Читать книгу "Свидание на краю бесконечности"

Говоря это, дед доставал из ящичка предметы. Первой на свет показалась тюбетейка.

– Отец в ней ходил, когда мы в Ташкенте жили, – пояснил Дмитрий Валентинович. – Считал ее счастливой. Снял перед тем, как застрелиться.

– Он покончил с собой? – поразилась Алиса. – Бабушка этого не рассказывала.

– Она не знала. Мы с мамой ото всех скрывали этот факт.

– Он это сделал по возвращении в Москву?

– Сюда его уже в цинковом гробу привезли. В Ташкенте застрелился. На него кто-то на заводе доносы строчил, и на отца завели дело, как на антисоветчика, но собирались обвинить в шпионаже. За такое если не расстреливали, то отправляли в лагеря на пожизненное. Чтобы избавить меня от клейма «сын врага народа», папа покончил с собой.

– Мне очень жаль…

– И мне. Потому что застрелился он в сорок девятом, а в 1953-м умер Сталин, и репрессированных начали реабилитировать. – Дед достал из коробки косынку. Линялую, но чистую. – Это память о маме. Она, когда овдовела, начала повязывать голову платками. А до этого шляпки носила. В Ташкенте летом жарища неимоверная, и мама голову прикрывала. Сначала панамками, но, когда мужа повысили до главного конструктора, перешла на более изысканные уборы. Шляпки не очень ей шли, косынки больше. Она у меня из деревенских была.

– Прабабушка рано умерла, да?

– В сорок четыре. Я тогда только из армии пришел, не успел с ней толком наговориться, как скончалась она.

– Болела?

– Кашляла. Думала, бронхит, лечилась горчичниками да медом. Оказалось, воспаление легких. Когда в больницу доставили, поздно было. – Он разгладил морщинистой рукой косынку и оставил ее, чтобы взять стопку газетных вырезок, перевязанных бечевкой. – Дядька Мустафа, самый большой мой узбекский друг, если не сказать старший брат, собирал статьи обо мне в ташкентской прессе. Я передовиком был, и он очень мной гордился. Когда я уезжал, сунул мне подборку, велел хранить.

– А кто это? – спросила Алиса, увидев последний предмет в тайнике: черно-белую фотографию смеющейся девушки.

– Фатима, моя первая любовь, – с нежностью проговорил он.

– Можно? – Когда дед кивнул, она взяла фото в руки, чтобы лучше рассмотреть. – Какая очаровательная барышня. Сколько ей тут?

– Тринадцать.

На этот возраст Фатима и выглядела. Тоненькая, остроносая, с ямочками на щеках, она не позировала, а искренне смеялась в камеру. Ее черные волосы были заплетены в косички, голову украшала тюбетейка, а уши – длинные сережки.

– Это отец ее сфотографировал, когда мы только переехали в Ташкент. Увидел девочку озорную, она носилась по улочке за кошкой, желая привязать к ее хвосту бант, остановил и сказал: «У москвички две косички, у узбечки двадцать пять!» Она русского не знала тогда, но все равно засмеялась. Тогда-то я в нее и влюбился.

– Сколько же тебе было?

– Пять.

– Ранний ты какой, дедуля.

– Любви все возрасты покорны. Забыла?

– И выбрал в дамы своего сердца взрослую барышню. Она уже на выданье была, наверное? В Средней Азии рано детей женили, не так ли?

– До революции, – разъяснил дед. – А при Советском Союзе раньше шестнадцати девушку замуж нельзя было выдавать ни в кавказских, ни в азиатских республиках. А с шестидесятых возраст вступления в брак до восемнадцати подняли, как и везде по стране. Так что нет, Фатима была даже не просватана. И я планировал стать ее мужем. Не только мечтал, понимаешь? Именно планировал. Просил девушку дождаться меня.

– А что она? – улыбнулась Алиса.

– Смеялась и гладила по голове. Но я не отставал. Даже папу просил сходить к ее отцу и попросить руки Фатимы. – Дед тоже усмехнулся. – Мне было девять, когда родители решили, что мы с мамой должны вернуться в Москву. При расставании с Фатимой я сказал, что мой отъезд ничего не меняет и я по-прежнему хочу видеть ее своей женой. Кольцо подарил из проволоки. Был уверен, моя невеста (я ее именно так воспринимал) дождется. Но через полгода отец сообщил, что Фатима просватана. В восемнадцать она вышла замуж.

– Твое сердце было разбито?

– На мелкие кусочки. И я велел себе ее разлюбить.

– Получилось?

– Думал, что да. Но в каждой девчонке, которая мне нравилась, было что-то от Фатимы. – Дед смотрел на фотографию не отрываясь, пока Алиса не перевернула ее и не увидела на обороте надпись: «Май 1942». – А вскоре умер отец, у мамы сахарный диабет развился на нервной почве, сгорел барак, в котором мы жили, и два соседа вместе с ним… Стало не до любовей!

– Но ты Фатиму не забыл, раз до сих пор хранишь ее фото? – Только ее, а не бывшей жены и сыновей. Они, получается, ничего не значили для Дмитрия Валентиновича? Дядька Мустафа – да, они – нет. – И не ради ли своей первой любви ты бросил семью и помчался в Ташкент?

– И да, и нет.

– Либо да, либо нет! – рассердилась Алиса. – Другого не дано!

– Когда я узнал о землетрясении в Ташкенте, то сразу подумал о Фатиме. Как она там? Не пострадала ли? Эпицентр находился в центре города, где махалля ее семьи!

– Махалля… Что это?

– Квартал, застроенный частными домами. Во времена моего детства в каждом была своя чайхана, в которой собирались старейшины, решающие вопросы самоуправления. Жители махалля держались вместе, как правило, роднились с соседями. Их объединяла или национальность, или ремесло. Отец Фатимы был искусным чеканщиком, и его, приехавшего с семьей из далекого кишлака, приняли в квартал ювелиров.

– Все, я поняла, – перебила его Алиса. – Давай о Фатиме, о которой ты подумал, едва узнал о землетрясении. Она не пострадала?

– Нет, хотя их махалля была частично разрушена. Но Фатима давно переехала в другой район города. Она вышла замуж не за своего, а за парня с завода, на котором работал мой отец. Собственно, он являлся его секретарем, через папу Ильяс с Фатимой и познакомился. Он татарин, единоверец, и семья была не против. Окружение тоже. Когда я нашел Фатиму, у нее уже было трое детей. – Дмитрий Валентинович исподлобья посмотрел на внучку. – Поэтому я ответил тебе неоднозначно. Да, я сорвался в Ташкент из-за Фатимы, но нет, не из-за нее я в нем остался.

– Ты бабушку совсем не любил, раз бросил?

– Не знаю. Иногда казалось, что чувства есть. И жили мы хорошо. Но мне, наверное, вообще не нужно было жениться. Я в браке задыхался. То, чем гордилась жена, моя должность, квартира, югославская стенка, не приносило мне радости.

– А дети? – напряженно спросила Алиса. – Тоже нет?

– Я их обожал. И никогда бы не бросил. Но мне не оставили выбора. – Внучка покачала головой. – Не согласна? Ты женщина, ты солидарна с бабушкой…

– Зачем ты вообще женился, если хотел для себя другой жизни?

– Не знал я тогда, чего хотел! Пришел из армии, мать похоронил, в техникуме отучился, на работу устроился, и тут она… Зоя! – Так звали бабушку. – Бойкая, веселая, хорошенькая! Но и порядочная, воспитанная, не какая-то финтифлюшка. Быстро она меня в оборот взяла. И родители ее поспособствовали этому – они нашу семью знали и выбор дочери одобряли, поэтому активно меня обрабатывали. Пора, мол, уже семью создавать, не мальчик уже (а мне двадцать три!). Мать про домашний уют мне нашептывала, отец про карьерную лестницу, по которой семейных быстрее продвигают. Не успел я оглянуться, как мы уже женаты. Через год Женька родился, еще через пять – Николяшка. И вот у меня и уютный дом, и карьера, и два сына прекрасных… А я несчастлив!

– Никогда не жалел о том, что из семьи ушел?

– Нужно было иначе себя повести, чтобы сохранить отношения хотя бы с сыновьями. Зоя меня в любом случае не простила бы, потому что ее я, как ни крути, бросил. Предал, как она посчитала.

– Бабушка ждала, что ты одумаешься и вернешься.

– Правда? И это после ультиматума? Неужели так хотела сохранить видимость идеальной семьи?

– Или так тебя любила, что готова была простить? Дед, бабушка ведь больше ни с кем не жила и, как говорит отец, даже не встречалась. А она красоткой долго оставалась… – Видя, как опускаются уголки дедовых губ, Алиса спохватилась: – Зря я этот разговор затеяла! Прости, что заставила тебя грустить. У нас праздник, мы перехитрили духов.

Алиса обняла деда. Крепко-крепко. Чувство к нему переполняло ее.

– Люблю тебя, старый хрыч, – прошептала она, уткнувшись старику в шею.

– И я тебя, Лисенок, – ответил он. – Но мы не закончили с тайником.

– В нем есть еще что-то?

– Пока нет, одного предмета недостает.

– Где его взять?

– Сними с себя. – И указал на брошь в виде розы, что Алиса прикрепила на блузку. Цветок был изготовлен ею лично из крахмальной ткани. На досуге она развлекалась изготовлением аксессуаров. – Хочу, чтобы в тайнике лежала вещь моего Лисенка. И теперь, когда она там, – она сняла брошь и уложила на дно чайной коробки, – хочу озвучить свою просьбу: когда я умру, положи все эти вещицы в мой гроб. Хочу по примеру египетских фараонов забрать их с собой на тот свет. Пусть сгорят вместе со мной и станут прахом.

– Хорошо, дедушка, – покладисто согласилась со стариком Алиса, понимая, что разговоров о смерти сегодня не избежать.

– А прах отвези в Ташкент и развей в любом понравившемся тебе месте – я все уголки этого города люблю.

Сказав это, он вернул коробку на прежнее место и тяжело опустился на диван.

– Устал, – выдохнул он. – Подремлю.

– А я пойду мыть посуду. Сладких снов.

Он кивнул и смежил веки. А Алиса вернулась в кухню, чтобы пробыть там до полуночи. Едва часы показали четыре ноля, она заглянула в комнату деда, склонилась над ним, прислушалась…