Читать книгу "Жить. Любить. Верить"

– Рогожиных? – переспросила Ольга. – Погоди, Макс, как это? Каких Рогожиных? Которые продюсеры?

– А ты откуда знаешь? – ехидно зашептал ей в ухо Виктор. – Ты ж шоу-бизнесом не интересуешься.

– В ленте нет-нет да и мелькнет, – пояснила она тоже шепотом. – Я и политикой, в общем, не интересуюсь, но фамилии и характеристики основных действующих лиц все равно в голове. Только я не поняла. Макс! Ты же Огнев, какие Рогожины?

– Олюшка, сокровище наше, – Макс даже из кресла слегка приподнялся, словно намереваясь ее обнять, – ты думаешь, детки вроде меня все под своими фамилиями учатся-лечатся? Чтоб пырились бы все подряд – оно мне надо? Огнева – девичья фамилия мон шер маман, так что я даже ничего не выдумал. Как у Андрея Миронова, хотя по несколько иной причине и, надеюсь, с иными последствиями.

– Подходящая фамилия, – засмеялась Ольга.

– Ну дык! – Макс гордо встряхнул рыжей шевелюрой.

– А твои предки на каком канале со всеми этими звездищами возятся? – заинтересовался вдруг вернувшийся на террасу Борецкий.

– Да веришь, я в душе не ведаю, – пожал плечами Макс, хотя, как подумалось Ольге, не без рисовки. – Я на эти дела забил, еще когда фамилия только вылезать стала. Они, конечно, пытаются меня к семейным делам пристроить, но я пока уворачиваюсь. Слушать, конечно, все слушаю, наблюдаю – кто с кем против кого и за какие пряники дружит. Мало ли, авось пригодится.

– Ну так-то да… – Генка важно кивнул. – Только я не врубаюсь, как тебя с таким происхождением в народное хозяйство занесло?

– Но-но, о моей высокоуважаемой альма матерь извольте говорить с почтением. Российская академия народного хозяйства и государственной службы, в крайнем случае, для заик, – он отвесил Борецкому шутовской поклон, даже воображаемую шляпу приподнял, а поскольку продолжал сидеть в кресле, выглядело сие действо особенно смешно, – РАНХиГС. Государственной службы, не хухры-мухры, чтоб ты понимал. Или мне в кулек надо было? В институт культуры типа? И она, академия то есть, вообще-то президентская. Выше нас только горы, круче нас только яйца!

– То есть в губернаторы, что ли, пойдешь? Или куда?

– Чего это сразу в губернаторы? Ты, Геночка, по-моему, слабо представляешь себе, чем взрослые мальчики и девочки занимаются. Ну кроме просаживания папенькиных денежек. В губеры меня как-то не тянет, я там ничего не понимаю. Эрнста вон сменю, ему давно на пенсию пора, а нашим телевидением, соответственно, давно пора поуправлять как надо, а не как в девяностые. Ну то есть не вот сразу с тепленьким дипломом приду его из кабинета выкидывать, но в целом, на перспективу – почему нет? Образование как раз подходящее. Ну и я ж эту публику как облупленных знаю, кто чем дышит и на что способен. Окопались там, понимаешь, в тепле и покое, два прихлопа, три притопа, лечите геморрой огурцами. Я уж не говорю про рекламные потоки, там к жадным ручкам столько прилипает, что бедный Эрнст прямо плачет: дайте бюджетных денежек, а то телевидение у нас убыточное, вы же понимаете… Вот прям на голубом глазу! Телевидение у него, блин, убыточное. Зарплаты скоро газпромовские перерастут, а уж сколько сверху – ой, мамочки, я и чисел-то таких не знаю…

Шаповалов как бы в ужасе выпучил на него глаза:

– Ау, парень? Кто ты такой и куда дел нашего друга Макса?

Тот рассмеялся:

– А ты думал, я исключительно балабол и шалопай? Ничего, брателло, всех вас ждет много-много чудесных открытий. Кстати, об открытиях – где шампанское? Старый год провожать пора! – болтая и гримасничая, Макс сноровисто и умело открыл шампанское и разлил его по приготовленным на сдвинутом вбок столе бокалам. – Разбирайте! Ой, уже? – растерянно произнес он – из глубины дома донеслись первые звуки курантов.

– Говорил же, надо хоть на ноуте трансляцию здесь включить, – охнул хозяин и поднял бокал. – Быстро-быстро-быстро! Семь… восемь… одиннадцать… – считал он негромкие, но гулкие удары. – С Новым годом, народ!

– Новый год с первым ударом курантов наступает, – тихо проговорила Юлька, но услышала ее, кажется, одна Ольга.

Все заулыбались, загомонили, засияли.

И, словно подхватывая куранты, улыбки, переливчатый блеск шампанского, по всей террасе заискрились, замерцали, засверкали разноцветные огоньки. Ольге подумалось, что это все равно что оказаться внутри шкатулки с драгоценностями.

– Ну, Димыч, ты прям Фарадей! – улыбаясь во весь рот и восхищенно крутя головой, хозяин отставил опустевший бокал и зааплодировал.

– Ты ж хотел, чтоб все гирлянды в одной связке работали, ну вот… – несколько смущенно ответил Димыч, протягивая Александру плоскую черную коробочку. – Пульт общий. Направляешь вот сюда…

Снаружи вдруг что-то громыхнуло – и темнота неба стала ослепительно-белой, черные ветви нарисовали на белизне резкую, почти пугающую паутину. Белое сияние медленно тускнело, но грохот не прекращался. Одна из ракет зависла прямо за выходом с террасы, делая снег кроваво-красным. Ольга поежилась:

– Как на полигоне.

– Это же просто фейерверки, – шепнул ей в ухо Вик. – Сейчас Санька с Максом тоже чего-нибудь позапускают. Красивое.

– Красивое, – согласилась она, вспомнив мем с котиками, которые спрашивали: «Вы продаете рыбов?» Вик показал, когда они батонились у него после первой сессии, она чувствовала себя легкой-легкой, как пузырек шампанского. – Но стрельба… да еще Юлька про детишек этих…

За хлипким заборчиком, отделяющим соседний участок, четыре чахлых, словно обкусанных саженца вдруг зашипели, заискрились, загорелись. И через пару секунд стало ясно, что никакие это не саженцы, а еще одна пиротехническая конструкция.

– Во дают соседи! – засмеялся где-то справа Шаповалов.

Заслоняя и разлапистые яблони, и плакучую березу у самого крыльца, и весь соседский дом, посреди заснеженного сада ярко пылали высокие, метра по полтора, огненные цифры.

Двойка. Ноль. И еще две двойки.

И Виктор вдруг загадал: двадцать второго февраля он сделает Ольге предложение. И даже добьется от нее ответного «да». Она не сможет отказать, просто не сможет. Нет, он никогда не верил ни в какие нумерологии, но сочетание «22–02–2022» выглядело таким совершенным! Такое раз в сто лет бывает. Или даже в тысячу…

Глава 2
Кто ты?

Двойки и нули горели в мозгу, разрастались, распускались огненными цветами… Какой красивый бред…

В горячечном полузабытьи иногда появлялись зеленые и белые фигуры, вокруг них как будто клубилось голубоватое сияние. И еще сверху, над ними… Фигуры что-то говорили – кажется. И наверняка что-то делали. Обезбол кололи уж точно: ничего больше не болело, а в голове царила горячая звенящая пустота, в которой иногда распускались огненные цифры… Только спросить, что они означают, было не у кого…

Он даже видел Того, Кто Знает Все. Почему-то похожего на физрука Славича, только старше, а рук у него было две. Но смотрел он так же. И на слова был скуп, Про цифры не сказал ничего, только кивнул, бросив короткое:

– Годится.

Когда он открыл глаза в очередной раз, голова уже почти не кружилась, и ощущение, что плаваешь в бреду, пропало.

– Вы очнулись! – сидевшая возле его койки девушка произнесла это тихо, но он услышал, и радость в ее голосе услышал. – Я так долго ждала.

– Долго? – переспросил он тоже тихо, но в горле больше не торчали жестяные обломки, и воздух не казался колючим.

– Долго, – она кивнула.

Девушка? Нет, скорее девочка, совсем ребенок, лет десяти – двенадцати: мягкие, совсем детские черты лица, огромные голубые глаза и плюшевый медведь под мышкой. Потом он понял: нет, она старше. И не потому, что дети не бывают седыми. Бывают. Но у детей не бывает таких глаз – ясно-голубых, но словно бы пеплом присыпанных. Или… бывают?

– Зачем… ждала?

– Сказать спасибо, – она, кажется, улыбнулась, но как-то странно, одними губами, так что было непонятно, улыбается ли она или собирается заплакать. Но голос звучал ровно. – Вы же из той группы, что взяла Зуб дракона, – это прозвучало не вопросом – утверждением.

– Ага, – подтвердил он. – За что… спасибо?

– Гады больше не стреляют, – тихо и как будто механически сообщила девушка (или все-таки девочка?), склонившись над ним совсем низко. – Раньше – каждый день, то чаще, то реже, но каждый день. Теперь заткнулись…

В горле опять запершило. Спасибо надо было говорить тем, кто… кто остался там. Кто не такой везучий, как он. Неужели он – единственный, кто вернулся?

Он узнает это позже, намного позже.

– Они всех моих убили, – с ужасающим спокойствием сообщила девочка и шевельнула рукой, словно прижимая плюшевого медведя покрепче. – Два года назад. Всех. Даже Мишаньку, он в то утро первый раз прошел от двери до… – она вдруг закашлялась, резко мотнула головой, сморщилась, уткнулась лицом в медведя. Но справилась, подняла голову, прищурилась сухими, без следа слез глазами и улыбнулась страшной улыбкой. Как будто ей было лет сто. – Хотела бы я… ой.

И замолчала вдруг, словно боялась. А потом спросила:

– А вы чего-нибудь хотите?

– Пить… наверное…

Девочка поднесла к его губам стакан. Он дернул правой рукой, пытаясь посудину перехватить, но пальцы лишь скользнули неловко. Пришлось принять воду из этих тонких детских рук. Невероятно вкусную воду. Просто волшебно вкусную! Наверное, это вода была виновата, потому что он ведь ничего такого говорить не собирался, оно само вырвалось:

– Стометровку… пробежать… – и почувствовал, что улыбается, хотя щекам вдруг стало мокро.

Девочка, не удержавшись, быстро глянула на нижнюю часть койки. Хотела бы она не видеть! Говорили, что надежда еще есть, но за почти два года молчаливые взгляды врачей она выучилась читать лучше, чем произносимые вслух слова. И все же, тряхнув головой (стрижка у нее была совсем короткая), она улыбнулась. Уже не той столетней, пугающе-неживой улыбкой, а обычной, хотя и слабой:

– Пробежите. У вас получится. Точно.

Наклонилась – и осторожно, нежнее, чем касается падающий снег, обняла его, перемотанного бинтами, израненного, но – живого.

А потом бережно уложила на кровать – когда сознание, прояснившееся ненадолго, вновь окунулось в марево бреда. Ничего еще не кончилось, ничего…

Вокруг поднималась высокая трава. Он откуда-то знал, что именно здесь стоял когда-то Зуб дракона. Или думал, что знал. Место казалось совсем незнакомым. Тихим таким. Поля расстилались вокруг золотым ковром, как на картине какого-нибудь Шишкина. Только совсем рядом, посреди этого золота, там, где, наверное, когда-то стоял опорник, тянулась длинная овальная прогалина, светящаяся сочной зеленью. То ли озимые всходы, то ли просто трава. Он не очень ясно представлял себе график сельхозработ: если поля вокруг золотые – это осень? Тогда зелень вполне может оказаться озимыми всходами. Или, может, середина лета? Тогда… Неважно, все равно красиво.

И череда стройных пирамидальных тополей неподалеку – наверное, та самая лесополоса – тянутся к небу, шелестят под легким ветром. Словно никогда и не встречались со смертоносной сталью. И земля под золотым ковром словно забыла, как была изранена, перекорежена, напичкана мертвыми страшными железками, полита кровью… Или – и не была вовсе?

Здесь как будто никогда не было никаких боев. Сколько нужно земле, чтобы зарастить свои раны? Значит, здесь – далекое-далекое будущее? Или этот мирный пейзаж – вовсе вне времени?

Небо поднималось над ним высокое-высокое. И никакое не белесое – лазоревое, почти синее, как оперение волнистых попугайчиков. Не те, что зеленые, а такой вот небесной синевы. У них еще такие смешные пушистые белые щечки – точно как облачка. Там, высоко. И никаких беспилотников, только облачка. Смешные, как белые медвежата. Или, например, зайчики. Или перья ангельских крыльев…

Одно зацепилось за вышку сотовой связи, возле которой он лежал. Улыбнулся, подумал: «Молодец, Димыч, не зря диплом свой писал, наверное, ты эту вышку и ставил. А сейчас, наверное, ты там, в рощице пирамидальных тополей. И все там – и Димыч, и Шаповалов, и Макс, и Юлька, и… и Ольга. Даже, может, Борецкий – вот кого бы век не видать. Но леший с ним, с этим самовлюбленным болваном, главное – там Ольга. И надо подниматься и идти туда. Она ведь просила вернуться, она ждет».

Только спина, кажется, приросла к теплой земле, лежать бы и лежать, глядя в высокую синеву…

Нельзя. Ведь ждут же! Надо туда, в лесополосу. До нее всего-то сто метров. И никаких дронов, никакой арты, никаких пулеметов. Не надо ползти, не надо вжиматься в корявую израненную землю. Даже пригибаться не нужно… Всего-то и нужно – подняться. И сделать первый шаг…

– Годится, – неслышно сказал кто-то, похожий на сурового физрука.

* * *

– Ну… рискнул. По правилам, конечно, надо было выше брать, но парень-то молодой, ему жить да жить, а тут… да сам видишь. И ведь получилось же.

Голос был негромкий, но глубокий. Мягкий. Бархатный даже. Как старая плюшевая скатерть на придвинутом к кухонной стене круглом столе. Кажется, она была зеленая. Или синяя? Нет, все-таки зеленая. У стола имелись четыре мощных, почти как у слона, ноги, растущих из толстенного верхнего обруча, на который опиралась столешница. Примерно на середине высоты ноги еще зачем-то соединялись крестовиной, не такой мощной, как они сами, но ему хватало. Он забирался под стол и сидел там, как в палатке, в загадочном и уютном зеленоватом сумраке. Да, точно – зеленая была скатерть.

– Правильно, получается, рискнул…

Второй голос совсем не напоминал бархат. Тоже тихий, он как будто немного скрежетал. Как древние ходики, что висели над тем самым столом-палаткой. Почему-то тикали они совсем неслышно, только механизм скрежетал тихонько.

Бабушкина подруга, которой принадлежали и скатерть, и стол, и ходики над ним, совсем не возражала, что он прячется в зеленом сумраке. И когда бабушка делала ему замечание, чтобы не баловался, останавливала, объясняла без тени улыбки:

– Он не балуется. Он разведчик, в засаде сидит.

Разведчик… Засада…

Слова отзывались почему-то не плюшевым уютным теплом, а как будто болью. Опасностью.

– Да справились бы, не в первый же раз…

Бархатный голос успокаивал самим своим звучанием: тс-с-с, никакой опасности нет. И боль тоже прогонял. Да и была ли она, та боль? Вроде нет. Только пятку почесать хотелось.

Бабушкину подругу звали баба Галя. Или Валя? Или даже Ляля? А бабушку… Черт, не мог же он забыть, как звали бабушку?! Отца звали… Погоди, но как же это? Разве можно помнить круглый стол под зеленой скатертью и хриплые ходики над ним – и не помнить… никого…

Тихие голоса успокаивали. Надо начать сначала. Меня зовут…

Но вместо имени, вместо привычного звука – или хоть пылающих букв на изнанке сомкнутых век – голову заполнял теплый зеленоватый сумрак.

– Даже позывной неизвестен? – спросил вдруг тот, что скрежетал.

– Ты не помнишь, что творилось? Так-то при каждом документы, а у этого – ничего. Ну или отбросили куда-то. Но в это я не верю, перегруз не перегруз, на приеме работают четко. Сразу – на стол, бумаги – потом. А бумаг-то и нет.

– Одежду проверили? – тихо проскрежетали «ходики».

– Обижаешь. Все проверили, нет документов.

– А на месте? Ну из какого эвакогоспиталя поступил? Там, может, какие бумаги найдутся?

– Знать бы, откуда поступил. Везли-то с нескольких направлений, сам помнишь. Так что по нулям. Даже не помнят, кто его привез.

– Может…

– Да где теперь… – перебил бархатный голос. – И не лети, как на пожар…

Пожар. При чем тут пожар?

Долго-долго крокодил море синее тушил…

Море, чайки и дельфины нам показывают спины…

Дельфин!

Точно – дельфин!

Старший сержант Виктор Полуднев, позывной «Дельфин»!

А баба Галя – это вовсе не подруга бабушкина, это сама бабушка! А подругу звали баба Аля.

Но главное – он сам. Проговорил мысленно еще раз десять, не полагаясь на память, которая норовит фокусы выкидывать: Виктор Полуднев, старший сержант штурмовой батальонной группы, позывной «Дельфин».

Глупая песенка про дельфина и русалку, которую и не помнит уже никто. Мама Ольгина дочку русалкой дразнила, потому что волосы волной переливаются. А Ольга смеялась: «И ничего не русалка, у них хвост, да еще и весь в чешуе, фу, а у меня? Лучшие ноги на курсе!» Ноги… Ноги у нее – отвал башки, только глянешь – в глазах темнеет и жарко становится.

Ноги…

Борецкий тогда гадость какую-то про ноги сказал. Виктора после учебки на день домой отпустили – повезло, как мало кому. А этот приперся: одолжи, говорит, электросамокат. Смешно: богатенький, упакованный по самое не могу мальчик одалживается у Витьки, который на его фоне практически нищий. И стоит этот богатенький, и канючит. Вроде как когда-то не купил, тачка крутая, а если приспичит, вон они, самокаты, на всех углах торчат. Прокатные. Но ему прокатные не годятся, ему срочно в Верхний Ларс надо, там на машине никак не проскочишь, а на электросамокате – вполне можно. Что за Верхний Ларс, Виктор не вникал, не до того ему было, он и за новостями-то не следил, только радовался своему невероятному везению – можно с Ольгой повидаться! А на Борецкого злился: чего приперся? Времени в обрез. Тот, правда, тоже скулил, что времени в обрез и денег тоже, отец его спонсировать перестал, а ему вынь да положь самокат, без которого в Верхнем Ларсе хана.

Нет, про мобилизацию Виктор знал, конечно, но ему, добровольцу, вся эта паника была до одного места, а Борецкий реально трясся. Хотя какая ему повестка, смешно, ей-богу! Но он реально на измене был. Виктор слушал Генкины жалобы и злился все сильнее: время стремительно утекало, и на повидаться с Ольгой оставалось все меньше и меньше.

Ну и выгнал. Не самоката было жалко – противно стало. Бьющийся в панике Борецкий, почему-то уверенный, что главное – свалить, добраться до Тбилиси… Ждут его там. Да черт бы с ним, с его страхами и жалобами, но этот слизняк украл у Виктора не меньше часа! Еще и взбесился, что самокат не получит. Чтоб тебе, сказал, как плюнул, на твоей войне ноги оторвало! Тьфу, гнида, зачем только вспомнился.

С Ольгой повидаться все-таки удалось. И даже не только повидаться. Глаза у нее были на мокром месте, но она делала вид, что все в порядке. Не хотела Виктора расстраивать. Только и сказала:

– Ты только вернись. Пожалуйста.

Вернись… Он улыбнулся. Может, после госпиталя и отпуск дадут. Наверняка дадут. Хотя бы короткий, Ольгу обнять, прижать… Ох. И назад. К ребятам. Каждый на счету. А он, оказалось, никакой не ботаник никчемный, никакая не архивная крыса, а вполне приличная боевая единица… Он так Ольге и скажет…

Из забытья его выдернула прохлада. Кто-то мягко обтирал щеки, лоб, виски.

– Пятка… правая… – прошептал он.

– Очнулся, сынок? Вот и хорошо… – голос журчал мягко, но совсем не так густо, как тот, бархатный.

Едва приоткрыв глаза, он сразу зажмурился: так больно ударил в них свет. И сказать ничего не успел, голос зажурчал еще ласковее:

– Сейчас, сейчас пригашу…Вот, давай, милый…

Глаза он приоткрывал совсем медленно, осторожно, но никакого ужасного света больше не было, вокруг клубился приятный полусумрак. Он скрадывал детали, и только лицо – круглое, милое, как у бабушки – словно висело над Виктором.

– Пятка… чешется… очень…

– Ох ты, господи, сейчас Илье Сергеичу… – и лицо исчезло.

Убежала эта ласковая, с добрыми руками и журчащим голосом.

Почему вдруг убежала? Как будто испугалась. Смешно. Виктор еще пошевелиться толком не может, кого он может напугать? Почему она испугалась? Илья Сергеич – это, наверно, один из тех голосов. Тот, который говорил «привезли – и на стол». На стол…

Когда он зажмурился из-за слишком яркого света, «бабушка» сразу свет убавила, а когда он про пятку сказал, почему-то испугалась.

– Пятка чешется очень, – снова пожаловался он, услыхав над собой тот бархатный голос, который за что-то его хвалил.

– Пятка? Это бывает… пройдет… Сейчас еще немножко обезболим, а потом и пройдет…

Кажется, тот, как его, Илья Сергеевич, ушел. Почему? Он же врач, он должен объяснить?

Он исхитрился приподнять голову. Собственное тело под простыней с этого ракурса казалось странно коротким. Он дернулся, пытаясь если не встать, то хотя бы сесть, но – не получилось.

В голове плескалась тягучая пакостная муть. Наверное, это от лекарств, которыми бархатный обещал его обезболить. Только пятка все равно чесалась. И рука болела, из нее торчала какая-то трубка. Или не из руки?

Надо встать.

Да, точно. Муть в голове – просто от долгого лежания и лекарств. Если встать, в голове прояснится.

Подушка от его усилий куда-то поехала и, кажется, свалилась на пол – черт с ней, с подушкой! И с кроватью, и с белыми стенами, и даже этого, с бархатным голосом, – к черту!

Главное – встать, с остальным он потом разберется.

Он опять дернулся, потянулся, согнулся неловко – вот, сейчас, еще немного…

Локоть прострелило острой, отвратительной болью: так бывает, когда врубишься неудачно об угол. Что-то загремело, а белый потолок уехал куда-то ввысь.

Медсестра примчалась мгновенно. Влетела в палату и тут же ринулась обратно в коридор, что-то неразборчивое крича.

Звала кого-то.

Еще через минуту на ее зов явился угрюмый седой мужик с кривым шрамом на месте левого глаза. Вдвоем они сноровисто подняли Виктора, уложили на кровать, с которой Виктор, силясь встать, рухнул…

Он не возражал, даже не спрашивал ничего.

Потому что за те краткие мгновения он увидел.

Точнее – не увидел.

Ноги.

Обе. Обе, мать их, ноги.