Читать книгу "Капитан моего сердца"

Глава 3 Есения

Ницца пахла круассанами, морем и чужими деньгами.

Не своими, а именно чужими. Свои деньги пахнут по-другому, я знаю, я бухгалтер. Чужие деньги пахнут лавандой, кожей хорошей сумки и легким превосходством. Ницца пахла именно так.

Я стояла на набережной и думала, что Жанка лучший человек в моей жизни. После утки по-пекински это было несложно, но все равно приятно зафиксировать. Рядом материализовался Марко.

Он делал это бесшумно, просто вдруг оказывался рядом, как хорошо воспитанный кот. Красивый, уверенный, пахнущий чем-то итальянским и дорогим.

– Я знаю здесь одно место, – сказал он. – Лучший тарт в городе.

– Откуда вы везде все знаете?

– Я итальянец, – сказал с таким видом, будто это объясняло все. И знаете что, это объясняло все.

Мы пошли. «Безымянный палец левой руки – чист», – автоматически отметил мой внутренний бухгалтер. «Я знаю, – ответила я ему. – Я уже проверяла».

Проверь еще раз?

Нет.

Есения!

Все, разговор окончен.

Тарт был действительно лучшим в городе. Может, и в мире, я не специалист, у меня небольшая выборка. Мы сидели за столиком на улице, Марко рассказывал про Палермо и рыбный рынок, я смеялась по-настоящему, солнце грело макушку, и жизнь на сорок минут стала очень простой.

– Ты замужем? – спросил он вдруг.

– Нет. А вы?

– Нет. Был. Три года назад.

– Как это было?

Он подумал.

– Как красивое здание с плохой планировкой. Снаружи смотришь – и восторг. Внутри живешь, а везде углы.

Я подумала про Романа. Про Игоря. Про Сергея и его вежливую жену с несколькими предложениями.

– Понимаю про углы.

– У тебя тоже были?

– У меня был целый лабиринт, – сказала. – Со схемой и указателями.

Он засмеялся. Потом внимательно посмотрел на меня, без флирта, просто как человек, который слушает.

«Хороший, – подумала я. – Жаль, что не моя история». Потом подумала: «А какая твоя история, Есения Олеговна? Женатые?»Внутренний голос был язвительный. Зато честный.

Мы вернулись на яхту в четыре. Марко помог мне с пакетами, я купила две книги, платье и керамическую рыбу, которая смотрела на меня с витрины с таким выражением, что я не смогла пройти мимо. Рыба была бирюзовая, пузатая и явно знала о себе что-то хорошее.

На палубе стоял Петрович. Он посмотрел на Марко с пакетами. Потом на меня. Потом снова на Марко. Взгляд у него был как у таможенника, который все понял, но пока не решил, что с этим делать.

– Феррари. Пакеты занесите в каюту четыре и возвращайтесь.

Марко посмотрел на меня с выражением: что это было? Я пожала плечами. Петрович есть Петрович. Когда Марко ушел, я повернулась к боцману:

– Геннадий Петрович, он просто помогал с пакетами.

– Феррари всегда просто помогает, – сказал Петрович. – Сорок лет в море. Я знаю, как выглядит просто помогает.

– И как?

Он затянулся трубкой. Посмотрел на горизонт.

– Капитан сегодня дважды спрашивал у Димы, где пассажиры.

– И что? – я моргнула.

– Ничего, – сказал Петрович. – Погода к вечеру портится. Идите в салон.

Развернулся и ушел. Я смотрела ему вслед. Капитан спрашивал, где пассажиры. Пассажиров семеро. Он спрашивал дважды.

Я поставила рыбу на полку. Рыба смотрела на меня с бирюзовым спокойствием существа, у которого нет внутреннего бухгалтера.

– Это ничего не значит, – сказала я ей. Рыба промолчала.

За ужином Марко сидел рядом. Это случилось естественно, мы вместе вернулись, вместе зашли в салон, вместе сели. Я не думала об этом как о чем-то особенном. Потом я подняла взгляд.

Капитан стоял в дверях салона. Он иногда заглядывал проверить, что все в порядке, так объяснила Карина. Профессиональная бдительность. Он смотрел на наш с Марко конец стола. Ровно, нейтрально, профессионально. Потом его взгляд переместился на меня.

Одна секунда. Может, две. Потом он кивнул, такой общий кивок в пространство, ни для кого конкретно, и ушел.

«Ничего», – сказал мой внутренний голос.

«Я знаю», – ответила я.

«Совсем ничего».

«Я знаю!»

Марко что-то спросил про завтрашнее Монако. Я ответила, улыбнулась, была вежливой и внимательной собеседницей. И совершенно не думала о том, что капитан Тихомиров смотрел на наш стол ровно две секунды. Совершенно не думала.

После ужина я вышла на палубу. Петрович оказался прав, погода менялась. Ветер усилился, небо затянулось тучами, море думало о чем-то своем и явно не о нас.

Я стояла у борта и смотрела на огни Ниццы, мы уже шли дальше, берег отдалялся. Кардиган был тонкий и бесполезный, но я взяла его, потому что он красивый, а это важный жизненный приоритет.

– Опять в одной туфле?

Я вздрогнула. Капитан Тихомиров стоял в трех шагах. Рукава закатаны, смотрит на мои ноги.

– Обе на месте. На этот раз обошлось.

– Как Ницца?

– Хорошо. Тарт, книги, рыба керамическая.

– Рыба?

– Она попросила. Она в каюте. Красивая.

– Понятно, – сказал тоном человека, которому не совсем понятно, но он решил принять.

Помолчали. За бортом плескалась волна.

– Феррари показал город?

Интонация ровная, вопрос больше информационный. Чистая профессиональная бдительность.

– Да. Он хорошо знает Ниццу.

– Он везде все хорошо знает.

Снова ровно. Снова нейтрально. Я посмотрела на его лицо. Закрытое, спокойное, совершенно капитанское. Только вот он спросил про Марко. Сам. Первый.

Петрович говорил: «дважды спрашивал, где пассажиры».

Что-то маленькое и теплое шевельнулось в районе солнечного сплетения. Я немедленно на него рассердилась, на это ощущение, не на капитана, потому что взрослая умная женщина с богатым печальным опытом не должна радоваться тому, что мужчина спросил про итальянца.

– Марко разведен. Три года назад.

Пауза. Маленькая. Почти незаметная.

– Вы быстро узнаете личное.

– Я бухгалтер. Я проверяю детали.

Капитан посмотрел на меня. В серых глазах мелькнуло что-то, как отблеск фары на воде.

– Какие детали?

– Разные.

Мы смотрели друг на друга секунду дольше, чем нужно для вежливого разговора о погоде, Ницце и разведенных итальянцах.

Я отвела взгляд первой. Потому что его глаза были серые и точные, и смотреть в них было как смотреть нагоризонт, бесконечно и немного головокружительно, а у меня уже был опыт того, чем заканчивается головокружение.

Плохой опыт. Трижды.

– Холодно?

– Нет.

– Вы дрожите.

– Ветер.

– Кардиган декоративный.

– Может, я люблю декоративные кардиганы.

– Может.

Он стоял чуть левее, чем минуту назад. Незаметно, без жеста. Просто между мной и ветром.

«Есения», – сказал внутренний голос.

«Молчи», – сказала я ему.

«Он встал между тобой и ветром».

«Я вижу».

«И про Марко спросил».

«Вижу, говорю же».

«И дважды спрашивал Диму».

«Заткнись, пожалуйста».

– Пойду в салон.

– Хорошее решение.

– Спокойной ночи, капитан Тихомиров.

– Спокойной ночи, Есения Олеговна.

Я пошла. Дошла до двери. Остановилась, не специально, просто остановилась и обернулась. Он стоял у борта. Смотрел на горизонт. Потом медленно, как будто почувствовал, повернул голову.

Три секунды через всю палубу. Я зашла в салон.

В каюте я легла и уставилась в потолок. Думала про везде все хорошо знает– ровным голосом, без единой лишней ноты. Про то, как он встал между мной и ветром. Про три секунды.

– Нет, – сказала я потолку.

Потолок молчал.

– Он капитан. Он в море. Я живу в Москве. У меня богатый опыт неправильных решений, и я не собираюсь пополнять коллекцию.

Потолок не нашел это убедительным. Взяла телефон. Написала Жанке: «Жань. Он спросил про итальянца. Ровным голосом. И встал между мной и ветром. Это ничего не значит?»

Жанка ответила через минуту: «Есь. Это значит все. Спи».

Я положила телефон. Посмотрела на бирюзовую рыбу на полке. Рыба смотрела на меня с видом существа, которое давно все поняло и просто ждет, когда я догоню.

***

Судовой журнал яхты «Афродита».День второй. Ницца. Курс – зюйд-вест.Стоянка шесть часов. Все пассажиры вернулись в срок.Пассажирка Короткова Е.О. приобрела керамическую рыбу.Необходимость неясна.Погода – переменная.Инцидентов нет.

Глава 4 Капитан

Монако я не люблю.

Это непрофессионально, у капитана не должно быть любимых и нелюбимых портов, порт – это точка на карте, координаты, глубина, причальная стенка. Но Монако раздражает меня своей открыточностью. Все слишком красивое, слишком дорогое, слишком уверенное в собственной исключительности.

Сегодня Монако раздражало меня по другой причине. Я стоял на палубе и смотрел на набережную. Профессионально. Там была она.

Начну с утра.

Утро началось нормально. Пять тридцать, подъем, кофе, Федул молча поставил чашку и ушел – идеальный человек. Я проверил курс, поговорил с Димой о стоянке, все штатно. Потом открыл телефон.

В чате экипажа было семнадцать непрочитанных сообщений. Это много. Обычно – ноль. Экипаж у меня немногословный, Петрович вообще в чате не пишет принципиально, Федул не знает, как печатать одним пальцем быстрее трех минут на слово.

Я открыл.

Дима: Петрович, ты видел, как капитан вчера на палубе стоял?

Дима: Двадцать минут. Я засек.

Дима: Просто стоял. Смотрел на закат.

Дима: Капитан никогда не смотрит на закат.

Дима: Капитан смотрит на приборы и карты.

Дима: Там была Короткова.

Потом долгая пауза. Потом одно сообщение от Петровича.

Петрович: Знаю.

Потом снова Дима:

Дима: Карина, ты видела?

Карина: Я все вижу.

Карина: Всегда.

Дима: И?

Карина: И ничего. Работаем.

Дима: Карина, ты робот.

Карина: Нет. Я профессионал. Разница существенная.

Потом опять Дима:

Дима: Федул, ты здесь?

Пауза восемь минут.

Федул: М.

Дима: Ты тоже заметил?

Пауза двенадцать минут.

Федул: М.

Дима: Это да или нет?

Пауза пятнадцать минут.

Федул: М.

Последнее сообщение было от Димы, отправлено в час ночи:

Дима: Петрович, я ставлю на пятый день. Ты на восьмой. Карина говорит, уже сломался, просто не знает. Федул молчит. Итого: тотализатор открыт. Ставки принимаются до Барселоны.

Я закрыл телефон. Открыл снова.

Написал в чат: «Доброе утро. Дима – двигатель левого борта. Карина – каюты. Федул – камбуз. Работаем. Быстро».

Дима ответил через тридцать секунд.

Дима: Есть, капитан. С добрым утром!

И смайлик-улыбочка. Я ненавижу этот смайлик.

В Монако мы встали в десять.

Пассажиры сошли на берег. Громовы немедленно разделились, Виктор – в сторону яхт-клуба, Алла – в сторону всего остального. Берг открыл ноутбук прямо на причале. Сестры Мирошниченко пошли вместе, Соня с телефоном, Лена с книгой, обе при деле.

Марко Феррари подождал Короткову.

Я это видел. Профессиональная бдительность, я всегда отслеживаю, как пассажиры покидают борт. Кто с кем, куда, во сколько планируют вернуться. Должностная инструкция.

Она вышла в белом платье и синих туфлях. Волосы убраны. Длинные ноги на брусчатке Монако выглядели так, будто Монако специально под нее строили.

Марко что-то сказал. Есения засмеялась. Они пошли. Я смотрел им вслед ровно столько, сколько требует профессиональная бдительность. Потом еще немного.

Я остался на борту. Капитан при исполнении. Стоянка – не отдых, стоянка – это работа с документами, проверка оборудования, связь с портовыми службами. У меня было три часа дел.

Я сделал их за сорок минут. Это был личный рекорд скорости. Нехороший рекорд. В одиннадцать тридцать я стоял на палубе с кофе и смотрел на набережную. Профессионально.

Монако было красивым и раздражающим. Белые здания, яхты, туристы с фотоаппаратами. Где-то там она в белом платье и Марко Феррари, который везде все хорошо знает.

Марко был хорошим человеком. Я это признаю объективно. Платил вовремя, уважал экипаж, не скандалил. Третий рейс подряд – значит, яхта ему нравится. Разведен, без обязательств, умеет разговаривать с женщинами так, что они смеются.

Вот именно. Умеет.

– Бинокль в рубке, – сказал Дима за моей спиной. Я обернулся.

Он стоял с невинным лицом человека, который просто проходил мимо и вспомнил полезный факт.

– Что?

– Бинокль. В рубке. Если нужно рассмотреть что-то на набережной. Видимость сегодня хорошая, но все-таки расстояние.

– Дима.

– Да, капитан.

– Якорная цепь.

– Проверена.

– Проверь еще раз.

Дима ушел. Улыбка осталась – она у него физически несъемная, я давно смирился.

В час дня вернулась Алла Громова. Одна, без Виктора, с пакетами и видом женщины, которая хорошо провела время и знает об этом. Она поставила пакеты, взяла бокал просекко у Карины и вышла на палубу. Встала рядом со мной.

Помолчала – ровно столько, чтобы вид создавал впечатление случайности.

– Капитан.

– Алла Викторовна.

– Красивый порт.

– Да.

– Вы здесь стоите уже два часа.

– Слежу за обстановкой.

– За обстановкой, – повторила она с такой интонацией, что это прозвучало как мягкий приговор. – Конечно.

Я молчал. С Аллой Громовой молчание работает лучше, чем возражения. Возражения она парирует мгновенно – двадцать три года в браке с Виктором Громовым дают хорошую реакцию.

– Знаете, что я думаю, – сказала она, не спрашивая.

– Нет.

– Думаю, что вы смотрите на набережную не потому, что следите за обстановкой. Обстановка в Монако стабильна с тысяча восемьсот шестьдесят первого года, – она отпила просекко. – Я замужем двадцать три года. До этого два развода. Я разбираюсь в мужчинах, как Федул в рыбе.

– Алла Викторовна…

– Вы смотрите на нее, как голодный на витрину. Это красиво, но неэффективно.

Я повернулся к ней. Алла смотрела на меня спокойно, без насмешки, без злорадства. Просто говорила правду так, как умела.

– Она пассажирка.

– Была. До вчерашнего вечера, – Алла поставила бокал. – Потом вы стояли с ней на палубе и принесли туфлю. Карина говорит, что вы попросили Федула поставить ей отдельную порцию супа.

– Федул готовит для всех.

– Федул готовит для всех одинаково. Отдельная порция – это другое. Федул это знает. Карина это знает. Дима завел тотализатор, – она взяла пакеты. – Я поставила на пятый день, если вам интересно.

– Мне неинтересно.

– Врете, – сказала Алла Громова просто и пошла в салон.

В три часа они вернулись.

Марко нес ее пакеты. Она что-то говорила, жестикулировала, рассказывала что-то смешное, судя по тому, что Марко смеялся. У нее была манера рассказывать истории руками, не итальянская, не театральная, просто живая.

Я стоял на палубе. Есения подняла взгляд, увидела меня, улыбнулась. Просто так, не кокетливо, не с умыслом. Просто человек увидел знакомое лицо и улыбнулся.

Я кивнул. Профессионально. Повернулся и пошел в рубку. Где у меня не было никаких дел. В рубке я сел за стол и уставился в карты. Думал.

Ей двадцать восемь, я видел дату рождения в документах, мне на десять больше. Она живет в Москве, бухгалтерия, красные туфли и рефлекс на безымянный палец. А у меня море восемь месяцев в году и скоро новый контракт.

После круиза она уедет в Москву. Я уйду на Адриатику. Это не история – это логистика с плохой развязкой.

«Вика», – сказал я себе.

«Ты капитан, ты море, жить с этим нельзя».

Я тогда стоял в московской прихожей и думал, что понял главное: такие женщины влюбляются в форму, в закат, в декорацию. Не в человека. Я был декорацией.

Есения не смотрела на форму. Она смотрела на безымянный палец, это была ее система проверки, ее защитная реакция, такая же выстраданная, как мое правило четыре. Она смотрела на меня с той прямотой, которая бывает у людей, не умеющих притворяться.

И умела смеяться над собой с такой легкостью, за которой я уже начинал различать что-то другое, она за смехом скрывала боль. Это было хуже. Гораздо хуже. Это было искренне.

Потому что женщину в красивом платье на закате я умею держать на расстоянии. Это я умею хорошо, три года практики, железное правило, проверено. А женщину, которая смеется, чтобы не было больно, я не знал, как держать на расстоянии. Этому меня никто не учил.

Телефон завибрировал. Чат экипажа.

Дима: Капитан вернулся в рубку в 15:07.

Дима: Короткова вернулась на борт в 15:06.

Дима: Совпадение?

Карина: Дима.

Дима: Что?

Карина: Работай.

Дима: Я и так работаю. Параллельно наблюдаю. Это называется многозадачность.

Петрович: М.

Я написал в чат: «Дима. Двигатель правого борта. Сейчас».

Дима: Уже иду, капитан. С добрым днем.

Снова этот смайлик.

Я закрыл телефон. Потом открыл. Потом закрыл. Посмотрел на карты. На маршрут. На точку, где сейчас яхта, и точку, где будет через пять дней. Барселона. Конечная.

«Пять дней», – сказал внутренний голос.

«Знаю», – ответил я.

«Это мало».

Я не ответил. Потому что ответить было нечего. За иллюминатором Монако блестело солнце. Красивое, дорогое, уверенное в себе. Внизу на палубе слышались голоса, Есения что-то говорила Соне, та смеялась.

Я узнал ее смех. Это было плохим знаком. Очень плохим.

Вечером я все-таки вышел. Есения стояла у борта. Без Марко, без Сони, с бокалом вина и бирюзовой рыбой, которую держала в руке по непонятной мне причине.

– Рыба теперь везде с вами?

– Она боится оставаться одна, – сказала Есения без паузы.

– Керамическая рыба.

– Все боятся. Независимо от материала.

Я посмотрел на девушку. Она смотрела на море. Профиль, подсвеченный закатом, пухлые губы чуть сжаты, она о чем-то думала. О чем, я не знал. Впервые за долгое время мне было интересно, о чем думает человек рядом.

Это тоже было плохим знаком.

– Как Монако?

– Красивое. Дорогое. Немного самовлюбленное.

– Точно.

– Вы не сходили на берег.

– Капитан при исполнении.

– Илья Миронович, – сказала медленно, – вы всегда при исполнении?

– Почти.

Она повернулась. Посмотрела на меня – прямо, без игры. Расстояние между нами было меньше, чем накануне. Я не помнил, как это вышло.

– Завтра Портофино.

– Знаю.

– Спокойной ночи, Есения Олеговна.

– Спокойной ночи, капитан.

Я ушел. В рубке открыл судовой журнал. Долго смотрел на чистую строку. Написал.

***

Судовой журнал яхты «Афродита».День третий. Монако. Курс – норд-ост. Ветер – 7 узлов.Стоянка шесть часов. Все пассажиры вернулись в срок.Алла Викторовна Громова поставила на пятый день.Это не имеет значения.Погода – ясная.Инцидентов нет.

Глава 5 Есения

В