть ещё?

– Есть и третья. – Артемис помолчал. – Она не моя личная, поэтому скажу коротко и без имён. Наш клан присматривается к южным архипелагам. Торговля, обмен знанием. Отец давно считает, что за этим будущее, и он в клане такой не один. Твой двор подходит по нескольким случаям. Возможно, однажды к тебе приедут говорить о деле всерьёз – и то буду не я. Больше сказать не могу.

– А на сегодня у нас, выходит, смотрины? В обе стороны?

– Можно и так сказать. – Он наклонил голову. – Ты смотришь, гожусь ли я. Я смотрю, к кому приехал.

Шип шумно отхлебнул из кружки. Держал он её больной рукой – когда укротитель был напряжён, то нагружал именно её, словно стараясь отвлечься на остатки боли, чтобы не сказать чего лишнего и не наломать дров.

– Тогда последний вопрос на сегодня, Артемис. – Я неторопливо налил себе отвара. – Твой корабль пришёл с Дракона. А до него с Дракона пришёл другой корабль – и есть мнение, что по порту пошла дрянь, от которой люди и звери гниют заживо. Ты месяц прожил здесь и нет смысла делать вид, будто не слышал слухи. Что про эту дрянь говорят у вас дома?

Я бил наугад, помня, что Тшен тоже с Дракона – и попал.

Артемис не спешил с ответом. Он медленно, очень аккуратно поставил кружку, сдвинул её на ширину пальца и разгладил ладонью столешницу перед собой – прибрался на столе, где никто не сорил, хех. Взвешивал ответ.

– У нас об этом молчат, – тихо проговорил он. – Даже пьяные в порту. А такие молчат только если за сказанное вешают.

– Но что-то было.

– Было, – он наклонил корпус в мою сторону. – Доверюсь тебе, Рик, чтобы ты понял, что я не враг. Ну…

– Ну и тебя не повешают, – хмыкнула Кара.

– Верно, – улыбка Артемиса вернулась на привычное место. – Что ж… С полгода назад, на восточном берегу, в двух рыбацких посёлках, что-то произошло. Сначала звери, потом люди. Это погасили очень быстро и жёстко – будто знали, что это. Объявили – гнилая вода.

Он поднял на меня глаза.

– Вспышка заглохла. Только есть люди, которые считают, что это было начало. И которые интересуются такими вещами не для того, чтобы лечить, если вы понимаете, о чём я.

Кара шумно выдохнула, её ложку застыла на весу, Шип перестал жевать.

– У этих людей есть имена? – спросил я.

– Есть. И я их не назову. – Артемис сказал это очень твёрдо. – Не вправе, Смотритель. Это внутреннее дело кланов Дракона, а я младший сын младшей ветви, и сижу в доме клана Гребня, а он, как вы все понимаете, ни при чём. Скажу одно. Если к твоим воротам придут люди с очень хорошими деньгами и очень мутными условиями – думай подольше. А лучше позови меня. Помогу.

– Щедро, – протянул я медленно. – Совет от человека, который сам приехал присматриваться.

– Да понимаю я, как выгляжу! – Это вырвалось у него громко и со злостью, но злился он на самого себя. – Чужак с Дракона. Вопросы задаёт. Мне самому от этого тошно, Рик. Только я не выбирал откуда быть родом. А за чей стол сесть – выбрал! И вот я перед тобой, такой, какой есть.

Он замолчал и, кажется, сам удивился, что сказал это вслух.

Кара тихонько подвинула к нему хлебную доску. Шип разжал пальцы на кружке и положил больную руку на стол ладонью вниз. Я отметил и то и другое – кажется, моя команда ему верит.

– Ладно, – сказал я и поднялся. – За ответы спасибо. Насколько честные – жизнь покажет, ты не обижайся, я просто такой человек. Пойдём, Артемис. Раз ты зверолов – покажу двор. Только руки в загоны не суй: тут есть кому их откусить.

– А у меня есть кого показать тебе. – Артемис встал следом, и напряжение за столом наконец исчезло. – Она ждёт за воротами.

Артемис оставил виверну за воротами, у коновязи для гостевых зверей – и правильно сделал: таких во двор с порога не заводят.

Она услышала хозяина шагов за двадцать. Из-за створок поднялся низкий горловой клёкот, перекатистый, будто в бочке провернули жернов. Хром вскинул башку и замер.

– Зовёт. – Голос у Артемиса потеплел. – Заскучала. Она без меня долго не может.

Мы вышли за ворота.

Молодая самка сидела, обернув хвост вокруг лап. В холке она была гораздо выше меня – а я не из мелких. Сложена сухо, и очень хищно – длинная шея с гребнем жёстких пластин, узкая голова, крылья уложены вдоль тела в тугие тёмные валики. Чешуя на спине отливала зелёной бронзой и к брюху светлела.

Она всем корпусом повернула голову на хозяина, по-птичьи, и я увидел огромный, янтарный глаз с вертикальным зрачком. Он беспрерывно двигался, ощупывая нас по очереди – хозяин, я, Кара за нами.

Красивая тварь. Честно, до тошноты красивая. Так близко я виверн ещё не видел.

– Тише, Ветка. – Артемис подошёл и положил ладонь ей на шею, под гребень. Виверна тут же опустила голову и ткнулась лбом ему в плечо – так, что он качнулся. – Всё, всё. Никуда я не делся.