Читать книгу "Укротитель. Зверолов с Юга. Книга 4"

Морта молча приняла ложь – только пальцы на краю окошка побелели.

– Слушайся Смотрителя, – велела она. – Ешь что дают. Рубахи я чистые принесла... – Она подняла с земли узелок и запнулась, глянув на запертую створку.

– Оставьте у столба, – подсказал я. – Заберём, как отойдёте. У нас с этим строго.

– Строго... – повторила она, и мне послышалось в этом одобрение. – Две недели, Смотритель. Да?

– Да. Потерпите, – кивнул я.

Женщина ещё раз, долго, посмотрела на сына, потом отняла пальцы от края и, не оборачиваясь, пошла прочь.

Тил простоял на чурбаке, пока она не скрылась из виду, и слез. Я задвинул заслонку.

– Она ведь знает, да? – спросил он, глядя в створку. – Про ночь. Знает, что было очень плохо?

– Она твоя мать, Тил. Конечно, она знает, – подтвердил я.

– Так и подумал. – Он совсем не по-детски вздохнул. – Просто если скажу сам, она будет плакать при мне. А так – потерпит до поворота. Мне тяжело видеть её слёзы, тоже начинаю плакать.

Возразить мне было нечего.

Вечером он нашёл меня в мастерской, где я перебирал сушёный сбор для его отвара. Постоял у порога, посмотрел, как я щиплю листья, и тихо спросил в спину:

– А если записи не помогут... я умру?

Отложил пучок и повернулся к нему. Вполсилы отвечать было нельзя – фальшь этот пацан чуял без ошибки.

– Не знаю. Подумай вот о чём. Лекари отмеряли тебе срок до пятнадцати лет – так вот, раньше пятнадцати не сдавайся, понял? Ещё целых четыре года, а за четыре года я успею много.

Тил обдумал это со своей всегдашней серьёзностью и кивнул.

– Тогда я пока не буду умирать, – решил он. – А можно я шарик доточу? Нойс сказал, до ужина можно.

– Иди, – отпустил я его. – За ужином чтоб две миски сожрал.

– Ха-ха, а вы так раньше не говорили. Да! Жрать три миски!

– Я же сказал две, – улыбка сама наползла на лицо.

– Три, дядь Рик! Три миски! Жрать! – и он убежал через двор обычным мальчишеским топотом.

Совсем недавно он уставал от обычной ходьбы.

А следом карантин сняли.

Посыльный Канцелярии передал лист с печатью – двор открыт, о любом инциденте сообщать немедленно. Я расписался в получении и пошёл запрягать Хрома.

– К Аэрину? – Кара вышла следом во двор.

– Ага. – Я вывел дрейка из загона. – Обещал же встречный разговор.

– И что просить будешь?

– Старые записи о хвори. Клановые. – Я затянул упряжь, и старый дрейк недовольно заворчал: он полагал, что после ночных смен ему положен отдых, но пора потихоньку поднимать свой статус.

Сам факт того, что я иду не пешком – поднимал мой уровень в иерархии Семи Хвостов. На самую малость, но и это неплохо.

– За бумажки Дарена – бумажки Корфа. – Кара хмыкнула. —Вернись до темноты. И не зли там никого, а то уж знаю твой характер.

– Я сама вежливость, – заверил я и забрался на телегу.

До поместья Жала Хром дотащил меня к полудню. На этот раз меня не ждали, так что у ворот продержали с четверть часа – стража доложила в дом, из дома прибежал слуга, и меня повели через двор к высокому крыльцу.

Замок жил своей жизнью – у дальних построек перекрикивались работники, из кузни тянуло углём.

Аэрин принял меня в кабинете Корфа.

Наследник сидел в отцовском кресле, которое было ему велико. Мальчишка сидел очень прямо, а поперёк колен у него лежала неизменная трость.

– Смотритель. – Он кивнул на стул напротив. – Садитесь. Отец в отъезде по делам клана, говорить будете со мной.

– Мне это и нужно. – Я сел. – Просьба была твоя, не барона.

Аэрин чуть прищурился, но смолчал.

– Слышал про ваш двор, – заговорил он, взвешивая каждое слово. – Вы неплохо справились. Нам с отцом понравилось, что вы не пришли за помощью.

– Хвастаться приеду как-нибудь в другой раз. – Я выдержал паузу. – Твоя просьба выполнена, Аэрин. Канал в Канцелярии работает.

Пальцы мальчишки дрогнули.

– Дарен?

– Да, – подтвердил я. – Сам пришёл к моим воротам, как ты и обещал. На второй день карантина.

– Я же говорил – он сам вас найдёт. – На секунду в голосе прорезалось обычное мальчишеское довольство, и Аэрин тут же его придушил. – Что он принёс?

– Как ты это сделал?

– Что… он… принёс? – Чеканя каждое слово, повторил парень.

Кхм… ну ладно.

Я пересказал всё по памяти, близко к бумаге.

На имени барона Тшена пальцы Аэрина легли на трость и замерли. Дослушал он молча, глядя куда-то поверх моего плеча, потом медленно проговорил:

– С Драконом сейчас опасно торговать даже тем, кто торгует всем. А такие на Семи Хвостах есть. Запомните эту формулировку, Смотритель. Пригодится, если вербовщики доберутся и до ваших ворот.

– Просьбу я выполнил. – Я посмотрел ему в глаза. – Теперь встречный разговор.

– Просьбу? Это была не просьба, деньги…

– Не нужно говорить сейчас со мной о деньгах, я хоть и подписал договор, но бесплатным служкой быть не намерен. – Качнул головой. – Мне нужны записи.

– Какие это? – Аэрин подобрался.

– Старые. Клановые. О звериных хворях, о редких случаях, о том, чего нынешние лекари не видели. – Я говорил спокойно, по-рабочему. – Хочу понять кое-что о заразе, от которой умерла та мантикора. Если она раньше встречалась – о ней писали. В старых клановых книгах, больше негде.

– У Жала нет таких записей.

– У Жала – нет. – Я подался вперёд. – Полгорода помнит, как после Раскола расходилось добро клана Песка. Ваш отец забрал очень много – питомник, звери, земли.

– К чему вы клоните?

– К тому, что клан – это не только звери и стены. У всякого старого клана есть книги. Родословные, рецепты отваров, записи о тварях за все эти сотни лет. Такое добро не выбрасывают. – Я откинулся назад. – Думаю, продолжать не нужно.

Аэрин чересчур долго молчал. Во дворе за окном перекликалась стража.

– Вы просите допуск в клановый архив, – сказал он наконец. – Чужих туда не водят. Отец вернётся чуть позже, я передам ему вашу просьбу.

– Будет поздно, – отрезал я. – Мне так не подходит.

– А клану не подходит, когда полезные люди начинают ставить условия. – Голос мальчишки стал тише, и эту манеру я узнал – так же тихо начинал говорить Корф, когда переговоры доходили до сути.

– Жалу не ставят условия, это понятно. Потому предлагаю обмен, как предлагал его твой отец. – Глаз я не отводил. – Твою просьбу выполнил по доброй воле, потому что это была просьба. И возить сведения дальше буду так же, по доброй воле. Но такая добрая воля работает в обе стороны, Аэрин. Прогибаться я не стану ни под Совет, ни под Гордея, ни под Жало. Начнёте приказывать… Что ж, в убытке останемся оба.

В кабинете стало очень тихо. Мальчишка смотрел на меня, и я почти слышал, как у него в голове работают шестерёнки.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Но задаром клан архивы не открывает даже полезным людям. Нужна сделка.

Ну конечно же ты вытащишь из меня максимум, юный политик.

– Слушаю. – Я откинулся на стуле.

– Как дела у Зары?

– Нормально. Восстанавливается. Скоро получите обратно.

– Ладно, – он кивнул. – В брак-зоне поместья доживает гривошип. Старый, списан ещё при деде. Зверь годен разве что на шкуру. Отец держит его из уважения к прежним заслугам своего отца, но это уважение съедает корм. – Аэрин переложил трость. – Приведёте зверя в товарный вид – клан вернёт его на торги. Вам десятая часть с продажи и допуск к архиву на всё время работы.

Я прикинул, что словам местных верить не стоит. Гляну навыком – узнаю правду о звере за минуту.

Была и вторая выгода. Клан Жала выставит на торги зверя, которого поднял смотритель с южного тракта – тот самый, у которого «дохнут элитные мантикоры». Это рекламный щит размером с городскую ратушу, за который мне ещё и заплатят. Лучшей демонстрации для моего бизнеса не придумать.

– По рукам. Зверя заберу завтра. Архив хочу увидеть сегодня, раз уж приехал.

– Увидите. – Аэрин позвонил в колокольчик и, пока в коридоре приближались шаги, добавил суше:

– Отцу я перескажу этот разговор сам. Своими словами.

– Передайте и мою благодарность, – отозвался я.

– Благодарность. – Он впервые за встречу усмехнулся, но очень холодно. – Отец говорит, что благодарность – это монета для тех, у кого нет других способов оплаты. А у вас методы давления есть, Рик. Я запомню. А вам удачи… клан Песка непрост. Их язык мало кто знает.

Слуга повёл меня вниз, в подвалы. По дороге я прикидывал, что в кабинете барона Корфа сегодня было напряженно – мы оба остались недовольны. Обмен вышел честным, а осадок остался у обоих. Он не забудет, что бесклановый смотритель разговаривал с ним на равных. А я – что четырнадцатилетний наследник торгуется жёстче Варга.

Ладно. Лишь бы архив не оказался пустым.

Библиотека Корфа занимала подвал под главным домом.

Слуга сдал меня ключнику – сухому старику со связкой на поясе. Тот отпер тяжёлую дверь, зажёг от своей лампы ещё две и строго наказал:

– Огня к полкам не подносить. Пыль тут полыхает, что сера. Как соберётесь уходить – свистните, я поблизости.

– А если не умею?

– Тогда кричите, – фыркнул ключник и ушёл.

Я умел.

Воздух в подвале стоял сухой, с запахом старой кожи. Вдоль стен тянулись ряды ларей с клановыми клеймами, между ними поднимались полки со свитками. Здесь царил строгий порядок – хозяйство Корфа и в подвале оставалось хозяйством Корфа.

Архив Песка бросили в дальнем углу.

Книги лежали вперемешку со свитками, стопки листов кто-то наспех перетянул ремнями, тюки кожи с тиснением так и остались нераспакованными. Добро мёртвого клана сюда просто свалили и забыли.

Я снял куртку, засучил рукава и начал с того, с чего начинаю любую грязную работу – с порядка.

Час ушёл на разбор. «Траву» откладывал в одну стопку – их узнавал по рисункам растений. Родовые книги шли в другую – тяжёлые тома в тёмной коже отличались по тиснёным знакам на корешках. Хозяйственные свитки сматывал и убирал в пустой ларь – это может подождать.

В этот момент я осознал, что имел в виду Аэрин. Большую часть текста писали мёртвым письмом Песка – вязь шла справа налево, и я в ней ровным счётом ничего не понимал. Выручали сами писцы Песка – важное они дублировали общим письмом островов, где для торговли, где для союзников.

По этим дублям я и продирался к содержанию.

Общий язык островов достался мне даром – вместе с этим телом, как рост и сила: я заговорил на нём раньше, чем понял, что говорю. А вот родовой язык старого клана в наследство не входил.

Первая пара часов дала мало – из приходных книг и списков поставок выходило только, что Пески когда-то жили богато. Потом стало интереснее.

Я добрался до тонких книг в потёртой коже, по виду учебных. В третьей из них общим письмом шла глава о детях с «обратным течением».

Я придвинул лампу и забыл про время.

Писари Песка вещали об этом как о росте человека или простой закупке корма. В некоторых линиях клана рождались дети, у которых течение Зова с самого пробуждения шло внутрь. Болезнью это не считалось. Скорее даром – редким и трудным. Таких детей называли слушающими, забирали от родителей и растили отдельно, по особому укладу. Про сам уклад в книге было сказано вскользь, как про общеизвестную вещь – слушающих клали на каменные ложа, окуривали дымом трав и вели счёт по лунам.

Перечитал трижды.

Такие, как Тил, владеют даром?

Дальше я начал злиться.

Те части текста, где по оглавлениям шли описания обрядов, обрывались. Листы были выдраны с мясом, сразу пачками.

В первой книге это можно было списать на мародёров Раскола. Во второй ещё можно посчитать совпадением. А вот к третьей сомнений не осталось – листы выдирали в одних и тех же местах, точно там, где начинался уклад «слушающих». Кто-то прошёлся по этому архиву и забрал то, за чем сегодня приехал я.

Вопрос «кто» я отложил. Просто работал дальше.

Когда взялся за родовые книги, лампа выгорела уже до половины – особой надежды не осталось. Поэтому просто листал тома один за другим и в четвёртом зацепился глазом за короткую строку общего письма.

Переписчик пометил её своим значком – такими в этих книгах отмечали дубли. Я наклонился к самой странице.

«Клич слушающих, коим взывают они к предкам линии своей» – а дальше шла запись того, как это звучит.

Я прочёл её. Потом наклонился ниже и прочёл снова.

Ашхар.

Меня будто окатили ледяной водой.

То гортанное слово с раскатом в середине. Тил говорил его! Мальчишка, который не бывал нигде дальше рынка? Я тогда запомнил этот звук, но…

Стоп.

Получается, что Тил не бредил. Он кричал клич «слушающих» – слово, которому его никто не мог научить.

Если такое и может существовать, то только в крови.

Кровь Песка?! Он родственник Нойса? Как?

Получено опыта: +400

Получен уровень 13.

Получено очков навыков +1.

Я даже не обратил внимания.

Думай, Рик, думай.

Клан Песка мёртв, его добро гниёт по чужим подвалам. Но пока жив хоть один носитель крови...

У меня в «Соляном» два наследника Песка? И тут же вспомнился четвёртый запрос Тшена – старые семьи с уцелевшей родовой памятью.

Кто-то за морем искал и таких, как Тил. Или сделал так, чтобы такой мальчик остался без клана?

Твою же мать.

Я закрыл книгу и посидел, слушая, как потрескивает фитиль. Потом букву в букву скопировал строку на свой лист, вместе со значком переписчика, сложил лист вчетверо и убрал за пазуху. Задвинул родовой том в середину стопки, между двумя такими же неприметными.

Об этом не узнает никто. Пока я сам не пойму, что с этим делать.

Глава 3

Утро после поездки к Аэрину началось с новости.

Я шёл мимо загона Притворщика с ведром воды – и остановился на полушаге.

Зверь закончил линьку.

Ещё вчера он горбился в дальнем углу, в потёках подсохшей слизи. Сегодня передо мной лежало другое существо – оно выросло вдвое, чёткий тёмный рисунок проступил по сегментам от головы до хвостового веера. Истинная форма, которую я ждал через неделю-другую, наступила за одну ночь.

Притворщик повернул голову.

Раньше он так не смотрел – всегда просто следил из угла, исподтишка. Теперь глядел прямо и спокойно, и у меня по загривку пробежали мурашки.

Я поставил ведро и присел у решётки на корточки.

– Ну здравствуй, красавец.

Зверь медленно приподнял передний сегмент, и я включил контур.

Сеть сосудов легла красным, нервы проступили жёлтым. Три слоя нервной ткани, которые я знал наизусть, стали четырьмя – под самой бронёй лежал новый. Он мелко пульсировал.

Оба сердца работали вразнобой, как и раньше, но между ними появился третий узел размером с грецкий орех. Он отбивал собственный ритм и, похоже, дирижировал обоими сердцами.

Я выключил контур и потёр глаза.

Совет постановит изъять Притворщика, до инспекции оставалось чуть больше месяца. Что бы я ни решил – прятать зверя, торговаться или доказывать его безвредность – сперва следовало понять, что у него теперь внутри. Полную картину дал бы только Резонанс, но он требовал физического контакта.

Весь порядок содержания Притворщика теперь стоял на одном правиле – не показывать ему рук. Он копировал и людей, и зверей – подсмотрел движение, повторил. Пустить такого зверя разглядывать мои ладони значило выдать ему ключи от всего двора. Да и могу ли я просто коснуться? Как он отреагирует? Его невозможно прочитать.

Я сидел у решётки и думал, а он смотрел на меня и ждал.

И в этот момент сделал то, чего не делал никогда.

Он подтянул хвостовой веер, упёрся и медленно, всем корпусом, перевернулся на бок – брюшными сегментами ко мне. Живот у зверя – самое незащищённое место. Пёс подставляет брюхо вожаку, когда сдаётся. Но чтобы сдавалась эта тварь? С чего бы? Ведь это я торчал у его решётки.

Я всмотрелся. Брюшные пластины выглядели странно – между третьим и четвёртым сегментами прошёл поперечный шов свежей брони, и под ним сходились в узел все четыре нервных слоя. Зверь развернул ко мне главный перекрёсток своей новой проводки.

Совпадение?

Перебрал в голове последние полминуты. Что я сделал? Присел. Включил контур. Казалось бы, со стороны его не видно…

А вот и нет.

Когда я работаю Ветеринаром Юга, то веду взглядом по телу – медленно, от головы к хвосту. Шип как-то обронил, что глаза у меня при этом ходят, «будто считываешь зверя». Притворщик скопировал мой осмотр от начала до конца – и подставил нужную часть, как смазанную скважину под ключ.

Я не сразу разобрал, что чувствую – жуть или восторг.

– Кара! – крикнул через двор. – Принеси из мастерской пустую колбу. И подойди сюда.

Она быстро подбежала, глянула на развёрнутого брюхом зверя и побелела.

– Рик. Ты же не собираешься...

– Именно. Слушай порядок. – Поднялся с корточек и говорил, глядя ей в глаза. – Я захожу один. Ты запираешь за мной и стоишь снаружи. Что бы ни происходило – внутрь не входить. Даже если он начнёт рвать меня – ты стоишь, Кара. Буду звать – не входи! Откроешь, только когда я сам встану у двери, на своих ногах, и назову тебе твоё имя. Повтори.

– Моё имя... – Кара сглотнула. – Рик, давай хоть Шипа с рогатиной поставим.

– Рогатина ему – что мне соломинка. Ты видела, что он делает с железом. – Я забрал у неё колбу. – Захочет меня убить, Шип успеет только посмотреть. Весь расчёт на другом. Убивать ему незачем – ему себя чинить нечем.

– Это как понимать?!

– Сорванная линька его едва не убила, помнишь? Он тогда искал жар по всему городу, потому что сам запустить её не мог. Внутри него чего-то не хватает, и он про это знает. – Я взвесил колбу в руке. – А ещё он очень долго наблюдал, как я лечу зверей. Изучал нашу профессию.

– Зверь-мастеровой, – договорил вслух то, что додумал. – Нужно с ним договориться. Открывай первый засов.

– Рик, может стоит поберечься?

– Да, ты права. Но у нас нет на это времени. Нужно его изучить, иначе будет поздно. Он наше секретное оружие. Открывай.

Кара отперла. Я вошёл в тамбур, дождался, пока за спиной лязгнет замок, и встал перед второй решёткой.

– Смотри, – сказал Притворщику и поднял обе руки раскрытыми ладонями вперёд. Медленно повернул их тыльной стороной, потом снова ладонями. – Вот они. Оставим детские забавы позади – поздно нам с тобой в прятки играть.

Притворщик не шевельнулся. Только новый узел под бронёй забился чаще.

Я взялся за второй засов – и рука замерла.

Столько времени вбивал в себя и в остальных – не поворачиваться спиной, не показывать рук, не входить. Похоже, моё тело выучило урок лучше головы. Я слушал, как колотится моё сердце – чаще, чем перед Искрой.

Там я знал, что делаю.

Здесь нет.

Потому что эта тварь умела планировать.

За спиной тихо дышала Кара. Если сейчас отступлю – она не забудет.

Отодвинул засов.

Внутри кисловато пахло свежей бронёй – молодым хитином, как от скорпикоров после линьки, только гуще. Зверь всё ещё лежал брюхом ко мне – хороший знак.

Вблизи истинная форма Притворщика давила размером. Лёжа, он был мне по пояс, а под глянцем пластин при каждом вдохе перекатывалась мышца толщиной с моё бедро. Захоти он – от меня осталось бы то же, что от того взорвавшегося хитинового контейнера, когда я накосячил с железой.

Остановился в трёх шагах и дальше не шёл. Ждал.

Пусть последнее слово будет его.

Притворщик медленно повёл головой – и подвинул задний сегмент. Освободил мне место у брюха.

Сесть на предложенное место оказалось самым трудным делом за день.

– Работаем по-моему, красавец, – предупредил вслух. Мой голос для зверя – привычен. – Сначала осмотрю руками. Будет щекотно. Дёрнешься – выйду и больше не зайду.

Ладонь опускал медленно – под конец зверь сам поднялся мне навстречу. Пластины дрогнули, по всему телу от головы к хвосту прокатилась волна мелкой дрожи. Он терпел. Ему было страшно или щекотно, или как это у него называлось.

– Знаю, – сказал ему. – Мне тоже не по себе.

Ладонь легла на шов между третьим и четвёртым сегментами. Брюшные пластины оказались тёплыми.

Резонанс раскрыл поле.

Оно развернулось навстречу так, будто зверь сам подал его к моей ладони. Итак, изучим всё подробно.

Нижний слой, грубый, вёл тело. Второй – боль и жар. Третий оплетал оба сердца и узел-дирижёр. А четвёртый, новый, тот, что тонкой плёнкой под бронёй...

Повторял устройство человеческой кисти.

Пучки волокон расходились к краям пластин, как сухожилия к пальцам, и каждый краевой сегмент брони получал свой отдельный пучок. Вся новая броня была одной огромной ладонью, и зверь учился ею шевелить. Вот зачем ему была нужна линька.

Он вообще не рос, а собирал себе инструмент.

Увлёкшись, я повёл ладонь ко второму сегменту – без предупреждения.

Ошибка!

Зверь мгновенно свернулся – пластины сомкнулись, хвостовой веер выметнулся из-под тела и застыл в сантиметрах от моего горла. Рёбра веера раскрылись, как пальцы растопыренной ладони, и я всем нутром помнил, что эти штуки режут самый крепкий хитин.

Я не отдёрнулся. Ме-е-е-е-едле-е-е-еенно, о-о-о-очень медленно убрал руку туда, где она лежала, и сказал привычным, но чуть охрипшим голосом:

– Моя вина. Предупреждаю: двигаю руку ниже.

Прошло несколько секунд, и веер сложился, втянувшись под тело. Пластины разошлись.

Мы оба сделали вид, что ничего не случилось – но пот ручьём тёк по моему хребту, и зверь наверняка чуял его запах.

Я убрал руку и с полминуты просто дышал, глядя на тёмные сегменты. Воздух в изоляторе казался густым от запаха мускуса и ещё влажной брони.

– Вот, значит, как, – хрипло выдохнул я. – Ну что ж.

Резонанс чётко показывал причину его покладистости. Никакого доверия – голый прагматизм выживания. У задней пары сердец свежая броня легла криво, внахлёст, намертво пережав нервный пучок на стыке.

При каждом вдохе второй слой вспыхивал багровым сигналом боли. Дотянуться туда сам зверь не мог – его анатомия не позволяла выгнуть спину под нужным углом. Скопированная наука была не в состоянии починить собственный корпус.

Ему нужен был я.

– Лежи как лежишь, – велел я, упираясь основаниями ладоней в жёсткий край задней пластины.

Дальше пошла знакомая до скуки работа. Такие защемления я правил сотню раз, только обычно хватало одной руки.

Край подавался туго. Я налёг всем весом – и Притворщик впервые подал голос: низкий скрежещущий стон из всех дыхалец разом, от которого у меня заныли зубы. Хвостовой веер заскрёб по полу.

– Терпи, – выдохнул я сквозь усилие. – Терпи, сейчас. Сейчас отпустит.

Пластина сместилась на палец, под ней мокро чавкнуло – и стон оборвался.

Несколько секунд мы оба тяжело дышали, не глядя друг другу в глаза. Затем я соскрёб в колбу старой слизи со шва – материал, раз уж зашёл – поднялся и впервые за всё наше знакомство пошёл к двери спиной к зверю.

У решётки обернулся.

Притворщик уже перевалился на брюхо и смотрел мне вслед. Потом передний краевой сегмент его брони отделился, приподнялся – и коряво повторил мой жест: раскрытой стороной вперёд, затем тыльной и снова раскрытой.

– Кара, – позвал я, и голос у меня окончательно сел. – Открывай.

Засовы лязгнули. Сестра встретила меня белая как полотно, оглядела с ног до головы и только потом посмотрела за мою спину, на зверя.

– Он тебе что... помахал?

– Расплатился. – Я сам запер оба засова, привалился к коробу, и меня догнала дрожь – руки заходили ходуном.

Ух, мать моя…

Что это было?

***

За гривошипом я поехал после полудня, оставив двору три приказа: к Притворщику ближе первой решётки не подходить, кормить только через окно, каждое его новое движение запоминать и пересказывать мне.

Клановая брак-зона пряталась в самом конце огромного земельного участка – три загона под общим навесом, куда клан свозил зверей, на которых жалел корма. Пахло тут старой мочой и прелой соломой – тоска, а не место.

Гривошип лежал в среднем, и сперва я его не разглядел – сплошное серое на сером. Зверь положил голову на борт кормушки и даже не повернулся на мои шаги. Грива свисала с шеи пепельными сосульками. Рёбра можно было пересчитать с десяти шагов. Лапы растрескались, когти загнулись, как старые башмаки.

Управляющий брак-зоной – рыхлый мужичок со связкой ключей на поясе – топтался за моей спиной и заглядывал мне через плечо.

– Вы б, господин Смотритель, не тратились. – Он частил и смотрел в сторону. – Опись при мне составляли. Каналы у него, знаете ли, выгорели, не то что у того гривошипа, с которым вы работали. Старость, говорят. Если б не воля молодого господина – давно б на шкуру свели, да и шкура уже не та...

– Опись с собой? – спросил я через плечо.

– А как же.

– Положи на бочку и не мешай. – Я отодвинул щеколду загона.

Первый час ничего не делал. Перевернул пустую кормушку в углу, сел на неё и смотрел. Час наблюдения до первого контакта, и чем хуже зверю, тем твёрже это правило. За час можно узнать о них куда больше, чем написано на какой-то бумажке.

Дыхание было без хрипов – а я при таком истощении ждал худшего. За час он дважды перекладывал голову, и оба раза без старческой дрожи. В кормушке лежала труха, а подстилку вокруг зверь разрыл до земляного пола. Голодный копает в поисках корней – выходит, жрать он хотел, просто стёртые зубы не для трухи. Значит, до смерти ему далеко.

И последнее. Когда с крыши навеса сорвалась виверра, гривошип повёл ухом. Живой слух.

К концу часа я поднялся, подошёл и положил руку зверю на шею. Он скосил на меня мутный глаз и не отстранился – на недоверие у него не осталось сил.

Я активировал навык и хмыкнул вслух. Сердце ровно толкало кровь, сосуды держали тонус – вся эта машина оказалась целой, ей просто не хватало топлива. Повёл взгляд к стихийным каналам.

Оранжевые линии шли вдоль хребта, как им и положено. И они не были мёртвыми.

Один выгорел, да – чёрный ломкий след, но ток был. Каналы тлели в четверть накала, но по всей длине, а в шести местах выше виднелись тёмные пробки с чёткими краями. До каждой из них канал светился ярче, после – тусклее. Ток упирался в них и глох.

Опись врала.

Каналы забились, как дымоход, который годами никто не чистил —дым просто валит в дом.

Я уже прикидывал работу на месяцы вперёд. Острые края зубов нужно сточить напильником, кормить варёным и мягким, с жиром. Когти расчистить и обрезать, остальное выправит движение. Каналы – разгонный массаж вдоль хребта, дважды в день, тем же движением, каким я рвал спайки в руке Шипа. Такие застои за неделю не разойдутся, но за месяц-полтора разойдутся обязательно. Чуда тут не требовалось. Долгая грязная работа – моя любимая, кстати.

– Собирай перевозку, – велел я управляющему, выходя из загона. – Зверя забираю сегодня. В опись внеси, что принят смотрителем Соляного на восстановление, по уговору с наследником.

– На восста... – Мужичок поперхнулся. – Господин смотритель, да он же не жилец!

– Готов поспорить? – Я повернулся к нему.

– Не буду, – решил он. – Про вас говорят всякое. Телегу дам. И сена берите, всё равно спишу.

А неплохо прилипло сверху – Кара будет довольна, она у нас на хозяйстве.

Всю дорогу до Соляного гривошип пролежал, зарывшись в списанное сено, и только дважды поднимал голову – на запах реки и на крик чаек.

Любопытный – уже хорошо.

Дома я поставил его в загон рядом с Хромом. Старый дрейк подошёл к перегородке, оглядел новосёла, шумно втянул воздух – и завёл длинное утробное ворчание, аж на добрых полминуты.

– Знакомься, гривошип, – перевёл я. – Этот у нас тут главный по возмущению старикан. Привыкнешь.

Вечером я вынес ему первую кормёжку. Никакого мяса – после такой голодовки тяжёлый белок или жир убили бы его печень за пару часов, вызвав токсический шок. Поэтому лично сварил жидкую крахмальную слизь из овсяной трухи, добавив туда каплю дрейковой крови для запаха и толчёный мел. Выглядело мерзко, но это мягко запустит желудок истощённой твари.

Зверь долго обнюхивал ведро, недоверчиво втягивая ноздрями пар. Потом медленно, всасывающими движениями начал лакать тёплую жижу, не используя стёртые зубы.

Вылизал всё до дна.

Я смотрел, как подрагивают его впалые, как стиральная доска, бока. Никуда не спешил. Вытаскивать с того света – это вам не магией махать.

Моё любимое — терпение и строгая диета. Мне нравилось «оживлять» зверей. Делать их теми, кем создала природа. Вытаскивать из того ужаса, что творили с ними местные.

Мои мысли побежали вперёд, захотелось изменить это место, подход к укрощению, к тварям, дать местным науку…

Но тут же одёрнул себя. Если это и возможно – точно не в ближайшее время.

Но Гривошип ел, а значит – восстановим.

Вот за такие минуты мы тут и живём, Кара.

Утро второго дня пришлось начать с этого же зверя.

Гривошип встретил меня на ногах – за ночь он смог встать мордой к проходу, к той стороне, откуда вчера принесли ведро. Я выдал ему тёплое варево, подождал, пока покажется дно, и первый раз прошёлся ладонями вдоль хребта, от крестца к гриве, с нажимом. Гривошип покосился на меня, но жевать не перестал. Под ладонями торчал каждый позвонок. Ничего, мясо – дело наживное. Зверь не особо реагировал на касание – это нормально, учитывая прошлое.

После обеда я снова поехал к Жалу.

Ключник отпер мне дверь, снова проворчал что-то про огонь и пыль и оставил меня одного. Я переписывал всё подряд до самых сумерек – составы зелий и отваров, главы о зверях из учебных книг, всё общее письмо, до какого дотягивался глаз.

Домой увёз стопку листов толщиной в два пальца, а правая кисть ныла, как после целого дня на «дойке» скорпикоров.

Разбирался во всём уже дома, в кабинете. К полуночи выделил три находки.

Первую наводку нашёл в хозяйственных свитках.

Сам уклад «слушающих» из книг просто-напросто выдрали – это уже знаем. Но эти люди забыли про приходные записи. Дважды в год, по одним и тем же лунам, питомники Песка закупали гладкий речной камень – «для лож», прямо так и записано. В те же сроки шли закупки трав – я сверил их список и присвистнул. Стынь-трава. Горчак. Ещё четыре названия, из которых два росли у нас на грядках. Всё это были обычные сборы от жара и для сосудов – теми же я отпаивал Тила.

Отложил перо и посидел, глядя на листы.

Каменное ложе – это ведь просто холод под затылком. Мой мокрый компресс, только во всю спину. Дым их трав – мои же отвары, пущенные через дыхание. Счёт по лунам – тот самый ритм волн внутри Тила, который я высчитал на второй день. Хронисты Песка делали ту же работу, что и я. Они попросту растянули обычную физиологию в обряд – и у них на это было несколько сотен лет, а у меня оставалось в разы меньше времени.

Тут-то и была вся загвоздка. Резонанс лишь показывал поле, но воздействовать я не мог. Это может сделать только сам мальчик. Пески неспроста годами растили «слушающих» с самого детства – они учили ребёнка отпускать это.

Моя работа сводилась к тому, чтобы убрать с его пути всё лишнее и говорить, что делать.

Я почувствовал азарт, потому что теперь мне хватало и приходных книг.

Второй находкой стала глава о зверях в учебной книге.

Хронисты писали о тварях Песка так же по-хозяйски, как о закупках камня. Пепельным шакалам отводился отдельный разворот. Я начал переписывать его ради общих сведений – и на середине страницы забыл, что именно переписываю.