282 000 книг, 71 000 авторов


Электронная библиотека » О. Палёк » » онлайн чтение - страница 2


  • Текст добавлен: 22 ноября 2026, 10:20


Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Шрифт:
- 100% +

– Двадцать лет в профессии, – подтвердил Стас и широко улыбнулся. – Из них лет пятнадцать я лежу. Я играл ментов, следователей, участковых, один раз даже генерала, но генерал был мертвый, в первой же сцене. Если вам нужен труп, то я по трупам лучший в Москве, это вам любой второй режиссер скажет.

Прежде чем они успели ответить, он лег на пол посреди зала, раскинул руки и затих. Лежал он и правда хорошо. Грудь у него не поднималась, пальцы не шевелились, и Вера невольно задержала дыхание вместе с ним. Через полминуты Марго кашлянула. Стас открыл один глаз.

– Это я так, для разгона, чтобы вы сразу видели товар лицом, – сказал он и поднялся, отряхивая колени. – А полковника я вам тоже сыграю. Полковник – это ведь тот же труп, только стоя и с наградами, как у нас на съемках говорили.

Вера рассмеялась, впервые за два дня. Потом она посмотрела на Стаса так, как смотрел бы на него Шатров. Вот он входит в вагончик, вот берет книгу с автографом, вот отвечает на вопрос, которого не ждал. Шатров будет разглядывать его долго и без жалости, как ролик в просмотровом зале. Молодой с крашеными висками сломался бы на первой минуте, театральный заплакал бы на второй. Майор начал бы торговаться.

– Можно я на вас просто посмотрю? – спросила Вера. – Молча, минуту, а вы постарайтесь не отводить глаза и ничего не играть.

Стас пожал плечами и встал перед ней. Вера смотрела на него так, как смотрел Шатров с последнего ряда, сухо и без интереса к ответу. Стас выдержал. Он не улыбался, не хмурился и не делал значительного лица, просто стоял и смотрел в ответ, как человек, которого столько раз разглядывали на кастингах, что взгляд перестал его задевать. Этот выдержит, поняла Вера: ему всю жизнь было нечего терять и он к этому привык.

– Он, – сказала она Марго, и Марго кивнула так, будто ждала именно этого.

Условия Марго изложила быстро: деньги помесячно, договор о неразглашении, интервью только письменные, никакой самодеятельности. Стас слушал, кивал и задал единственный вопрос.

– А фамилию мою где-нибудь напишут? – спросил он. – В титрах, в буклете, хоть мелко, хоть в самом конце, после осветителей?

– Нигде, – сказала Марго. – В этом вся работа, Станислав. Вы будете самым известным человеком, о котором никто не узнает.

Стас помолчал, потом сказал, что ему не привыкать, и Вера отметила, как быстро он спрятал разочарование за улыбкой. Так прячут неудачный дубль, пока режиссер не увидел. Китель из костюмерного проката Марго привезла с собой, в чехле, на всякий случай. Гримерша из того же агентства за двадцать минут сделала Стасу морщины у глаз, подчеркнула седину и чуть подсушила лицо. Когда Стас вышел из-за ширмы, Вера не сразу его узнала. Перед ней стоял полковник за пятьдесят, сухой, усталый, с тяжелым взглядом. Такой мог служить там, где не рассказывают, и десять лет жить отшельником под Псковом. Он молчал, и молчание ему шло. Нанятый фотограф сделал серию снимков.

Вера достала распечатку и начала объяснять легенду. Полковник Глеб Рокотов не дает интервью, кроме письменных. Он живет под Псковом и не любит, когда его спрашивают о службе. Остальное Стасу предстояло выучить, а для этого нужна была биография. Вера знала, откуда ее взять. Гарнизон на Кольском, котельная, кухня с прокуренным потолком, отцовские сослуживцы и их истории за полночь. Все это она слышала с детства и десять лет раздавала Кречету по одной истории на главу. Теперь отцовская кухня понадобилась живому человеку в кителе, и Вера открыла блокнот на чистой странице.

Стас застегнул китель, поправил седину перед зеркалом и обернулся.

– Ну что, товарищ резидент, пишите мне легенду.

Глава 3. Москва – Тверская область. 2–3 октября

Минивэн «Дубля» забрал их у метро в семь утра. Стас сел впереди, рядом с водителем, в штатской куртке, которую Марго купила ему на рынке «под отставника». Всю дорогу до Твери он повторял легенду вполголоса, закрыв глаза и шевеля губами, по старой актерской привычке. Вера сидела сзади с сумкой на коленях и поправляла его, когда он сбивался.

– Родился на Кольском, в семье военного, – бормотал Стас. – Детство по гарнизонам, котельная, кухня, отец курит в форточку. Потом училище и служба, о которой я не рассказываю. Слушайте, а почему я о ней не рассказываю? Это же самое интересное, люди будут спрашивать.

– Потому что там, где вы служили, не рассказывают, – сказала Вера. – Это ваша главная фраза, Станислав, и чем реже вы будете ее произносить, тем лучше она будет работать.

– «Там, где не рассказывают», – повторил Стас, пробуя интонацию на вкус. – Хорошо. Как у нас на «Улицах разбитых фонарей» говорили, меньше слов, больше седины.

Потом он долго молчал, глядя в окно на мокрые поля, и Вера уже решила, что легенда выучена. Но под Клином Стас обернулся.

– А этот ваш подполковник, который всех построил на просмотре, он какой? – спросил он. – Мне надо знать, кого я играю против, это как партнер по сцене, без партнера не сыграешь.

– Он прочитал все девять книг, – сказала Вера. – Он помнит, кто из героев что пьет и кто где вырос. Он смотрит долго и ничего не говорит, а потом говорит одну фразу, и после нее хочется уйти из комнаты.

– Ничего, – сказал Стас, но голос у него стал на полтона ниже. – Я двадцать лет лежал в кадре рядом с такими, они меня ни разу не подняли.

За Тверью дорога пошла лесом, и Вера задремала под шорох дворников. Проснулась она оттого, что минивэн запрыгал по бетонным плитам. Такие плиты она узнала бы с закрытыми глазами: их клали во всех гарнизонах ее детства, и стыки не выравнивали. Городок открылся за поворотом, за ржавым забором с воротами, на которых еще держалась облупленная звезда.

Белая казарма, котельная с высокой трубой, три панельные пятиэтажки с пустыми окнами. Художники «Дубля» работали здесь вторую неделю. На пятиэтажках висели вывески девяностых, у подъездов стояли ларьки с решетками, на казарме свежей краской вывели старый трафарет «Береги честь смолоду». Вера вышла из машины и остановилась. Пахло мокрым бетоном, угольной пылью и прелыми листьями. Точно так же пахло во дворе ее детства на Кольском, только там к этому примешивалось море.

Котельная была та самая. Ну, не та, конечно, но такая же, кирпичная, с железной дверью и лавкой у входа, где кочегары курили в любую погоду. За такой котельной Вера в восемь лет пряталась с книжкой, пока отец строил во дворе своих лейтенантов. Она ходила по своему детству взрослой и чужой, а детство делало вид, что ее не знает. Стас догнал ее у казармы, задрал голову на трафарет и сказал, что место атмосферное. Вера согласилась и пошла обратно к машине, пока он не заметил, что у нее дрожит подбородок. У подъезда ближней пятиэтажки художники развесили на веревке чужое белье для кадра: детские колготки, тельняшку, клетчатую рубашку. На Кольском белье тоже сушили во дворе, и зимой оно замерзало колом, и маленькая Вера стучала по отцовской рубашке, как по фанере. Эту рубашку она потом отдала Кречету, в четвертой книге, вместе со стуком.

Гостиница в райцентре стояла на площади, напротив автостанции и бюста неизвестного Вере героя. Номер полковника «Дубль» оформил заранее, и Стасу оставалось только взять ключ. Вере администратор выдала журнал регистрации и заодно ведомость суточных. В графе «должность» Вера написала «помощник автора», в графе «подпись» вывела «Котова В. Н.» и вернула ручку, не задумавшись.

Номер оказался узким, с продавленной кроватью, электрическим чайником и видом на автостанцию, откуда каждый час уходил автобус на Тверь. Вера поставила ноутбук на тумбочку, подключила к розетке второй телефон и долго смотрела на него. Номер этого телефона знали двое, она и Марго.


Первый съемочный день начался в шесть утра с тумана, который лежал между пятиэтажками, как вата в коробке с елочными игрушками. Площадку огородили лентой. Ольга Дымова бегала вдоль ленты с рацией в руке, гримеры гонялись за Артемом Лазаревым, а пиротехники возились у котельной с проводами. Репетировали проход Кречета через двор с подрывом у стены. Шатрова Вера увидела издалека: он стоял у монитора в той же темной куртке, что и в Москве, и что-то показывал каскадерам ладонью. Каскадеры слушали его молча и кивали, и по тому, как они кивали, было видно, что спорить с ним здесь не принято. Ольга, пробегая мимо, кивнула Вере и бросила через плечо, что помощнице полковника лучше держаться за лентой, там безопаснее и кофе ближе. Вера пообещала и честно постояла за лентой минут двадцать. Потом туман над котельной начал подниматься, и стала видна труба.

Ее никто не ждал, и она пошла смотреть котельную. Дверь была заперта на висячий замок, но окно рядом с ней оказалось без стекла. Вера заглянула внутрь, увидела ржавые котлы и груду угля, совсем как тогда, и отступила на шаг, чтобы разглядеть трубу. Потом еще на шаг. Она не заметила ни белой разметки на земле, ни того, что голоса за лентой стихли.

– Мотор! – крикнул кто-то, и почти сразу у стены хлопнуло.

Тело сработало без нее. Вера нырнула за ящики, сложенные у стены, и упала в грязь лицом вниз, выставив вперед руки. Грязь была холодная и густая, по локти, и сразу проступила сквозь джинсы на коленях. В ушах звенело. Сверху сыпалась мелкая кирпичная крошка, и где-то очень далеко Ольга кричала в рацию: «Стоп, стоп, у нас человек в кадре!»

Потом ее взяли за шиворот и вытащили из-за ящиков одним движением, как вытаскивают котенка из-под дивана. Воротник куртки врезался в горло. Выбора ей не оставили: Вера встала на ноги и оказалась лицом к лицу с Шатровым. Руку от ее воротника он убрал не сразу, и она успела почувствовать шрам на его кисти у самой своей шеи.

– Вы стояли на разметке, в двух метрах от заряда, – сказал он, не повышая голоса, и от этого его слышала вся площадка. – Здесь не музей и не экскурсия по местам боевой славы. Здесь взрывы, и заряду все равно, представитель вы автора или нет.

– Я не видела разметки, – сказала Вера и попыталась стряхнуть грязь с рукавов, но только размазала ее. – Я смотрела на котельную, потому что я выросла в точно таком же городке, там была точно такая же котельная, и я просто...

Она остановилась. Помощнице полковника незачем было рассказывать, где она выросла, особенно этому человеку, который прочитал все девять книг и помнил, где рос Кречет.

– Просто засмотрелись, – закончил за нее Шатров. – В следующий раз засматривайтесь из-за ленты, вон оттуда, где стоят все нормальные люди. Полковник ваш приехал, или вы опять за него?

– Полковник приехал вчера, – сказала Вера, глядя ему в подбородок: выше смотреть не получалось. – Он отдыхает после дороги и выйдет к обеду, если позволит самочувствие.

Шатров посмотрел на нее еще раз, сверху вниз, от грязных колен до лица, и пошел, только не к монитору. Он присел у стены котельной, рядом с пиротехником, и стал смотреть провода, которые вели к заряду. Пиротехник, пожилой и флегматичный, что-то ему объяснял и показывал на стену. Шатров слушал, кивал и проверял каждый провод. Вера стояла в грязи и смотрела ему в спину. Человек, который только что отчитал ее при всей группе, проверял теперь, что ей не грозило ничего страшнее грязи. Артем Лазарев в кожаной куртке Кречета уже стоял рядом и, вытянув руку с телефоном, делал селфи на ее фоне.

– Это для истории, – объяснил он с обаятельной улыбкой человека, которого с детства все прощали. – Первый съемочный день, первая жертва. Не обижайтесь, вы очень фотогеничны в грязи.

Вера пошла к вагончику гримеров отмываться. Гримерша, девочка лет двадцати с кольцом в брови, выдала ей полотенце и чью-то толстовку из костюмерной с надписью «Динамо» на груди. Вера оттирала грязь с локтей и думала о том, что тело опять сработало без нее, так же, как в переговорной, только теперь при сорока свидетелях. В ее книгах Кречет ни разу не вздрогнул от выстрела. Он слышал выстрел, поворачивал голову и действовал, и читатели писали, что это и есть настоящая выдержка. Его автор при первом хлопке лежала в грязи лицом вниз. Гримерша сказала, что у нее на щеке осталась полоска, и Вера стерла ее, не глядя в зеркало. По дороге она дважды трогала шею под воротником, там, где он держал. Шрам на его руке оказался на ощупь шершавым, как необработанный край бумаги. Она знала это наверняка, хотя прикасалась к нему меньше секунды, и злилась на себя, что знает.


Полковник вышел к обеду, как и было обещано. Стас надел темный свитер под горло, зачесал седину назад и шел через площадку медленно, с прямой спиной, глядя поверх голов. Вера шла на полшага сзади, с папкой, и чувствовала, как на них оборачиваются. Ольга бросила рацию гримеру и пошла навстречу с протянутой рукой. Представитель «Рубежа», приехавший на первый день, сфотографировал их на телефон. Полковник Рокотов ступил на землю своей экранизации, и у Веры от этого зрелища заныли зубы.

Шатров пришел в производственный вагончик через полчаса, когда полковника усадили пить чай. В руках у него была книга, и Вера узнала обложку раньше, чем он ее положил на стол. Третья книга серии, первое издание, с затертыми углами. Шатров открыл ее на титульном листе. Там, чуть наискосок, стоял ее собственный росчерк: «Г. Рокотов» и звездочка на конце, которой она подписывала автографы для издательства десять лет.

– Вы мне подписывали через издательство два года назад, товарищ полковник, – сказал Шатров. – Я тогда написал, что прошу без посвящения, и вы так и сделали. Я хотел сказать спасибо лично, раз уж такой случай.

Вера помнила то письмо. Короткое, без единой ошибки, с подписью «подполковник в отставке И. Шатров» и просьбой обойтись без посвящения, «потому что посвящать мне нечего». Она подписала эту книгу ночью, на кухне, и запомнила фразу. Теперь эта книга лежала на столе вагончика, и человек, который ее прислал, стоял навытяжку перед актером в свитере.

Первый час был лучшим часом в жизни Стаса. Шатров держался с ним как младший с очень старшим, почти мальчишкой: спрашивал разрешения сесть, не перебивал, называл «товарищ полковник» в каждой второй фразе. Стас кивал, хмурился и молчал, и молчание ему по-прежнему шло. Вера отвечала на вопросы за него, ссылаясь на его письменные заметки. Все шло хорошо, пока Шатров не достал из сумки пистолет из реквизита.

– Товарищ полковник, посмотрите, – сказал он и протянул пистолет рукоятью вперед. – У нас Кречет на рынке держит его на вытянутых, как будто тянется к витрине. Покажите, как держали бы вы, я так и поставлю.

Стас взял пистолет двумя пальцами, как берут мокрый зонт, стряхивая с него воду. Потом подумал и перехватил его всей ладонью, но так бережно, что пистолет, казалось, вот-вот раскроется. Шатров посмотрел на его руку. Потом на лицо. Вера видела, как в нем что-то переставилось, тихо, без единого лишнего движения.

– Вы в каком училище учились, товарищ полковник? – спросил Шатров ровным, будничным голосом.

– Училище – это место, где из тебя вынимают мальчика и вставляют присягу, – с достоинством ответил Стас.

Вера узнала фразу. Это была ее фраза, из девятой книги, из сцены, где Кречет учит молодого лейтенанта. Шатров ее тоже узнал.

– Это из девятой книги, – сказал он ровно. – Я спрашивал про вас.

Вера заговорила, пока молчание в вагончике не затвердело. Она сказала, что полковник после контузии и ему трудно говорить долго, что слова у него теряются, а цитаты держатся. Полковник почти не говорит вслух, он общается письменно, через нее, и так было всегда. Подробности сыпались из нее одна за другой, складные и лишние. Стас подхватил на лету и стал дергать щекой, сначала умеренно, потом с размахом, как играл бы контуженного в сериале про ментов.

– Пишите ему, – сказала Вера и вырвала листок из папки. – Он отвечает всегда, иногда ночью, у него бессонница, но всегда отвечает, и пишет он гораздо лучше, чем говорит.

Она написала номер второго телефона, который Марго купила для полковника неделю назад. Шатров сложил листок пополам и убрал в нагрудный карман. Стас тем временем показывал жестами что-то сложное, указывая то на книгу, то на окно.

– Полковник говорит, что рад знакомству, – перевела Вера, – и что сцена на рынке у вас получится, если Кречет будет держать оружие так, как вы считаете нужным.

Стас энергично закивал и дернул щекой.

– Тогда последний вопрос, по гаражу, – сказал Шатров. – Если Кречет заходит в гараж первым, он идет вдоль стены или посередине? Напишите, товарищ полковник, раз вам так удобнее, я подожду.

Он пододвинул к Стасу блокнот и ручку. Стас взял ручку, подумал, написал одно слово крупными буквами и показал Вере, прикрыв ладонью от Шатрова. На листке стояло «согласен». Вера взяла блокнот и прочитала вслух, что Кречет идет вдоль стены, потому что посередине гаража стоит машина, а за машиной всегда кто-нибудь стоит, и что полковник просит не делать из этого перестрелку раньше времени.

Шатров выслушал, ничего не переспросил, забрал свою книгу со стола и вышел, не попрощавшись.


Вечером группа ужинала под навесом у кейтеринга. Над столами горели лампы на проводе, вокруг них кружила последняя осенняя мошкара, и от полевой кухни пахло гречкой и дымом. Стас сидел во главе длинного стола, как и положено полковнику, и ел молча, с прямой спиной. Вера сидела рядом и подавала ему хлеб, когда он поводил бровью. Артем через стол рассказывал гримерам, сколько лайков собрало его утреннее селфи.

Шатров сел напротив полковника с тарелкой и стаканом чая. Ел он быстро, по-военному, и ни разу за весь ужин не взглянул на Веру прямо. Она это заметила, сама весь ужин старалась на него не смотреть. Колода лежала рядом с его тарелкой, и он время от времени касался ее пальцами, не беря в руки.

Ольга встала со стаканом чая и сказала короткий тост за первый день: за то, что никто не пострадал, «кроме одной куртки». Все посмотрели на Веру и засмеялись. Она засмеялась тоже: за день успела к этому привыкнуть. Артем рассказал, что его Кречет будет немного мягче книжного, потому что зрителю нужно кого-то любить. Вера промолчала, хотя Кречет был ее, и мягким она его не делала ни разу. Стас после второго стакана чая расправил плечи. Он оглядел стол взглядом человека, которого наконец-то слушают, и откашлялся.

– Был у нас на Кольском один случай, – начал он густым полковничьим голосом. – Зима, полярная ночь, мы с ребятами...

Вера наступила ему на ногу под столом, всем весом, каблуком. Стас закашлялся, побагровел и махнул рукой, показывая, что слова кончились. Ольга сочувственно подала ему воды. Шатров поднял глаза от тарелки, посмотрел на Стаса и опустил глаза обратно.

– Давно у полковника контузия? – спросил вдруг Шатров через стол, впервые обращаясь к ней.

– Давно, – сказала Вера. – Он не любит об этом говорить, и я стараюсь не спрашивать: после таких вопросов у него болит голова до утра.

– Правильно делаете, о таком не спрашивают, – сказал Шатров и вернулся к своей тарелке.

Ольга спросила его, как прошел первый день. Шатров ответил, что день прошел нормально, если не считать человека в кадре, и все засмеялись, кроме Веры. Потом кто-то из каскадеров вспомнил прошлый проект, где у них был консультант, «бывший спецназовец», который рассказывал байки за каждым ужином.

– Он полгода рассказывал, – сказал Шатров, и за столом стихло, потому что говорил он редко. – А служил писарем в штабе округа и прыгал только со второй полки в поезде.

– Сурово, – сказал Артем и засмеялся, оглядываясь, смеются ли остальные. – Человек, может, просто хотел, чтобы его любили.

– Пусть бы любили за что-нибудь другое, – ответил Шатров. – Я человек простой, товарищ полковник, и люблю, когда со мной прямо. Скажут, что не умеют, я научу. Скажут, что боятся, я пойму и поставлю так, чтобы было не страшно.

Он помолчал и положил ладонь на колоду. Лампа над столом качнулась от ветра, и тень от его руки прошла по скатерти к Вериной тарелке и обратно. Вера держала вилку и не могла вспомнить, зачем ее взяла. Мошкара билась о лампу. Где-то за котельной пиротехники проверяли заряд на завтра, и короткий хлопок прокатился по пустым пятиэтажкам. Вера вздрогнула, и Шатров это видел.

– Я не прощаю вранья, – сказал он Стасу, а смотрел на нее. – Никому.

Щека у Стаса дернулась, и на этот раз он не играл.

Глава 4. Тверская область. 4–5 октября

Ольга ворвалась в производственный вагончик в половине шестого вечера, с телефоном в одной руке и стопкой листов сценария в другой. Вера сидела в углу над вызывным листом на завтра и сверяла, в какой сцене Кречет должен быть небритым. Стас дремал на откидной койке, сложив руки на груди, как его научили двадцать лет назад, только на этот раз его никто не снимал.

– Канал посмотрел первый материал, – сказала Ольга, бросая распечатки на стол. – Им нравится, но им мало. Рынок и гараж надо переписать к утру, обе сцены, канал хочет зрелищнее, а завтра в одиннадцать мы их снимаем. Я понимаю, что это свинство, и я сама свинья, но у меня нет второго варианта.

Стас открыл глаза и сел, мгновенно превратившись в полковника. Ольга повернулась к нему.

– Товарищ полковник, вся надежда на вас, – сказала она. – Официально консультируете вы, ставить будет Шатров, а печатать, я так понимаю, помощница. Сядете втроем, к утру будет текст. Шатров придет через час, я ему уже сказала.

Вера открыла рот и закрыла. Втроем не получалось никак. Стас мог промолчать минуту, мог десять, но не ночь напролет рядом с человеком, который спрашивал, в каком училище он учился. Вера сказала, что у полковника режим, после контузии ему надо спать не меньше восьми часов. Он оставил ей свои заметки по обеим сценам, и она будет сверяться с ними и печатать. Если возникнут вопросы, она утром передаст. Ольга кивнула не слушая, сказала «отлично» и умчалась к следующему пожару.

Стас натянул куртку, но у двери задержался.

– А если он меня утром спросит, что я там понаписал в этих заметках? – спросил он шепотом, хотя в вагончике никого не было. – Я же должен знать свой текст, я так не могу, это непрофессионально.

– Утром я вам все расскажу за завтраком, – сказала Вера. – Вы кивнете, покажете, что рады помочь, а потом я скажу, что у вас болит голова. И никаких рассказов про службу, Станислав, даже самых красивых.

Стас ушел в гостиницу с видом человека, которого отпустили с уроков. Вера осталась одна в вагончике, который пах сырой фанерой и растворимым кофе. На столе стояли ноутбук, электрический чайник и лампа на гибкой ножке. В углу гудел масляный обогреватель, и от него пахло пыльным железом. Она открыла файл с рынком и вдруг сообразила простую вещь. Выдать себя можно было не только словом. Она знала, где должна стоять каждая реплика, прежде чем Шатров успевал ее произнести. Помощница может быстро печатать и хорошо править текст; нельзя лишь показывать, что сцену она сочиняет сама. Вера раскрыла чужие, будто бы полковничьи, заметки и положила их возле клавиатуры, чтобы было на что ссылаться.


Шатров пришел ровно через час. Он постучал, хотя дверь была открыта, вошел, пригнув голову под низкой притолокой, и огляделся. Взгляд его прошел по вагончику и задержался на каждой вещи по очереди: дверь, окно, обогреватель, ее папка. Потом он снял куртку, повесил ее на спинку стула и сел напротив Веры, через стол.

– Полковнику никто не пишет? – спросил он.

Вера нахмурилась.

– Полковник спит, – буркнула она. – Он оставил мне заметки, я буду сверяться с ними и печатать, а вы будете рассказывать, как это ставить. Если вам что-то не понравится в его заметках, говорите, я передам.

Начали с рынка. Ольга хотела, чтобы зрелищнее, и Вера предложила добавить погоню между рядами. Шатров покачал головой и стал объяснять, как на самом деле идет стрельба в тесноте. Объяснял он руками. Ладонь шла по воздуху, показывая, где ряд, где ларек, где человек, плечо поворачивалось, пальцы сжимались и разжимались. Вера смотрела на эти руки и не могла напечатать ни слова.

– Вы опять показываете руками, – сказала она наконец и сняла пальцы с клавиатуры, чтобы он видел, что она не печатает. – Я не могу вставить в сценарий этот жест. У Кречета на странице нет рук, у него есть только то, что он говорит, и то, что про него написано.

Шатров посмотрел на свою ладонь, застывшую в воздухе, и убрал ее в карман куртки, висевшей на спинке стула. Так убирают инструмент, который подвел.

– Да не падают они так, как у вас в сцене, с криком и с разворотом, чтобы камере было удобно, – сказал он. – Человек просто садится. Как будто вспомнил, что забыл что-то дома, и решил подождать здесь. А все вокруг еще пару секунд продолжают делать свое, до них еще не дошло.

Вера напечатала это почти слово в слово, стерла неудачный эпитет и поправила глагол. Она поймала себя на том, что хочет спросить, откуда Шатров знает про эти две секунды. Спрашивать было нельзя: помощница полковника про такое не спрашивает, она набирает.

– А потом? – спросила она, не поднимая глаз от экрана. – Что делают остальные, когда поняли? У полковника Кречет закуривает, но мне всегда казалось, что это курение для читателя, а не для него.

– Вам казалось.

Он сказал это без вопроса, и Вера быстро, слишком быстро, добавила, что имела в виду мнение полковника. Полковник однажды ей это излагал, а она запомнила.

– Потом шутят, – сказал Шатров, помолчав, и достал из кармана колоду. – Глупо шутят, про еду, про чью-нибудь тещу, и смеются громче, чем надо. Курят тоже, но это не главное. Главное, что никто не смотрит на того, кто сел.

Он начал тасовать колоду, перебрасывая части из одной руки в другую. Вера печатала и думала, что за десять лет ни один читатель не написал ей ничего подобного. Читатели писали «как с меня списано», писали «мужик служил». Этот человек говорил то, чего в ее книгах еще не было, и это было лучше, чем у нее.

К полуночи они переписали рынок. По крыше вагончика пошел дождь, сначала редкий, потом сплошной, и в вагончике стало тесно от его шума. Шатров встал, налил себе воды из чайника, который давно остыл, и выпил стоя. Вера заварила себе чай из термоса, бросила в кружку ломтик лимона и обхватила кружку ладонями. Пальцы у нее затекли от многочасовой работы.

– Кофе там есть, растворимый, – сказал Шатров, кивнув на банку на полке. – Вам сделать? До утра без кофе тяжело.

– Я не пью кофе, – сказала Вера. – Только чай, и только с лимоном, это у меня с детства, отец так пил на дежурствах и меня приучил.

Он посмотрел на лимон в ее кружке и ничего не сказал.

С гаражом пошло хуже. Шатров злился, сбивался и начинал заново. Он хотел объяснить, почему Кречет не должен говорить ни слова, пока не выйдет из гаража, и не мог. Вера ждала. Она сидела, положив руки на колени, и не печатала, и это злило его еще больше.

– Не могу я это сказать, – сказал он наконец и бросил колоду на стол. – Это не говорится. Это либо знаешь, либо нет, а словами получается ерунда для отрывного календаря.

– Тогда скажите ерунду, – сказала Вера. – Я переделаю ее в сцену, это моя работа. Но мне нужно, чтобы вы сказали хоть что-нибудь словами. Из ваших пожатий плечами сцены не выйдет.

Шатров посмотрел на нее с таким выражением, что она приготовилась к тому, что он сейчас встанет и уйдет. Он не ушел, сел обратно, собрал колоду и долго тасовал ее, не глядя. Затем посмотрел на Веру через стол так, будто впервые заметил, что напротив сидит человек, а не печатная машинка.

– А вы бы как поставили? – спросил он.

– Я? – Вера даже сняла руки с клавиатуры. – Я помощница, Илья Сергеевич. Я ставлю запятые.

– Полковник спит, а я застрял, – сказал он. – Мне все равно, кто ставит запятые. Как бы вы поставили?

Вера хотела сказать, что не знает, и поняла, что знает. Ставить драки она не умела. Она умела другое: смотреть глазами человека, которого пишет. Она закрыла глаза, как закрывала их над рукописью, когда сцена не шла.

– Он входит со света, – сказала она, не открывая глаз. – С улицы, днем. Первые секунды в гараже он ничего не видит, совсем, только слышит. Где-то капает, из радиатора или с потолка, и он по звуку понимает, где стоит машина. Он не стреляет, пока не видит, он ждет, пока привыкнут глаза. Вот это и есть его страх, самый настоящий, только снаружи его не видно. Пусть зритель тоже ничего не видит. Темный экран и капли. А потом проступает машина, и за ней кто-то стоит.

Она открыла глаза. Шатров не двигался. Потом взял со стола карандаш, что-то быстро записал на краю раскадровки и отодвинул колоду, как отодвигают остывший чай.

– Три секунды темноты канал не пропустит, – сказал он. – Скажут, брак.

– Тогда две, – сказала Вера. – Но капли оставьте, без капель он слепой.

– Ставим, – сказал Шатров. Он не сказал «передам полковнику» и не сказал «посмотрим», он сказал «ставим», и Вера опустила глаза к клавиатуре, чтобы он не увидел ее лица. Про полковника он не спросил, и она была ему за это благодарна.

Фразу он выдал в начале четвертого, когда Вера уже начала клевать носом. Голос у него был хриплый от молчания.

– Он молчит, потому что если скажет хоть слово, то потом уже не остановится, – сказал Шатров. – А там еще работа. Слова – это на потом, когда все кончится, и то не всегда.

Вера вписала это в сцену дословно, как реплику, которую Кречет так и не произносит. Потом она подняла глаза и увидела, что Шатров смотрит на экран через ее плечо. Он стоял слишком близко, и от его свитера пахло сгоревшим порохом и чем-то неуловимо знакомым.

– Вы знаете книгу лучше полковника, – сказал он. – Вы вставили сюда кусок из шестой главы, про пустую канистру, а полковник вчера не вспомнил собственного училища.

– Я десять лет перепечатываю его рукописи, – сказала Вера и сама удивилась, как ровно у нее это вышло. – Он пишет от руки, неразборчиво, на тетрадных листах, и кроме меня его почерк никто не понимает. Я знаю эти книги лучше него: он их пишет, а я их перечитываю, пока набираю.

Шатров коротко кивнул: доклад принят к сведению, но веры ему нет. Потом надел куртку и сказал, что пойдет поспит пару часов. Распечатку пусть она оставит у него в вагончике, он посмотрит до съемки.


Вера проспала два часа, не раздеваясь, и проснулась от того, что за стенкой Стас пел в душе что-то из оперетты. За завтраком в гостиничном буфете она пересказала ему ночь. Рассказывала тихо, наклонившись над тарелкой с сырниками, и Стас слушал с лицом студента, которому за пять минут до экзамена диктуют билет.

– Значит, я написал про человека, который садится, – повторил он. – Это сильно. Я молодец. А что я написал про гараж?

– Что Кречет молчит, потому что если скажет слово, то не остановится, – сказала Вера. – Только вы этого никому не пересказывайте, вы это написали и забыли, у вас контузия.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 | Следующая
  • 0 Оценок: 0


Популярные книги за неделю


Рекомендации