Текст книги "Вдали от рая"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vdali-ot-raya-46503.jpg)
Автор книги: Олег Рой
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Ай да Витька, ай, молодец!.. Но когда дело было сделано и он, довольно позевывая, потягивался за своим рабочим столом, то вдруг сообразил, что наверху давно не слышно шума льющейся воды и что Вера, должно быть, уже легла. Только теперь он ощутил, насколько устал за день, вылез из-за стола и направился было в свою спальню. Однако рядом с крутой лестницей, узким винтом уходившей на второй этаж его квартиры, ноги Волошина сами замедлили ход. Сам не зная зачем, прекрасно понимая, что Вера уже спит и что он не станет будить ее ни при каких обстоятельствах, он все же поднялся медленно и осторожно, стараясь ступать как можно тише, к гостевой комнате и остановился у порога.
Дверь оказалась слегка приотворена, точно гостье неловко было запираться от хозяина в его собственном доме – или, может быть, тем самым она демонстрировала, что действительно доверяет ему? Или… Или так намекала, что ждет его? Изо всех сил сдерживая участившееся вдруг дыхание и безрезультатно пытаясь унять стук сердца, он на цыпочках подкрался к двери и заглянул внутрь. На полу лежали лучи света, пробивавшиеся с улицы сквозь неплотно задернутые занавески, и Виктор удивился тому, насколько ярко они освещали комнату. А, вот в чем дело – оказывается, Вера оставила включенным ночник у кровати!.. Бледно-желтый, рассеянный, приглушенный свет выделял мягкие очертания женского тела под легкой простыней, разметавшиеся по подушке волосы, которые показались вдруг при таком освещении темными, почти черными, и тонкий, чуть нервный даже во сне, профиль на фоне набивного рисунка белья – узора из стеблей и бутонов неведомых растений.
Господи, как похожа!.. Он даже вздрогнул: ему почудилось, что именно это лицо, этот профиль – да-да, этот самый профиль на фоне витиеватого рисунка – он видел где-то совсем недавно, буквально вчера…
Картинка возникла перед глазами так ясно и отчетливо, словно была реальной: белый лист, карандаш, скользящий по бумаге, рисунок, короткопалые руки Сережи…
Сережа? Точно, тот самый Сережа, из-за которого, как чувствовал Виктор, осложнились отношения с матерью…
Однажды – это было чуть больше года назад, в конце мая – явившись в Привольное в неурочное дневное время, Волошин застал дом запертым и услышал от охраны: «А Валентина Васильевна, как обычно, в клинике. Она возвращается только к вечеру».
В клинике? Как обычно?.. Виктор сдержал возглас удивления: не стоило показывать обслуживающему персоналу, что у родной матери имеются от тебя тайны. Он медленно прошелся по дорожкам сада, показавшимся ему в тот день на удивление безжизненными, вдохнул сладкий аромат пионов и сирени, потрепал за мягкими ушами старого спаниеля, жившего с матерью много лет… В воздухе неуловимо, но угрожающе пахло нехорошей тайной, непонятыми и ненужными секретами.
«Мама больна! – думал Виктор, машинально обрывая листья с ни в чем не повинной веточки молодой липы. – И выходит, больна давно и серьезно, раз ходит в клинику так часто и так надолго. Что с ней? И почему она ничего не сказала мне? Лечится в какой-то Богом забытой деревенской больнице… Я бы нанял лучших врачей, положил бы ее в самую престижную клинику, если надо, отправил бы за границу. Но она никогда и ни словом не обмолвилась о своем недуге… Неужели это что-то совсем страшное? Последний раз, когда я ее видел, она совсем не выглядела больной… Впрочем, говорят, рак бывает почти незаметен до самой последней стадии…»
Только когда сумерки поздней весны спустились на сад и огонек сигареты стал отчетливо виден в полутьме, он услышал на садовых дорожках торопливые шаги. Валентина Васильевна спешила к дому, на ходу разматывая платок на голове и всматриваясь ослабевшими глазами в силуэт на веранде. «Наверное, охрана предупредила, что я здесь», – догадался Виктор и легко поднялся из плетеного кресла навстречу матери.
– Ты приехал? – только и спросила она, прижав руку к сердцу, будто пытаясь унять его бешеный стук.
– Зачем ты так бежала, мама? – мягко упрекнул он. – Смотри: одышка, сердцебиение. Бледная такая… Чаю хочешь?
Она кивнула, присаживаясь рядом с ним за столом на самый краешек удобной деревянной лавки со спинкой. Виктор разлил кипяток из заново вскипяченного самовара и поставил перед ней дымящуюся чашку.
– Почему ты не сказала мне, что больна, мама? – тихо спросил он.
Валентина Васильевна, казалось, удивилась. Ее рука, державшая ложку, которой она потянулась к сахарнице, замерла на полдороге.
– Что ты такое говоришь, Витя? Почему ты решил, что я больна?
– Но ты же ходишь в клинику. Если не лечиться, тогда зачем?
По лицу матери пробежала тень, она вздохнула, но почему-то не с облегчением, а с напряжением.
– Ах, вот что… Нет, Витя, ты все не так понял. Я здорова. Это совсем другое…
Она прервалась на полуслове и пытливо вгляделась в лицо сына, совсем забыв о стоящей перед ней чашке, точно силилась решить сложную задачу. Похоже, раздумывала: сказать или нет? Сейчас или позже? Быть или не быть?..
А Волошин, у которого отлегло от сердца, с удовольствием прихлебывал янтарный, пахнущий бергамотом, напиток (его вкусы, по уверениям Аллочки Комаровой, не отличались изысканностью – он не признавал никаких «дарджилингов» и обожал заурядный «эрл грей») и молчал, делая вид, что не замечает взгляда Валентины Васильевны. Узнав, что тревога была ложной, он успокоился и твердо решил ни о чем не допытываться у нее. Зачем? Если она захочет, скажет сама. Если нет – так тому и быть. Каждый человек имеет право на собственную жизнь.
И она рассказала – гораздо больше того, что он мог бы предположить.
– В последнее время я часто бываю в одной клинике, Витюша. Она была построена здесь давно, еще в пятидесятые годы… Я помогаю там ухаживать за одинокими пациентами, разводить в прилегающем садике цветы – в общем, делаю, что могу. Там живут такие люди… они… словом, это интернат для умственно неполноценных больных.
Валентина Васильевна произнесла все это торопливо, точно рассказ тяготил ее. Но еще большей скороговоркой прозвучало другое признание, к которому, как показалось Волошину, его мать давно готовилась.
– Видишь ли, я очень привязалась к одному из тамошних моих подопечных. Его зовут Сережа, у него аутизм. Он очень милый, совсем беззащитный… Он тоже очень привязан ко мне. И я хотела бы взять его к себе, чтобы он жил здесь, в этом доме.
Ошеломленный взгляд, который поднял на нее сын, Валентина Васильевна встретила с твердостью, достойной древних римлянок. Тихо звякнула о фарфоровое блюдце почти уроненная на него чашка, колыхнулись от резкого движения белоснежная скатерть на столе, и Виктор сумел вымолвить только недоуменное:
– Здесь? В Привольном? С тобой, с нами?..
– Ты почти не бываешь здесь, сынок, – возразила на его невысказанный, но вполне явный упрек Валентина Васильевна. – А я целыми днями одна. Я всю жизнь заботилась о ком-то, всю жизнь работала. Не захочешь же ты, чтобы теперь твоя мать почувствовала себя ненужной и заброшенной старухой, забытой на антресолях и побитой молью вещью…
«Образ-то какой нашла!» – усмехнулся он про себя. И не возразишь, не поспоришь – сейчас это выглядело бы просто жестоко. Неужели мать задумала все это уже давно? Он попытался воспротивиться еще раз: «Мама, подумай! Чужой, да еще больной человек – это же безумие!» – но слабое его сопротивление было мгновенно и жестко пресечено Валентиной Васильевной:
– Я не так часто прошу тебя о чем-то, Витя. Если ты хочешь добра своей старой матери, ты, конечно же, согласишься со мной.
Все было сказано предельно ясно. Волошин подавленно молчал, пытаясь осмыслить этот неожиданный поворот в его семейных делах, но его острый ум, стратегический ум бизнесмена, на сей раз отказывался выводить какие-либо логические построения. Решение матери казалось странным, почти абсурдным. Виктор не мог взять в толк, чем оно вызвано. Единственное, что он понимал сейчас непреложно и точно, – это то, что он не станет спорить с матерью. Подумав, он решил, что бояться особенно нечего – охрану он подобрал хорошую, и если в доме появится душевнобольной, их бдительность, конечно, усилится, и мать всегда будет под надежной защитой. А потому он сказал небрежным тоном, как будто не желая придавать особого значения вдруг возникшему женскому капризу:
– Как хочешь, мама. Пусть будет так, как ты решила.
И уловил мгновенную вспышку облегчения в материнских глазах, полуприкрытых точно от непомерной усталости. Уловил – но так и не понял, чего же на самом деле стоил Валентине Васильевне Волошиной этот короткий, как будто случайный вечерний разговор…
С тех самых пор Сережа стал неотъемлемой частью Привольного.
Волошин был потрясен, когда увидел его впервые. Он отчего-то решил, что речь идет о ребенке, о маленьком мальчике – ведь мать называла его только по имени и ни словом не обмолвилась о том, что это вполне взрослый человек, на три года старше Виктора. Впрочем, назвать его взрослым тоже ни у кого не повернулся бы язык – поведением он скорее напоминал крайне застенчивого, нелюдимого ребенка. Волошину Сережа казался самым что ни на есть типичным «психом», хотя врачи утверждали совершенно иное.
– Это почти чудо, – заявил известный специалист, приглашенный сразу после появления Сережи в Привольном и осмотревший нового жителя волошинского дома со всей возможной тщательностью. – Для такой формы заболевания аутизмом больной очень развит: неплохо говорит, владеет зачатками грамоты, а рисует так и вовсе замечательно! Похоже, с ним много занимались все эти годы. А мы еще клеймим и порочим систему советского интернатовского содержания!..
С точки зрения Волошина, «неплохо говорит» было явным преувеличением. Да, вроде бы произносить короткие фразы Сережа умел, но делал это крайне редко. Во всяком случае, в присутствии Виктора. Да и вообще казалось, что в общении этот странный человек практически не нуждается. Он редко интересовался происходящим вокруг, не смотрел телевизор, не слушал радио и мог часами сидеть неподвижно, уставясь в одну точку невидящим взором. Единственное, что он умел и любил в жизни, – это рисовать. «Такое иногда случается с аутистами, – объяснил им профессионально-сочувствующим тоном очередной дорогостоящий консультант. – Понимаете, они ведь не сумасшедшие; по крайней мере, в обывательском понимании этого слова. Просто они живут в собственном мире. Медицина до сих пор не знает, кто они – ошибка природы или ее осознанное творение, как выразился один психиатр, скорбные гении неизвестной породы… Может быть, они просто разговаривают с нами на ином, неподвластном нашему интеллекту языке?..»
Сейчас, вспомнив об этих словах и еще о том, как горько тогда заплакала мать, внимавшая консультанту, словно великому пророку, Волошин почувствовал привычное раздражение и неприятный холодок в груди. «И что бы этому гению не оставаться там, где ему самое место, – в клинике для душевнобольных?» – невольно подумал он. И тут же устыдился недоброго чувства: ведь Сережа не навязывался ему, Виктору, не врывался в его жизнь. Да и в Привольном неуклюжий аутист появился не по своей воле. Странного человека привезла туда мать Виктора, впервые на памяти сына поступившая абсолютно по-своему, почти не посоветовавшись с ним – просто поставив перед фактом.
Вот и вчера Виктор случайно встретился с Сережей… Знакомую невысокую худощавую и нескладную фигуру он заметил на резной садовой скамейке еще издалека. В погожие дни Сережа нередко от зари и до зари просиживал на своем любимом месте. Иногда просто глядел куда-то перед собой бессмысленным взором, но чаще всего рисовал. И сейчас, напряженно склонившись над большим листом ватмана, он вдохновенно заляпывал большими мазками белое поле и не поднял головы даже тогда, когда Волошин подошел к нему почти вплотную. Виктор сам не понимал, зачем ему вдруг понадобилось заговорить с этим нелепым и таким неуместным на фоне ухоженного сада существом – обычно он просто молча оставлял рядом с ним на скамейке привезенные рисовальные принадлежности и торопился уйти. Но вчера у него было особенно хорошо на сердце, и хотелось быть добрым со всеми, и несправедливым казалось не поговорить с этим седым ребенком, которого так любит его мать…
– Здравствуй, Сережа. Рисуешь? Посмотреть можно? – и он кивнул на белый лист, почти целиком заполненный какими-то плавными линиями и крупными цветовыми пятнами.
Нередко случалось, что Сережа просто не слышал, что к нему обращаются, и приходилось повторять слова по нескольку раз, прежде чем он соизволял тебя заметить. Но в этот раз он среагировал тотчас. Поднял взгляд, доверчиво протянул свой изрисованный лист и выжидательно уставился на собеседника. Как будто давно надеялся на проявление интереса со стороны хозяина дома и только ждал момента, когда можно будет похвастаться перед ним своими наивными, но такими дорогими ему каракулями.
А Волошин от этого простого движения и смутился, и растерялся. Обратившись к тому, кого он считал недочеловеком, просто из вежливости, от хорошего настроения и внезапно нахлынувшей любви ко всему живому – даже такому, как этот несчастный, – Виктор тем не менее совсем не рассчитывал на ответный отклик. Он думал, что, скорее всего, Сережа, как обычно, даже не услышит его, и рассчитывал исчезнуть после первого же «здравствуй». Кляня теперь себя за свою неуместную вежливость, он присел рядом на скамейку и обреченно принял в руки изрисованный лист.
Принял – и изумился. То, что издали выглядело хаотичным нагромождением разноцветных линий и пятен, при ближайшем рассмотрении оказалось очень даже неплохо прорисованными бутонами, ветвями и листьями – голубыми, кремовыми, бледно-зелеными, розовыми, – а почти затерявшийся между ними женский профиль настолько удался, что Виктор некоторое время не мог от него оторваться. Он решил, что рисунок Сережи чем-то напоминает плакаты Альфонса Мухи, и вынужден был признать, что для больного человека мамин воспитанник рисовал более чем хорошо. Виктор и не подозревал, что аутисты на такое способны.
Посмотрев на Сережу взглядом, вмиг ставшим цепким и хватким, Волошин осторожно вложил лист обратно ему в руки и заметил спокойно, всего лишь констатируя факт:
– Ты очень хорошо рисуешь. Ты где-нибудь учился?
Но Сережа улыбался ему бессмысленной младенческой улыбкой и, кажется, просто рад был тому, что такой большой и важный человек остановился рядом с его скамейкой. Вдумываться в смысл задаваемых ему вопросов он, похоже, способен был далеко не всегда.
Сад в Привольном, заходящее солнце, резная скамейка, неуклюжая фигурка на ней, альбом на коленях, женская головка на листе… Вера?! Женщина с рисунка Сережи! Сходство профилей на рисунке аутиста и на подушке в гостевой комнате волошинской квартиры выглядело потрясающим. Точно рисунок Сережи предрек ему, Виктору, встречу с Верой… Неужели этот недоразвитый больной способен предсказывать будущее? Да нет, не может быть, ему, Виктору, просто показалось. Совпадение, наваждение, морок… И он тряхнул головой, пытаясь отогнать непрошеную тревогу и смятенно забившиеся мысли.
Надо же, какая муть лезет в голову! Еще бы, подтрунил он сам над собой: ты, Волошин, больше бы работал по ночам, а потом удивлялся бы внезапным совпадениям и странным похожестям. Нет, спать, батенька, спать!.. И, ступая все так же неслышно, он вернулся к себе на первый этаж, быстро принял душ, нырнул в прохладную постель – и мгновенно провалился в сон.
Среди ночи Волошин проснулся – что-то вдруг кольнуло в сердце, и он рывком поднялся в постели. Во сне он прощался с Верой у своих дверей – она уходила куда-то, улыбаясь ему своей покорной и одновременно чуть вызывающей улыбкой, – и, уже отворачиваясь в сторону, вдруг мимолетно коснулась его руки прохладными пальцами и певуче произнесла: «Спокойной ночи, Виктор!»…
Фраза была живой, совершенно реальной, а голос ее прозвучал так отчетливо и внятно, будто эти слова были произнесены ему на ухо. Именно так и сказала Вера, расставаясь с ним накануне вечером у двери отведенной ей комнаты на втором этаже. Почему же услышанная снова, но уже во сне, эта невинная реплика так испугала его? Внезапное пробуждение, холодный пот на лбу, отрывисто бьющееся сердце – это ведь тоже реальность, как и сказанные несколько часов назад слова…
А все было очень просто. Он вдруг сообразил, что Вера в тот самый миг назвала его по имени – хотя до этого ни разу так и не удосужилась поинтересоваться, как же, собственно, зовут ее гостеприимного хозяина. И это странное открытие, видимо, сразу встревожило Волошина, но не пробилось сквозь мощный заслон бодрствующего ума и проложило себе дорогу лишь в подсознании, через сон, через смутную завесу воспоминаний, надежд, сопоставлений, ассоциаций…
Почему его так беспокоит это маленькое несоответствие? В конце концов, в клубе… Нет, там они не успели познакомиться, там они вообще не разговаривали, ведь он даже не успел пригласить Веру на танец – этот сумасшедший напал на нее так быстро… Может быть, пока они пили кофе? Тоже нет, это Виктор помнил очень хорошо, потому что все время ждал, когда же она спросит, как его зовут, а она все не спрашивала, и его это и забавляло, и интриговало, и вызывало легкую досаду… Ах да! Она могла услышать его имя-отчество в машине, когда к нему обращался Юра. Ну, конечно же, слава Богу! Волошин, разумеется, не был уверен до конца, что водитель хоть раз за обратную дорогу назвал его Виктором Петровичем, но все же счастливо перевел дух, получив хоть какое-то разумное объяснение заданной ему загадке и не уставая изумляться тому, с чего вдруг эта маленькая деталь их взаимоотношений с Верой повергла его в такое волнение.
Теперь можно и снова заснуть. Но сон не шел; ранний рассвет уже пробивался сквозь шторы, и Виктор долго лежал в полутьме, чувствуя, как отступает тревога и расслабляются напряженные мышцы тела. Как это часто бывает при внезапном ночном пробуждении, мысли его были особенно ясны, думалось легко, и он, словно отлично выспавшись, уже строил планы на день, и в планах этих было счастье, потому что в них была Вера. «Да ты никак влюбился, Волошин?» – с остатками былой иронии спросил он сам себя и тут же ответил уже безо всякой насмешки: ну и влюбился, и что ж. Должно же было это когда-нибудь случиться… Его трезвое здравомыслящее «я» не хотело отступать, что-то еще нашептывало ему, но против того, что происходило сейчас с Виктором, у этого «я» не было шансов, и оно отступило, свернулось клубком и затихло в самом дальнем, самом запыленном уголке его сознания.
Он задремал вновь так же неожиданно, как и проснулся, и очнулся снова лишь оттого, что яркое солнце пронизывало комнату. Будто отвечая на его невысказанный вопрос, в гостиной гулко пробили старинные антикварные часы, и он успел сосчитать их удары: «Девять… десять… одиннадцать».
Ого, как поздно! Неужели он столько проспал?.. Выскочить из постели и одеться было делом одной минуты, и на протяжении всей этой минуты он надеялся, что его обоняние вот-вот уловит запах кофе, доносящийся из кухни, а слух зацепится за любой звук – голос, стук, шорох, – да все, что угодно, лишь бы это свидетельствовало о том, что в квартире он не один. Однако надежды оказались напрасны: в доме стояла мертвая тишина – такая, что слышно было мерное тиканье часов. И странная для июля прохлада летнего утра была единственным непривычным ощущением.
Значит, Вера еще спит. Ну что ж, это даже лучше: он сам приготовит ей завтрак, в конце концов, сегодня его очередь варить кофе. Виктор вышел из спальни, направился в сторону кухни, но не удержался, свернул к лестнице, единым легким движением взлетел на второй этаж и остановился у гостевой комнаты.
Дверь в нее теперь была уже не приотворена, а распахнута настежь. Постель аккуратно застелена, ночник выключен, даже штепсель выдернут из розетки, шторы раздвинуты, на прикроватном столике ни единой пылинки – такое впечатление, будто его протерли, наводя здесь перед уходом идеальный порядок… От присутствия в этой комнате молодой женщины, раздевавшейся здесь, расчесывавшей волосы, забиравшейся в постель, раскидывавшейся в сладком сне под тонким одеялом, не осталось и следа. Таинственная незнакомка исчезла, растворилась в воздухе, как сон, как видение, как галлюцинация. Так, словно ее никогда и не существовало.
Не в силах поверить в то, что она ушла вот так, неожиданно, не сказав ему ни слова и даже не оставив записки, Волошин совершил массу бессмысленных действий: зачем-то выглянул в окно, проверил, не осталось ли чего-нибудь из ее вещей в ванной, прошелся по всем комнатам квартиры и даже недоуменно потрогал замок у входной двери – он был довольно сложным, и не каждый смог бы в нем разобраться. Но то, что дверь оказалась закрыта правильно, доказывало: Вера справилась с этой задачкой шутя.
В общем, все было ясно: золотая клетка пуста, волшебная птица улетела. Ну и ладно, и не очень-то хотелось… Обиженный и раздосадованный, Виктор двинулся на кухню. Мрачно хлопая всеми дверцами, которые попадались ему на пути – от бара, буфета, холодильника, – налил себе стакан ледяного апельсинового сока и уселся за тот самый круглый стол, за которым они сидели вчера с Верой. Сидел и пытался вспомнить вчерашний вечер до мельчайших подробностей, ее улыбку, ее движения, каждое ее слово…
«Ну, хватит дурью маяться! – одернул он себя наконец. – Пора собраться с мыслями и как следует разобраться в ситуации».
Виктор не мог не признать, что его знакомство с этой загадочной женщиной выглядело странным, даже, пожалуй, чуть-чуть подозрительным. Но все-таки предположение, что Вера – банальная воровка или наводчица, Волошин отмел сразу. Слишком уж не похожа была его гостья на представительницу криминального мира. Как и на промышленную шпионку – по слухам, подобные методы стали приобретать в нашей стране все большую популярность. Кто знает, может, кто-то из конкурентов «АРКа», зеленея от зависти к их успехам, нанял какую-нибудь безработную актрису, чтобы она очаровала Волошина и похитила бы их коммерческие секреты из его домашнего компьютера? Да нет же, чушь собачья!
Хорошо, но тогда в чем же дело? Неужели он так ей не понравился, что она сбежала, едва забрезжил рассвет? Или по каким-то причинам ей нужно было провести эту ночь вдали от собственного дома, и подвернувшееся приглашение от Виктора просто оказалось как нельзя кстати? А может быть, она вынуждена скрываться? Или вообще не та, за кого себя выдает?..
Однако, дойдя до этого места в своих размышлениях, Волошин почувствовал, что мысли окончательно зашли в тупик. Это взбесило настолько, что он даже стукнул стаканом по столешнице – хорошо еще, что стакан был толстостенным, а стекло, из которого он сделан, небьющимся… Не та, за кого себя выдает? Да Вера вообще ни за кого себя не выдавала – она ведь так почти ничего и не рассказала ему про себя. И познакомиться с ним не старалась, и в постель к нему не лезла, и о бизнесе у него ничего не выспрашивала, и в компьютер не заглядывала – если б она заходила в кабинет, он бы точно это услышал. Получается, что он ей вовсе не так интересен, как она ему. А значит, нет ни малейшего шанса еще раз увидеть Веру, если только она сама того не захочет.
Как ни странно, осознав это горестное обстоятельство, он тут же с полной непоследовательностью почувствовал, что стало немного легче. Любая сложная задача всегда вызывала у него приступ энтузиазма, яростного бойцовского азарта – еще со времен школы и института. И раз вопрос о том, случайно ли Вера попала в его дом, теперь можно закрыть, значит, предстоит решить только одну проблему: разыскать понравившуюся ему таинственную незнакомку.
Москва вовсе не так велика, как кажется, и человек не иголка. Вряд ли молодая женщина, с которой он встретился в официально зарегистрированном клубе знакомств, может бесследно раствориться даже в самом крупном мегаполисе. И если даже и придется потрудиться ради ее поисков – так что же? Разве он не мужчина, не охотник и не молодец?.. Бросив взгляд на часы, чтобы убедиться, что время уже вполне рабочее, Волошин, насвистывая какую-то веселую мелодию, перебрал несколько телефонных трубок, которые были разбросаны у него по всему дому, нашел ту, с которой звонил вчера в клуб, и отыскал в электронной памяти нужный номер.
Сейчас он просто позвонит во вчерашний клуб, назовется и попросит дать ему телефон одной из их посетительниц. Конечно, ему вполне могут ответить, что у них так не принято, что эта информация носит конфиденциальный характер, но Волошин превосходно знал: нет в России такой бюрократической преграды, которую нельзя было бы обойти. В конце концов он сумеет разыскать либо тамошнюю начальницу Ольгу Геннадьевну, либо вчерашнюю дежурную Лизочку, всучит им парочку приятно похрустывающих в руках веских оснований светло-зеленого, почти как их дверь, цвета – и дело будет сделано. Подумаешь, бином Ньютона!..
Однако реальность вновь показала Волошину издевательски высунутый язык – его надеждам, как тут же выяснилось, не суждено было сбыться. Вместо мягкого живого «Алло!» Ольги Геннадьевны в трубке зазвучал ее голос с механическими нотками, не оставляя сомнений в том, что слова записаны на автоответчик. И сведения, которые тот выдал одним махом, отнюдь не способствовали оптимизму: «Здравствуйте! Вы набрали номер клуба знакомств для тех, кому за тридцать, «Зеленая дверь». С сожалением сообщаем вам, что наш сезон завершен; клуб закрыт, и новая встреча состоится в октябре. Ждем вас осенью и желаем вам счастливо провести отпуск. Если вы хотите оставить сообщение…»
Вот так, приехали. Виктор тупо уставился на противно запищавшую трубку, однако, как и следовало ожидать, никаких новых комментариев от нее не последовало. Ну и что теперь делать? Разумеется, можно сгонять во вчерашний подвал на Пречистенке, но что-то сомнительно, чтобы во время клубных каникул там оставался бы хоть кто-нибудь из персонала. И вообще не факт, что их офис со всей документацией – в частности, с таким нужным ему номером телефона – находится там постоянно. Весьма возможно, что они меняют свои помещения от сезона к сезону, от случая к случаю. Аренда в центре – Волошину ли этого не знать! – удовольствие не из дешевых, сомнительно, чтобы скромный клуб легко мог себе это позволить…
В общем, оставалось только одно: надеяться, что Вера вернется сама. В конце концов, может же быть у нее сегодня утренняя смена – она ведь работает врачом? А ушла тайком, чтобы не будить его и не доставлять новых хлопот… И вообще, балда эдакая, не забывай, что ты слишком мало знаешь об этой женщине, чтобы делать какие-то выводы о ее намерениях, искать объяснения ее поступкам или строить далеко идущие планы. Она ничем с тобой не связана, ничем тебе не обязана. Конечно, ты заступился за нее вчера в клубе, но так поступил бы любой – просто в ту минуту с ней рядом не было никого другого, более близкого. И то, что она пришла на этот вечер без спутников и сидела за столиком в одиночестве, тоже еще ни о чем не говорит; это могло быть случайностью, пробой пера, такой же, как и у тебя, Волошин, прихотью… Так что самое присутствие ее там вовсе не значит, что она – завсегдатай этого клуба, а следовательно, и координаты ее вовсе не обязательно найдутся в клубных документах и статистических записях. Помнится, она обронила, что оказалась в «Зеленой двери» всего пару раз…
«В общем, надо жить, Волошин, так же, как ты жил раньше. Жить и ждать».
Приняв это мудрое решение, он опрокинул еще один стакан ледяного сока, вернул попавшуюся ему на глаза турку на привычное для нее место и, вспомнив, что сегодня еще даже не удосужился умыться, отправился в ванную.
Контрастный душ, энергичные растирания махровым полотенцем и другие привычные и размеренные утренние действия быстро привели его в чувство. Однако когда он взялся за бритву, быстро протерев рукой запотевшее, как обычно, от горячего пара зеркало, и приблизил лицо к его теплому и гладкому стеклу, что-то в собственном отражении показалось ему необычным. На левой щеке, чуть-чуть стягивая кожу (а он-то все утро удивлялся странному ощущению дискомфорта!), желтело непонятное, невесть откуда взявшееся выпуклое пятнышко. Волошин потрогал его, потом поддел ногтем и, к его изумлению, пятно легко отделилось, подчинившись мизерному усилию его пальцев. «Похоже на воск, точнее, парафин», – решил Виктор, внимательно рассмотрев чуть липкий, специфически скользящий и тающий в руке комочек. При ближайшем рассмотрении ему удалось заметить пару темных волосков, прилипших к тонкому слою воска, что показалось совсем уж чудно.
Виктор недоуменно разглядывал снятую со щеки крошечную лепешку и пытался сообразить, откуда на его лице мог взяться парафин. Быть может, вчера, в клубе, он задел какую-нибудь свечу на столике? Да нет же, глупость, не было там никаких свечей! И дома они с Верой тоже их не зажигали, хотя такая мысль, признаться, и мелькнула в его шальной романтической голове…
А еще эти темные волоски, прилипшие к воску… Похожие на его собственные. Он еще раз приблизил лицо к зеркалу, как будто желая удостовериться во всем увиденном, и тут в глаза бросилась еще одна странная деталь, прежде ускользнувшая от его внимания. На левом виске, где уже начинала еле заметно серебриться седина, волосы оказались подстрижены немного короче, чем на правом, в результате чего лицо приобрело некоторую асимметрию.
«Что за чертовщина? – растерянно подумал Волошин, невольно хватаясь за зеркало обеими руками и напрягая взгляд, словно мог таким образом получить ответ у собственного отражения. – Я же только позавчера был в парикмахерской, где, встав из кресла, рассматривал прическу, и точно помню, что все было нормально… Может, во время драки мне этот клок выдрали? Но он не выдран, а вырезан, и за волосы меня никто вчера не хватал, и драки-то, собственно, никакой не было…»
Возможно, он еще долго стоял бы у зеркала, если бы не резкая трель телефонного звонка, прозвучавшая, как это водится, именно тогда, когда ее меньше всего ждешь. Звонил Юра, как показалось Виктору, немного запыхавшийся, точно только что прибежал откуда-то издалека. Но при этом в голосе звучала такая неприкрытая радость жизни, такой щенячий задор, что услышать его было приятно – почти так же приятно, как голос далекого друга:
– Виктор Петрович, вы вчера ничего не сказали мне насчет сегодняшнего дня. Вы собираетесь куда-нибудь? Я вам сегодня буду нужен? Особенно вечером?
Несмотря на симпатию, которую Волошин испытывал к молодому охраннику, такой напор ему не понравился, и он спросил резче, чем собирался:
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?