282 000 книг, 71 000 авторов


Электронная библиотека » О. Палёк » » онлайн чтение - страница 1


  • Текст добавлен: 22 ноября 2026, 10:20


Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Шрифт:
- 100% +

О. Палёк
Звездочка для полковника

Annotation

Её книги читают как исповедь настоящего офицера. Её имя никому не известно. Девять бестселлеров. Один выдуманный полковник. Один нанятый актёр, которому приказано молчать. И один настоящий подполковник, который умеет распознавать фальшь в боевых сценах, но не замечает, кому пишет самые откровенные письма. Вера может сочинить любую историю. Кроме той, в которой ей придётся выйти к людям со своим лицом – и не потерять мужчину, который первым поверил её словам.


Олег Палек

Глава 1. Москва. 14 сентября 2017 года

Глава 2. Москва. 25–27 сентября

Глава 3. Москва – Тверская область. 2–3 октября

Глава 4. Тверская область. 4–5 октября

Глава 5. Тверская область. 9–10 октября

Глава 6. Тверская область. 11–12 октября

Глава 7. Тверская область. 13 октября

Глава 8. Тверская область. 14 октября

Глава 9. Тверская область. 15–18 октября

Глава 10. Тверская область. 20 октября

Глава 11. Тверская область. 25–26 октября

Глава 12. Тверская область. 27 октября – 5 ноября

Глава 13. Тверская область. 8–9 ноября

Глава 14. Тверская область. 10 ноября

Глава 15. Тверская область – Москва. 11 ноября

Глава 16. Москва. 22–24 ноября

Глава 17. Москва. 4 декабря

Глава 18. Москва. 14 декабря

Глава 19. Москва. 14–15 декабря

Эпилог. Москва. Год спустя


Олег Палек
Звездочка для полковника

Глава 1. Москва. 14 сентября 2017 года

Без двадцати семь, еще не умывшись и не включив чайник, Вера открыла страницу девятой книги Рокотова и первым делом посмотрела на звезды. Со вчерашнего вечера их стало на одну десятую меньше. Вера пролистала отзывы вниз, как пролистывают гранки к месту, где наборщик наверняка что-нибудь напутал. Виновник нашелся быстро. Читатель поставил четыре из пяти и пожаловался, что Кречет слишком долго прощается с городом. А в конце написал: «Сразу видно – мужик служил, такое не придумаешь».

Тире в этой фразе стояло правильно, и больше похвалить там было нечего. Придумала она все, от первой строки до последней, включая финал, над которым в марте просидела четыре ночи. Финал, выходит, так и остался затянутым. Ноутбук грел колени сквозь одеяло, постель со вчерашнего дня стояла незастеленной. Вера никак не могла решить, что ее задевает сильнее: отнятая звезда или то, за что ей великодушно оставили остальные.

В группе Рокотова во ВКонтакте за ночь набежало одиннадцать комментариев. Публика там собралась почти сплошь мужская, на аватарках щуки, гаражи и черно-белые армейские снимки. Многих Вера давно узнавала и без аватарок, по запятым, точнее, по тому, с каким упорством их не ставят. Кто-то спрашивал, где Кречет учился стрелять. Вера глотнула из вчерашнего стакана теплой воды с привкусом пыли. Ответила она за полковника так, как он отвечал всегда, коротко и без восклицательных знаков: «Там же, где все. Остальному научила жизнь». В чужой рукописи она эту жизнь вычеркнула бы не глядя. Но под такими ответами читатели ставили сердечки, и за десять лет Вера выучилась держать полковничье отдельно от своего, как держат отдельно рабочую и домашнюю обувь.

В десять минут восьмого зазвонил телефон. Вера вздрогнула раньше, чем увидела на экране «Папа». Отец звонил по воскресеньям и по средам, а сегодня был четверг.

– Не спишь? – спросил он вместо приветствия, как спрашивал всю ее жизнь, хотя ни разу не застал ее спящей. – Я дочитал девятую, до трех часов сидел. Хотел до воскресенья потерпеть, чтобы позвонить как положено, и не вытерпел.

Вера сказала, что очень рада, спросила, как ему финал, и тут же об этом пожалела. Так спрашивает автор, который ждет приговора, а не дочь, которой просто приятно за отца.

– Финал как финал, Кречет там долго прощается с городом, но он, я так понимаю, право имеет, после всего, что с ним было, – сказал отец. – Я тебе про другое скажу. Вот мужик классно пишет. Я каждый раз как будто с нашими на кухне в Североморске посидел.

Вера поставила стакан на подоконник, чтобы не уронить. Она посмотрела на свои руки, написавшие эту кухню со всеми ее сигаретами, байками и отцовскими прибаутками. Потом сказала, что ей очень приятно.

– А у тебя что? – спросил отец тем голосом, которым всегда переходил от приятного к полезному. – Нашла что-нибудь нормальное или так и переставляешь за людьми запятые? Тебе тридцать четыре года, Вера, голова у тебя золотая, а ты сидишь дома и исправляешь чужие ошибки, когда могла бы делать что-то свое.

Она ответила, что сегодня у нее важная встреча в одной кинокомпании и что-нибудь нормальное, может быть, появится. Ответ вышел гладкий и с подробностями, которых никто не просил. Отец помолчал, сказал «ну дай бог» и пообещал позвонить в воскресенье, как обычно.

Марго написала в четверть восьмого, когда в издательстве наверняка не было никого, кроме нее и охранника:

Не опаздывай. И не вздрагивай.

Вера закрыла ноутбук и тут же открыла снова. На рабочем столе, между папками «Счета» и «Рокот», лежал файл десятой книги. Третий месяц она открывала его по утрам и закрывала, не дописав ни строчки. Кречет стоял там у окна над пустой площадью уже девяносто дней и ни о чем не думал. Деньги за права на первые три книги, купленные «Дублем» еще летом, лежали на счете, но трогать их Марго запретила до сегодняшней подписи. Без второго соглашения о рекламном участии автора «Дубль» мог приостановить выплату и потребовать вернуть аванс по условиям первого договора. После подписи они уйдут в банк и закроют ипотеку на пять лет раньше срока. От этой мысли Вера замирала, как перед прыжком в холодную воду.


Переговорная «Дубля» была стеклянной с трех сторон. Вере, которая всю жизнь садилась спиной к стене, досталось место спиной к коридору, где все время кто-то ходил с коробками. Напротив сидела шоураннер Ольга Дымова, женщина лет сорока, с телефоном у уха. Телефон она не опускала, даже когда обращалась к тем, кто сидел за столом. Лысеющий продюсер «Дубля» кивал Вере так вежливо, будто заранее соглашался со всем, что она скажет. Представитель канала «Рубеж» сидел в пиджаке того синего цвета, какой бывает только у телевизионных заставок. На подоконнике в углу сидел мальчик лет десяти, Ольгин сын, которого в этот день не с кем было оставить. Он крутил на пальце спиннер и смотрел на взрослых с лицом человека, отбывающего за них срок.

Представитель канала включил презентацию, и на стене во всю ширину проступил слоган кампании: «Настоящий полковник. Настоящие девяностые». Вера машинально посчитала слова: четыре, из них два раза одно и то же. Корректор в издательстве непременно указал бы на повтор, а маркетолог объяснил бы ему, что повтор и есть идея. Полковника при этом не существовало вовсе. Девяностые в пробном ролике были такими же подлинными, как кожаные куртки из костюмерной с несрезанными бирками.

– Мы строим всю кампанию на доверии, – сказал представитель канала и повернулся к Вере, словно доверие лежало у нее в сумке и он рассчитывал его оттуда получить. – Наш зритель устал от актеров, которые играют военных, ему нужен человек, который сам оттуда, и поэтому полковник для нас не просто автор, а лицо проекта, даже если этого лица никто никогда не увидит.

Вера ответила, что полковник высоко ценит доверие канала и рад таким партнерам. Вышло ровно, без единой запинки, как выходит только сочиненное заранее.

Договор лежал перед ней в двух экземплярах, с желтыми стикерами там, где надо было расписаться. Права на экранизацию «Дубль» купил еще летом через издательство. Сегодня подписывали дополнение: согласования, титры, участие автора в рекламе – отдельным пунктом, мелким шрифтом. Марго прочитала его с карандашом и сказала, что на этом пункте их когда-нибудь и съедят. Вера расписывалась по доверенности издательства как представитель правообладателя. Для канала она оставалась помощницей полковника.

Она дошла до второго экземпляра, вывела «Котова» и начала росчерк. И тут за стеклянной стеной что-то рухнуло с таким грохотом, что на столе звякнули стаканы. Вера вздрогнула всем телом, ручка дернулась, и стержень прорвал бумагу поперек строки, ровно через фамилию. В коридоре двое реквизиторов, ругаясь шепотом, поднимали стойку с флагами для соседней съемки. Один флаг еще лежал поперек прохода, как после неудачного парада.

– Да у полковника, я смотрю, и помощница контуженная, – сказал представитель канала и засмеялся первым, давая остальным разрешение тоже посмеяться. – Это у вас от него передается или своя, личная?

Засмеялись все: продюсер вежливо, Ольга прямо в телефон, так что на том конце, наверное, решили, что смеются над ними. Вера тоже растянула губы и держала улыбку, пока пальцы под столом не перестали трястись. Не засмеялся только мальчик на подоконнике. Он перестал крутить спиннер и посмотрел на Веру серьезно и сочувственно, как смотрят на взрослого, которого отругали за чужую вину.

Продюсер распечатал новую страницу, и Вера расписалась второй раз, медленно и старательно, как в школьной прописи. Вздумай кто-нибудь за этим столом сличить новую подпись с порванной, он решил бы, что расписывались два разных человека. И был бы почти прав.

– Ну все, бумаги закончили, теперь кино, – сказала Ольга и наконец положила телефон экраном вниз. – Ролик вы видели только в почте, а это не считается, его надо смотреть в зале и со звуком. И с нами посмотрит наш постановщик трюков, я хочу, чтобы вы познакомились: вам с ним еще работать и работать.

Работать с постановщиком предстояло полковнику, который никуда не выезжал, то есть никому. Вера кивнула спокойно: прогноз погоды в чужом городе ее не касался.


Просмотровый зал оказался маленьким, на два десятка кресел в бордовом плюше, и пах пылью и старым линолеумом. Ольга усадила Веру в первый ряд, в самую середину, как почетного гостя. Даже в театре Вера всегда брала крайнее место у прохода, чтобы уйти незаметно, если станет невмоготу. Здесь она села, куда посадили, и пристроила сумку на колени, как щит.

Свет погас, и ролик начался без титров, сразу с выстрела. Рынок девяностых, ларьки с сигаретами и пуховиками, и между рядами бежит Кречет. Играл его Артем Лазарев, про которого Марго говорила, что у него лицо человека, ни разу не открывавшего книгу. Кречет падал, перекатывался и стрелял из-за ящиков с мандаринами. Над ним в замедленной съемке летели мандарины, каждый по отдельности, круглые и оранжевые, как на новогодней открытке. Звук выставили так, что каждый выстрел приходился Вере прямо в грудную клетку. На каждом она вжималась в кресло и злилась на себя: сцену она знала наизусть. Она сама ее написала, только без мандаринов. В книге был снег, пустые ящики из-под водки и тишина после выстрела, которую в ролике заменили музыкой.

Где-то на середине она услышала сзади звук, которого в ролике быть не могло. Короткий сухой треск, похожий на шелест быстро пролистанной книги, повторился, и Вера, не выдержав, обернулась. В последнем ряду, в углу, сидел человек, лица которого в темноте было не разобрать. Зато в свете экрана хорошо были видны руки. В пальцах у него ходила колода карт. Она распадалась надвое, сходилась с тем самым треском, перетекала из ладони в ладонь и снова сходилась. Сам хозяин сидел так неподвижно, что было ясно: на экран он смотрит внимательнее всех в зале. На тыльной стороне кисти, от костяшек к запястью, тянулся белый шрам. В эту руку колода переходила чуть медленнее, чем в другую.

Ролик кончился взрывом и слоганом во весь экран. Зажегся свет, и Ольга, поднявшись, повернулась к последнему ряду.

– Знакомьтесь, это Илья Сергеевич Шатров, подполковник в отставке, – сказала она. – Два года он у нас консультировал, а в этот раз мы доверили ему ставить бои самому, и в титрах у него будет стоять «постановщик трюков».

Человек из последнего ряда встал сразу, одним движением, не опираясь на подлокотники. Спина у него была прямой без всякого усилия, и Вера, выросшая среди таких спин, узнала ее прежде лица. Лицо оказалось обыкновенным и усталым, с короткой стрижкой и сухими складками у рта. Задерживало взгляд только одно: смотрел он мимо людей, на погасший экран, где для него ролик все еще шел.

– Доверили – это громко сказано, – сказал Шатров. – Прежний постановщик ушел на другой проект, а больше под рукой никого не оказалось, так что меня, скорее, нашли, чем выбрали.

Представитель канала, которому ролик явно нравился, спросил, как оценивает их работу профессионал. Спросил он тоном человека, заранее знающего ответ. Шатров ответил не сразу, и колода в его пальцах сошлась и замерла.

– Если коротко, то плохо, – сказал он ровно, без нажима, по-прежнему глядя на экран. – Кречет у вас держит пистолет на вытянутых руках и бежит с ним так, как несут торт на чужой день рождения: боится уронить и хочет, чтобы все видели. Так держат, когда собираются фотографироваться, а стрелять так не получится, руки у него отвалятся на полпути к мандаринам.

Представитель канала перестал улыбаться, Ольга опустила глаза в телефон, а продюсер зачем-то достал блокнот. Колода снова пошла из руки в руку, теперь медленнее. Фокусом это не было, отметила Вера: он перебирал карты, как четки, чтобы не сказать лишнего.

– Падают у вас тоже неправильно, – продолжил он. – Человек, в которого попали, не делает ничего красивого, ему не до того, он просто перестает делать то, что делал, а ваш каскадер крутит сальто. Про мандарины ничего не скажу, мандарины хорошие.

Под каждым его словом Вера могла бы подписаться, и легче ей от этого не становилось. Кречет в книге не крутил сальто и не кричал. Тишину после выстрела она когда-то услышала в отцовских рассказах и записала как умела. И этот человек, сам того не зная, защищал сейчас ее страницы от ее же экранизации.

– Я читал книги, – сказал Шатров и впервые за весь разговор посмотрел на людей. – Все девять. Из всех, кто сейчас пишет про это, правду пишет только Рокотов, и это видно по каждой странице: по тому, как у него молчат после боя, о чем шутят и кто первым закуривает. Он там был. А ролик снимали люди, которые там не были и знают обо всем из других роликов.

Вера сидела в первом ряду с сумкой на коленях, и уши у нее горели. Так же они горели в девятом классе, когда учительница литературы прочитала вслух ее сочинение, не назвав фамилии. Класс гадал, кто это написал, а Вера смотрела в парту и ждала звонка.

– Поэтому у меня одна просьба, – продолжил Шатров, обращаясь теперь к продюсеру и к представителю канала. – Мне нужен полковник на площадке. Я хочу, чтобы он стоял рядом и говорил мне, где я вру. Ему я в этом деле верю больше, чем себе.

– Вот, слышите, вот это и есть наша кампания, – представитель канала даже привстал с кресла. – Полковник на площадке, рядом с ним боевой офицер, который ставит бои по его книгам, – да это готовый фильм о фильме, мы его еще и снимем и покажем на презентации сезона.

– Полковник не выезжает, – сказала Вера и сама удивилась, что голос у нее нашелся, да еще громче, чем нужно. – Он десять лет никуда не ездит, не дает интервью, кроме письменных, и не фотографируется. Это было условием с самого начала, и я не думаю, что ради ролика он передумает.

Шатров посмотрел на нее – первый раз за все время. Этот взгляд Вера знала, потому что выросла среди людей, которые так смотрели на ящик, забытый посреди плаца. Злости в нем не было, только желание понять, кто забыл этот ящик и когда его уберут.

– А вы, простите, кто такая, чтобы решать за полковника, куда ему ехать? – спросил он.

– Я веду дела полковника Рокотова, – сказала Вера. – Все вопросы к нему идут через меня, и ответы тоже. – Вышло слишком быстро и слишком подробно, как выходило всегда, когда она говорила неправду.

– Значит, представитель, – повторил Шатров, и колода у него в руке на мгновение остановилась. – Представитель чего, позвольте спросить, его фамилии? Сам он, выходит, ни с кем не разговаривает, за него разговариваете вы, решаете тоже вы, и автографы, наверное, раздаете тоже вы.

– Илья Сергеевич, Вера Николаевна десять лет работает с автором, – вмешалась Ольга, не отрываясь от телефона, – и если она говорит, что он не выезжает, значит, будем думать, как с этим жить, а ругаться на первой же встрече мы не будем.

Шатров ничего не ответил. Он кивнул Ольге, сунул колоду в карман куртки и еще раз коротко посмотрел на Веру. Вера сказала, что ей пора и что полковник ждет от нее отчета еще сегодня. Подробность была лишняя, но остановиться она не смогла, пока не дошла до двери. Она уже взялась за ручку, когда продюсер у нее за спиной сказал, что с полковником будет непросто. Представитель автора, сами видели, стоит насмерть, и, может быть, на первое время хватит письменных консультаций.

– Пусть приедет, – сказал Шатров, ни на кого не глядя. – Я хочу пожать руку единственному человеку, который пишет про нас правду.


Лифт в этом здании ходил так медленно, что на табло можно было прочитать каждый этаж и решить, нравится ли он тебе. Вера нажала кнопку, потом еще раз и еще, хотя знала, что быстрее он от этого не поедет. Руки дрожали, и она спрятала их в карманы плаща: по коридору все время кто-то ходил.

Десять лет ее хвалили в отзывах, в рецензиях и в письмах читателей, которые Марго пересылала ей пачками. Критики, похвалив, всегда добавляли, что женщины у Рокотова бывают только «приз или обуза». Но хвалили всегда на бумаге или на экране, в третьем лице и не ее. Сегодня ее впервые в жизни похвалили вслух, глядя в лицо, и хвалил человек, который знал, о чем говорит. Тот же человек в ту же минуту отодвинул ее взглядом, как ящик, мешающий пройти. Обидно было даже не это. Он сказал «про нас». Эту интонацию Вера слышала с детства, на кухнях, где курили отцовские сослуживцы. Так они говорили только о своих и только о том, что болит.

Он читал ее книги как письма о себе самом. Вера стояла у лифта и перебирала в памяти девять книг, главу за главой. С каждой страницей ей становилось страшнее, потому что она не помнила, какую из них он узнал. А узнал он, судя по голосу, не одну. Этот человек будет ставить бои, будет каждый день на площадке и будет задавать вопросы. Ответов на них у полковника Рокотова нет, как нет и самого Рокотова. Впрочем, полковник не выезжает. Вера сама писала это в каждом интервью, и во всей его легенде это была единственная чистая правда.

Глава 2. Москва. 25–27 сентября

Пост появился в группе Рокотова в начале второго ночи, когда Вера уже тянулась закрыть ноутбук. Группу она по ночам разгребала так, как другие перед сном разбирают почту: сносила рекламу каких-то тепловизоров, отвечала на вопросы и лайкала от имени полковника очередную щуку на вытянутых руках. Чай у ноутбука остыл еще к полуночи и затянулся пленкой. Ник автора она увидела раньше заголовка и обрадовалась, как радуются письму от строгого родственника. «Старшина» писал в группу с первой книги, без единой ошибки и без единого смайлика. Вместо лица у него на аватарке была слегка помятая алюминиевая кружка, какие стояли в каждой казарме ее детства. Когда-то он обмолвился, что служил сам и поэтому читает Рокотова с карандашом в руке. Хвалил он редко и скупо. Под пятой книгой он однажды оставил про сцену в карауле три слова: «Как с меня списано». Эти три слова Вера ставила выше всех рецензий, вместе взятых.

Назывался пост «Разбор. Книга третья», и первые абзацы она читала, улыбаясь. «Старшина» по пунктам перечислял, где полковник попал: как стоят в карауле, как разговаривают с начальством, о чем молчат после боя. Дальше шли поминки в середине книги, где Кречет с товарищами поминает погибшего и третий тост у Рокотова пьют, сдвинув стаканы. Заканчивался пост двумя фразами: «Третий пьют молча и не чокаются, человек оттуда этого не перепутает никогда. Выводы делайте сами: полковник не служил».

Пальцы у Веры заледенели, и она сунула их под мышки, как в детстве на остановке гарнизонного автобуса. Потом встала, налила воды из-под крана, выпила стоя и долго смотрела в черное окно, где отражалась она сама, с ноутбуком на столе за спиной. Поминки она писала с отцовских слов, а про третий тост отец рассказывал так, что она запомнила раз и навсегда: молча, стоя, стакан держат перед собой и ни с кем его не сводят. Ошибиться она не могла, значит, ошибся кто-то другой.

Вера открыла папку с рукописями и нашла третью книгу – тот самый первый вариант, который отправила в издательство почти десять лет назад. Поиск по слову «третий» вывел на нужную страницу сразу. У нее было написано: «Третий выпили не чокаясь». В вышедшей книге частица «не» исчезла. Тогдашний редактор серии, человек аккуратный и ни дня не служивший, принял ее за опечатку и вычеркнул. Вера вычитывала верстку ночью, за двое суток до сдачи, и пропустила одно слово из двух.

Под постом за полчаса набралось двадцать комментариев. Кто-то писал, что его тоже тогда резануло, но он решил, что ему показалось. Кто-то защищал полковника и ругал «диванных экспертов». Третий спрашивал, видел ли вообще кто-нибудь этого Рокотова живьем, хоть раз, хоть на фотографии.

Вера начала отвечать от имени полковника. «Ошибка не моя, в рукописи было иначе», – набрала она и остановилась. Ответы на такой ответ она видела заранее, как корректор видит, куда поползет строка после правки. Покажите рукопись. Почему не заметили сами, товарищ полковник? А кто вас правит, если вы там были? Чтобы доказать свою правоту, нужна была рукопись. Рукопись лежала в ее ноутбуке, в ее папке, и в свойствах файла автором значилась «Котова В. Н.». Вера стерла ответ по букве, как стирают написанное слово на заборе, пока его не увидели.

До четырех она сидела над группой и следила за репостами. Цифры росли быстрее, чем она успевала обновлять страницу. Среди этих людей вполне мог оказаться и Шатров, прочитавший все девять книг. Если он еще не видел пост, то увидит утром. И вспомнит, кто на просмотре так уверенно говорил, что полковник никуда не выезжает. В одном из пабликов к посту приписали подпись, и к утру ее повторяли уже везде: «Рокотова не существует».


Письмо пришло во вторник в одиннадцать, сразу от двух отправителей – от канала «Рубеж» и от «Дубля». Марго переслала его через минуту и приписала:

Читай медленно. Я позвоню через десять минут, не бросай трубку.

Письмо было вежливое и короткое, как всякое письмо, в котором все уже решили без тебя. Канал выражал озабоченность «ситуацией в публичном поле», и Вера машинально отметила канцелярит. Дальше шло требование исполнить сентябрьское дополнение к договору. Съемочная экспедиция начиналась второго октября и длилась шесть недель; канал теперь требовал личного присутствия автора на площадке в качестве консультанта. В последнюю неделю его хотели снять в фильме о создании сериала, а в декабре вывести на презентацию сезона. При отказе канал угрожал расторжением и возвратом аванса: пункт о рекламном участии оставлял для такого спора достаточно места. Отдельным абзацем канал сообщал, что требование присутствия автора на площадке внесено в протокол «по предложению постановщика трюков И. С. Шатрова». На этой строчке Вера споткнулась. Шатров сказал это вслух, ни на кого не глядя. Кто-то за столом записал.

Вера сидела на кухне, в своей первой в жизни квартире, где никто не мог приказать ей собрать вещи за сутки. Однокомнатная, на окраине, с видом на гаражи и школьный стадион, она была куплена в кредит семь лет назад и обставлена по одной вещи в год. В гарнизонах, где Вера выросла, квартиры давали и отбирали вместе с назначением, и мебель у них была казенная, с инвентарными номерами на задней стенке. Здесь номеров не было ни на чем. Она взяла лист из принтера и посчитала в столбик то, что можно было посчитать. Деньги за права ушли в банк в прошлую среду, и справка о закрытии ипотеки висела теперь на холодильнике под магнитом из Мурманска. Гонорар за девятую книгу придет только весной. На счете оставалось столько, сколько остается у человека, который неделю назад отдал банку все. Столбик сошелся быстро и без вариантов. Под чертой Вера написала одно слово, «квартира», и подчеркнула его так, что ручка прорвала бумагу второй раз за две недели.

Марго позвонила через десять минут, как обещала.

– Ты сидишь? – спросила она без приветствия. – Если нет, сядь, и чтобы рядом не было ничего бьющегося.

– Я лежу, если честно, – сказала Вера. – Я до четырех смотрела, как этот пост расходится, и уснула только под утро, так что бить мне нечего, кроме себя.

– Тогда слушай лежа. Пост твоего «Старшины» уже на трех новостных сайтах, а на четвертом под ним опрос, существует ли Рокотов. Шестьдесят процентов уверены, что нет, и я бы на их месте тоже сомневалась.

– Может, переждать? – Вера села на кровати. – Через неделю про это забудут, у них каждый день новый скандал, а мы ничего не ответим и будем выглядеть достойно.

– Через неделю у них старт съемок, Вера, а у тебя ультиматум и пустой счет. Приезжай ко мне, будем думать вдвоем.


Кабинет Марго был заставлен рукописями так плотно, что гостю оставался один стул у окна. На стене висел плакат девятой книги: мужской силуэт в плаще на фоне горящего ларька. Лица у силуэта не было, и сейчас Вере это показалось очень предусмотрительным. Марго, сорока восьми лет, в черном свитере и с очками на макушке, достала из шкафа договор и раскрыла его на закладке.

– Пункт четыре, – сказала Марго. – Издательству передано право выпускать и рекламировать серию под именем «Глеб Рокотов». И там отдельная строка: ты согласовала легенду о полковнике как часть рекламной кампании. Если завтра объявишь, что Рокотов – это ты, издательство потребует неустойку за срыв этой кампании.

– А Кречет? – спросила Вера.

– На уже вышедшие книги у них исключительная лицензия, на новые – преимущественное право договариваться первыми. Они могут заморозить допечатки, сорвать десятую и годами спорить об условиях. Кречета у тебя из головы не заберут, но на полку без них он может не попасть.

– Это был не мой тост, – сказала Вера громче, чем собиралась. – У меня было «не чокаясь», я нашла рукопись. Ваш редактор вычеркнул «не», потому что решил, что я опечаталась, а я десять лет об этом не знала.

– Я знаю, что тост не твой, я его тоже нашла, еще утром, – Марго сняла очки с макушки и повертела в пальцах. – Для читателей доказательство одно: показать твой исходник с настоящим именем. Тост будет спасен, а полковник умрет. По бумагам ты останешься автором, но нам придется заново договариваться со всеми. Выбирай, что тебе дороже.

Вера не выбирала. Она смотрела на силуэт без лица и вспоминала другое письмо, две тысячи седьмого года. Тогда она почти год рассылала первый роман по издательствам под своим именем и не получила ни одного живого ответа: на самотек давно никто не отвечал, а если отвечали, то одной и той же вежливой формой, где менялось только название романа. Живой ответ пришел один, и то по протекции: однокурсница передала рукопись знакомому редактору. Через месяц он прислал Вере письмо, короткое и снисходительное, а в нем фразу, которую она помнила дословно: «Женщины такое не пишут, а если пишут, мужчины такое не покупают». Синопсис он переслал в соседний отдел – Марго, тогда еще просто редактору. Та ответила одной строкой: «Под женским именем мужик это не купит. Под мужским – возьму». Вера согласилась на время, пока не найдется другое решение. Время тянулось десятый год.

Марго, видимо, догадалась, о чем она думает, и заговорила мягче, насколько вообще умела.

– Это не ты одна такая, если тебе от этого легче, – сказала она. – Роулинг вон тоже взяла себе отставного военного полицейского, Роберта Гэлбрейта, а когда ее юристы проболтались, его стали покупать еще охотнее. Так что не все потеряно, просто у нас с тобой нет ее юристов, а есть только наш, который боится собственной тени.

– Зато у нас есть Ро-котов, – сказала Вера. – Я все ждала, когда кто-нибудь заметит.

– Я тоже ждала, на второй книге, – Марго усмехнулась. – Ро-котов из Котовой, проще некуда. Десять лет, девять книг, тысячи писем от читателей, и ни один не догадался. Люди видят то, что им продали, Вера, а им продали полковника.

Она встала, подошла к окну и долго смотрела во двор, где грузчики носили пачки книг в чужой фургон. Потом повернулась, и по ее лицу было видно, что решение принято и обсуждаться не будет.

– Мне нужен полковник, – сказала Вера, опередив Марго, которая уже открыла рот. – Такой, которого можно поставить в кадр и который будет молчать.

– Найми. В Москве сорок тысяч актеров, – ответила Марго. – Нам нужен человек за пятьдесят, с выправкой, который умеет молчать и не умеет обижаться. Молчать ему придется много: говорить за него будешь ты. Кастинг завтра, в среду, зал я сниму, люди будут.


Зал для кастинга Марго сняла в «Кросс-фото» на улице Правды, в стиле «милитари»: стены завешены маскировочной сеткой, пластиковый «окоп», развешенная камуфляжная одежда, какой-то металлолом, издали напоминающий оружие. Пахло средством для мытья пола и старой тканью. Марго сидела за столом с блокнотом и бутылкой воды, Вера рядом, с распечаткой первых глав. Знакомая Марго из актерского агентства прислала пятерых. Объяснили им только одно: нужен актер на долгую конфиденциальную работу, роль писателя-военного на публике.

Первый кандидат оказался слишком молодым. Ему было лет тридцать, виски он покрасил под седину, и краска на правом виске легла гуще, чем на левом. Он вошел строевым шагом и представился «полковником», чем сразу насмешил Марго. Вторым пришел человек театральный, с голосом, который был слышен, наверное, на улице. Он попросил разрешения прочесть монолог, достал девятую книгу и прочитал прощание Кречета с городом так, что на последней фразе у него дрогнул подбородок. Вера впервые слышала свой текст со слезами, и второй раз ей этого не хотелось.

Третьим оказался настоящий майор в отставке, крепкий, неулыбчивый, с хорошей стрижкой. Он выслушал условия, не перебивая, и спросил только одно.

– Книги, я так понимаю, пишет кто-то другой, – сказал он спокойно, как человек, который знает цену тому, что увидел. – Тогда скажите сразу, какой процент с продаж положен лицу. В таком деле лицо стоит дороже текста, это вам любой юрист скажет.

Марго поблагодарила его очень любезно, и Вера заметила, что под столом она записала его фамилию и подчеркнула двумя чертами.

Четвертый не пришел.

Пятым был Стас Кулешов, сорок шесть лет. Он вошел без стука и извинился за опоздание: в метро задумался и проехал свою станцию. Седина у него была ранняя и своя, густая, как у человека, который поседел лет в тридцать от чего-то, о чем не рассказывает. Марго заглянула в анкету и сказала, что у него, судя по всему, богатый опыт.


Страницы книги >> 1 2 3 | Следующая
  • 0 Оценок: 0


Популярные книги за неделю


Рекомендации