Текст книги "Матушкины цветочки"
![](/books_files/covers/thumbs_240/matushkiny-cvetochki-258590.jpg)
Автор книги: Ольга Юревич
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +6
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Азы священной истории
С детишками занимается батюшка. Девочки уже лежат в кроватках, Родион в колыбельке. Папа читает главу из «Священной истории», потом задаёт вопросы. Старшая всезнайка Лера отвечает на вопросы отлично. Ксюша старается тоже. Вопрос:
– Кем по профессии был Иосиф Обручник?
Ксюша, довольная тем, что знает:
– Плотником.
– А что он делал? – спрашивает папа.
– Плоды сторожил! – бойко выкрикивает Ксюша.
Лепесток четвёртыйПредостережение
Все вернулись из церкви и занялись своими делами. Маленькая Ксения всё ещё находится под впечатлением службы, надевает на себя какой-то длинный халат, из детской сумочки мастерит кадило и начинает ходить по комнате, изображая дьякона. Так продолжается довольно долго. Все угомонились, я на кухне готовлю обед, и вдруг в абсолютной тишине из детской раздаётся торжественный Ксюшин басок, советующий:
– Не упивайтеся вином, в нём же есть блу-у-уд!
Лепесток пятыйПростое русское имя
На сей раз я провожу викторину со старшими детьми. Ксюшу прошу назвать простое, самое распространённое русское имя. В ответ слышу:
– Сарра!
Тут остаётся только всплеснуть руками.
– Но почему же Сарра?
– Сарра была женой кого? Авраама! А Авраам был верующий – значит, православный. А если православный, то русский. Значит, и Сарра – простое русское имя.
Как тут поспоришь? Да ещё с ребёнком четырёх лет.
Цветок третий
Родион
Лепесток первыйЧудо
Родион – единственный мальчик в нашей семье. Часто девочки объясняют этот прискорбный факт тем, что второго такого мы бы не выдержали. С самого рождения он куда-то бежит, где-то хозяйничает, постоянно падает и разбивается.
В доме очень тесно. Две небольших комнатки на всех и между ними проходная кухня. Все кровати – двухъярусные. Мебель стоит вплотную, и поэтому со второго яруса кровати можно перешагнуть на шкаф, оттуда прыгнуть на дверь, прокатиться на ней и свалиться на диван. Этим и занимается детвора. Родион – самый бесстрашный. Не думая, совершает этот бесконечный аттракцион, пока я с маленькой Лидочкой на руках вожусь по дому.
Однажды слышу испуганный крик Леры, вбегаю в детскую – и на моих глазах Родя вниз головой летит со шкафа и с глухим стуком падает на пол. Я жду страшного крика, но стоит мёртвая тишина. К горлу подкатывает тошнота. Подбегаю к маленькому скрюченному тельцу, поднимаю на руки. Глаза открыты, рот тоже не закрывается. Лицо белое-белое – никогда такого не видела. Несу Родю на кровать. Начинаю тормошить, плакать. Девочки стоят рядом, притихшие. Батюшка далеко в Москве, только что уехал и вернётся через месяц. Вижу, что Родя смотрит на меня, спрашиваю:
– Больно?
Прикрывает глаза – «да».
– Где, Родя?
Тянет ручку к голове. Рот так же открыт, не закрывается, сам всё такой же белый. Я не могу больше, ухожу в другую комнату, плачу, молюсь. Немного успокоившись, возвращаюсь, вливаю в открытый ротик глоток крещенской воды, мажу головку маслицем от мощей святого Серафима Саровского. Медленно тянется время. Час, другой, третий – всё то же, никаких изменений.
Девочки начинают хныкать, просить есть. А я сижу около Роди, и ужин, естественно, не готов. Тогда открываю банку рыбных консервов, нарезаю хлеб и здесь же, около кроватки, кормлю девочек. Вдруг Родя тянет ручку ко рту, тоже хочет есть. Я, обрадованная, сую ему в открытый ротик кусок рыбы, и тут же у него начинается рвота. Как-то медленно изо рта выползает что-то густое и чёрное. Я уже не выдерживаю и бегу к соседке через улицу, у которой есть телефон – звонить в Москву батюшке. Но соседка, узнав, в чём дело, берёт всё в свои руки и вызывает «Скорую».
Пока я иду домой, подъезжает машина, и вместе с пожилой женщиной-врачом мы входим в дом. Навстречу нам весело выбегает Родион, жуя яблоко. Я понимаю, что меня ждут объяснения за ложный вызов. Но опытный врач усаживает меня на диван и заставляет рассказать всё, как было. Обо всём случившемся я рассказываю ей, и слышу в ответ тревожный голос:
– Немедленно в больницу! Необходимо сделать снимок черепа. В лучшем случае – сотрясение мозга, в худшем – черепно-мозговая травма.
Понимая каким-то чутьём, что Родя спасён, и ничего этого уже не надо, пытаюсь отказаться: «Я не могу, в моём положении…» (я на седьмом месяце беременности, на руках маленькая Лида). Врач обещает, что мы всё равно окажемся к утру в больнице с ухудшением состояния сына.
– По крайней мере, не давайте ему есть, можно чуточку воды, – получаю совет на прощанье.
Надо ли говорить, что всю ночь я не спала, бегала к кроватке Роди и слушала, дышит ли он? А утром, обойдя его тарелкой каши, я услышала возмущённый рёв. И, махнув рукой, начала кормить сына.
Этим же утром к нам заехал участковый врач, увидев отметку о вызове скорой помощи в журнале. Мне пришлось уже в третий раз пересказывать ужасную историю и выслушивать о моём «неразумном поведении». В конце концов элемент чуда врачом был всё-таки признан, но он всё никак не мог найти этому чуду объяснение.
А дальше происходит следующее.
– Что же спасло его? – спрашивает врач.
И тут Родечка, вертевшийся у нас под ногами, выбегает из комнаты и возвращается с маленькой иконой святого целителя Пантелеимона, своей любимой, с которой он пролежал на кровати эти страшные три часа. Суёт икону врачу.
– Красивое лицо, – задумчиво реагирует наш врач и уходит.
Позже, успокоившись, я говорила детям об ангеле-хранителе: как он подставляет свои могучие крылья, когда ребёнок падает, и спасает от верной смерти.
А ещё день спустя я, стоя, как всегда, у плиты на кухне, слышу тоненький Родин голосок:
– Прыгай, тебя Ангел поймает!
Придерживая живот, бегу в детскую и вижу на том же самом шкафу маленькую Лидочку (и как забралась?) в полной готовности к прыжку.
– Стой! – кричу я и дрожащими руками снимаю её со шкафа.
Вечером провожу беседу на тему: «Не искушай Господа Бога своего».
Лепесток второйСказау – и сказау
Чудесный человек есть в нашей церкви. Тридцатитрёхлетний Андрей. Всех нас ласково называет сестричками, никогда никому ни в чём не откажет, ходит на все службы. Часто приходит ко мне, предлагает свою помощь.
Я, конечно, с радостью её принимаю. Батюшка целыми днями и ночами в делах и заботах, единственный мужчина в доме – четырёхлетний Родион. К тому же есть возможность человека накормить и поделиться семейным теплом (Андрей живёт один в общежитии, родители далеко).
Как-то раз, в понедельник, Андрей установил в сервант вместо разбитого детьми стекла лист ДВП и сидит на кухне, ест домашний борщ. Андрей, немного странноватый, рассказывает, как вчера ходил после службы на кладбище гулять и увидел свою могилу.
– Свою? – переспрашиваю я.
– Ну, нет. Имя, отчество – мои, а фамилия не моя. Год рождения опять мой. И так грустно стало: вместо креста на пирамидке звезда. Я написал на листочке: «Мама, поставь мне крест!» – и сунул его за табличку.
Слушать это было жутковато. А на следующий день в церковь приехали люди с работы Андрея и рассказали, что он погиб. Во время припадка (Андрей страдал чем-то вроде эпилепсии) он упал и стукнулся виском об угол стола.
Хоронили его наш приход и организация, где он работал. Причём на работе ему приобрели пирамидку со звездой, но после рассказа о том, какую записку он написал накануне, на могилу поставили большой деревянный крест, сделанный в церкви. От родителей пришла телеграмма, что приехать на похороны они не могут. Андрея все очень любили, и на отпевание и поминки собралось много народа.
Шёл Великий пост. Служба каждый день, усталость, масса дел. На девятый день помянули Андрея в трапезной и разошлись. У меня ещё мелькнула мысль рассчитать сороковой день, но понадеялась на прихожан – столько их было на отпевании.
И вот как-то в воскресенье я собираю детей в церковь, а Родион вдруг говорит:
– Вари коливу (так он называл кутью. – Прим. авт.).
– Зачем?
– Андрей говорит: «Ешьте коливу – меня вспоминайте».
– Какой Андрей? У него кто-то умер? (у нас в приходе несколько Андреев. – Прим. авт.)
– Да нет, наш Андрей. Он сам умер.
Я с недоверием посмотрела на Родю. Но всё же рассказала батюшке. Тот сказал, чтобы сварила кутью и отнесла в церковь:
– Помянуть никогда не лишне.
Я сварила и пришла в церковь с мисочкой поминальной кутьи. Там подошла к одной «церковной бабушке» бабе Шуре и спросила, когда сороковой день со смерти Андрея. Баба Шура всплеснула руками:
– Да вчера было!
– А Андрея помянули?
– Какое там! Три службы подряд, замотались.
– Ну хоть кутью-то сварили?
– Нет…
Я протянула мисочку:
– Вот, Андрей просил кутью кушать и его поминать.
Придя домой, я долго тормошила Родиона:
– Как Андрей тебе про кутью сказал?
– Пришёу и сказау! (Родечка не выговаривал букву «л». – Прим. авт.)
– Но как?
А он непонимающе смотрел на меня своими зелёными глазами и всё повторял:
– Ну, сказау и сказау.
Лепесток третийГосподи, Ты знаешь!
Родион всегда удивлял нас. Он не особый фантазёр, довольно замкнутый и молчаливый мальчик, хотя и сорванец. Но в свои три-четыре года он иногда говорил такое, что мы понимали: для него открыт мир, который для нас (да и для всех) является закрытым. Случай с Андреем был далеко не единственным.
Как-то Родя приболел и лежал в кроватке. Вообще, он болел всегда без каких-либо капризов и слёз. Тихо лежал, сложив руки на груди, держал любимую икону святого целителя Пантелеимона и приговаривал:
– Грешиу, грешиу. Теперь лежи, Родя, не греши.
Но однажды я услышала громкий плач и, подойдя к его кровати, увидела, что он просто заливается слезами.
– Что ты, Родя? Тебе так плохо?
И вдруг он начинает взахлёб просить:
– Мама, молись за бабушек!
– За каких бабушек?
– Которых мы с папой отпевали. (Родя с трёх лет ходил с папой на отпевания, кое-где помогал, зажигал свечи, подавал кадило. – Прим. авт.)
– Да что такое? – пугаюсь я.
И тут Родя начинает рассказывать:
– Ты думаешь, когда бабушек в гробу в землю опускают, они там остаются? Нет, они глубже проваливаются, падают, падают и так кричат!
И опять просит:
– Молись за них, молись!
– Но я не знаю их. Это вы с папой отпевали. Ты сам помолись.
– Да я молюсь, а они всё равно кричат.
Пришлось мне встать на колени прямо около кроватки и молиться:
– Господи, Ты сам знаешь, за кого я молюсь. Прости их, спаси и пощади.
Так мы с ним вдвоём и молились. А когда он немного успокоился, то рассказал, что те бабушки, которые верующие были, после отпевания в земле тоже не остаются, падают. Только не вниз, а «на небо».
Лепесток четвёртыйМаленький священник
На Пасху мы со старшей Лерой подарили Родиону сшитую из старого материала маленькую розовую ризу. Уж очень он любит играть, как будто он священник в церкви. Риза очень понравилась Роде, и в скором времени я услышала из своего «кабинета»-кухни: «Служба началась».
Родион в новой ризе, в руках кадило (вязаное кашпо), Лера и Ксюша поют на клиросе. Родион даёт возглас:
– Господу помолимся!
Девочки, красиво, на два голоса:
– Господи, помилуй!
Родион опять:
– Господу помолимся!
Девочки опять очень красиво:
– Господи, помилуй!
И так раз пять подряд. Родечке четыре годика, больше, видимо, он ничего не запомнил. Лерочка шёпотом подсказывает брату:
– О граде сем Господу помолимся.
Родион твёрдо возглашает:
– Господу помолимся.
Девочки отвечают, а Лера шепчет опять:
– Заступи, спаси, помилуй и сохрани нас, Боже, Твоею благодатию.
И тут Родион тихо спрашивает:
– Кто здесь священник?
– Ты, Родечка.
– Тогда, Господу помолимся!
И опять бесконечно слышится тот же возглас и красивое пение послушных «маленьких женщин».
Лепесток пятыйЛюбовь и ненависть
Можно подумать, что Родион – этакий маленький мужичок с большим самомнением. Но это совсем не так. Он на редкость критично к себе относится. Даже в письмах бабушке и дедушке в Москву неизменно подписывается «ваш грешный внучок Родион». И хотя мне он доставляет массу хлопот, иногда обиду и слёзы, но никогда не заснёт, не раскаявшись, не омыв слезами свои грехи и не выпросив себе прощения.
Вот я после довольно тяжёлого дня, расстроенная и, в общем-то, сильно обиженная, подхожу к его кроватке, чтобы благословить на ночь. И вдруг в темноте чувствую, как со второго яруса ко мне метнулось худенькое тело, а ручки обвили шею. Родя горько плачет, приговаривая:
– Прости меня. Как я тебя сильно обижаю!
– Зачем же ты делаешь это? Ведь ты меня любишь?
– Я очень тебя люблю. Я не хочу обижать, а всё обижаю и обижаю. А вот он тебя не любит и мне говорит.
– Да кто он? – непонимающе спрашиваю я.
– А бес. Он тебя не любит.
Потом помолчал и шёпотом добавил:
– А папу ненавидит.
Лепесток шестойХитрец
Родион хорошо помнит, как он был маленьким. Недавно рассказал, будто помнит, как он был у меня в животе:
– Было всегда темно, а потом вдруг становилось светло. Это ты вставала на солнышко.
Часто он вспоминает, как маленьким упал со шкафа. Это вспоминается тогда, когда я ругаю его за плохие отметки.
– Что ты хочешь? Ведь я упал со шкафа, стукнулся, а теперь ничего не понимаю.
Но вот он принёс пятёрку за сочинение по литературе, и я вспомнила его любимое оправдание:
– Вот видишь! Всё ты понимаешь, просто ленишься. А ты – «упал, стукнулся».
– Да нет! Это я по математике стукнулся, а не по русскому.
Лепесток седьмойПастушок
Родечка подрос. Стал серьёзнее. И разговоры у нас тоже серьёзные.
Приближается Рождество. В гимназии идёт подготовка к Рождественской ёлке. Распределяют роли. Родион, вернувшись домой, подсел ко мне.
– Мама! Я уже четвёртый год всё пастушок да пастушок. Костя – воин, Сашка – фарисей. А я всё пастушок. Почему?
Я вижу его расстроенное лицо и пытаюсь утешить:
– Может, ты вырастешь и станешь пастухом.
– Это как?
– А вот как. Священник – это пастух своего стада. А мы все – овечки у него. На Западе священника так и зовут – пастор. Вот и будешь ты таким пастухом. И поведёшь своё стадо вперёд и вперёд.
Родион, подперев щёчку, грустно вздыхает:
– Ох, куда же я их заведу…
Лепесток восьмойПолегче?
Эта история произошла в те времена, когда, кажется, вся Россия жила по талонам. Сначала, по приезде в Сибирь, мы оказались в городской системе распределения земных благ: на месяц каждому выдавалось по килограмму мяса, двести грамм сливочного масла и банке сгущёнки. Но потом к этому пайку постепенно стало добавляться всё больше и больше продуктов, и не только их. Выделялись папиросы (по пачке), мыло (по штуке), даже водка (по бутылке), при этом учитывалось и количество детей. Очереди в конце месяца были нескончаемыми. А полученное на месяц для нашей выросшей семьи не умещалось и в пяти сумках.
За «отоваркой» я пошла со старшими девочками и полугодовалым Родей на санках. Идти надо было в определённый магазин за квартал, минут двадцать, а там ещё отстаивать с детьми очередь. На обратном пути девочкам досталось нести довольно тяжёлые сумки, а я тащила санки с Родей. Оставшиеся сумки, сколько смогла, разместила на тех же санках. Идти далеко, снег мешает, холодно и очень тяжело. Девочки захныкали. «Господи, пусть нам будет полегче!» – взмолилась я и предложила петь. Втроём мы запели «Господи, помилуй», и сразу стало легче. Идём и поём.
И вдруг, оглянувшись, я увидела, что везу только одни сумки, а сына на санках нет. Что делать? Девочки побросали сумки, стоят и растерянно смотрят на меня. Я побежала назад. Свернув в боковую улицу, в конце её заметила небольшую кучку народа. Подбегаю и вижу, что лежит мой малыш в пальтишке и валеночках на спине, плачет жалобно, снег ему в рот падает, а люди вокруг спорят, что делать и чей это ребёнок.
– Это мой! – кричу я, подхватываю Роденьку и, прижимая его к груди, иду обратно.
Этот случай мы часто со смехом вспоминали в нашей семье. Поэтому неудивительно, что спустя пятнадцать лет Родя написал об этом рассказ на конкурс «Святость материнства», объявленный среди детей Красноярского края. Довольно точно он описал дорогу из магазина домой, как захныкали девочки. Как я взмолилась, чтобы нам стало полегче, и стало легче. Как санки оказались пустыми и я побежала его искать. И как нашла лежащим посреди улицы. И вдруг… «Мама схватила меня и пошла домой. Не знаю, просила ли она ещё Бога, чтобы было полегче. Наверное, нет. Она никогда не жила для себя, а всё для нас». Рассказ свой сын так и назвал: «Боже, пусть нам станет полегче».
Все эти годы, рассказывая эту смешную историю, я не особо придавала значение случившемуся и ни разу не задумалась о её глубоком смысле, который открыл для меня мой подросший сын.
Лепесток девятыйСладкие слёзы
Всю свою жизнь я старалась жить ради семьи. Диплом в институте защищала с десятидневной Лерой, потом, не успев выйти на работу, уехала с мужем в Сибирь. Там я смогла поработать всего три года архитектором и опять ушла в декрет с Ксенией. Ещё один год я работала до рождения Роди, а потом уже окончательно ушла в «хронический» декрет. Каждые полтора-два года у нас рождалось по ребёночку, и на работе я оказалась только тогда, когда исполнился годик последней дочке Павле.
Дело в том, что наш приход открыл православную гимназию (то есть общеобразовательную школу, но с христианским направлением образования). Гимназия должна была оправдать своё призвание, а значит, в ней должны были быть такие предметы, как греческий, латинский, мировая художественная культура. Вот по МХК как раз и не нашлось подходящего специалиста в нашем маленьком городе. Пришлось мне работать, хотя и всего два дня в неделю по несколько уроков. Зарплата, соответственно, мизерная, зато сплошное беспокойство о маленьких детях, оставленных дома одних.
И вышло так, что к пятидесяти годам (в районе, приравненном к Крайнему Северу, это пенсионный возраст для женщины) я оказалась без стажа и без зарплаты. Обратившись со всеми документами в пенсионный фонд, я получила расчёт моей социальной пенсии на сумму 1100 рублей и слово «пожизненно» в конце расчёта. Насколько я знаю, социальную пенсию получают тунеядцы, всю жизнь прожившие и провалявшиеся под забором. К таким вот «бичам» (сибирское словечко, означает то же, что и «бомж») я и оказалась приравнена. А 100 рублей мне прибавили к пенсии как льготу женщине, родившей пять и более детей.
Вообще-то, стало обидно. Труд архитектора я вспоминала как недостижимый для меня отдых, а все последующие годы, трудясь дома, я не имела ни выходных, ни отпусков и никакой, естественно, зарплаты. Советские ордена и льготы многодетным были уже отменены, а 2008-й – Год семьи, с его наградами и льготами, ещё не наступил. Осталась я с «1100 руб. пожизненно».
И я всплакнула. Больше от обиды и непонимания, чем от само́й мизерной пенсии. Успокоившись и вытерев глаза, вышла на кухню трудиться дальше. Но от наших детей не так-то просто что-то скрыть. Мгновенно я была ими окружена, и меня стали тормошить и требовать рассказать, кто меня обидел и зачем я плакала. Отбиваться долго не было сил, и я сказала:
– Вот, моя страна решила, что я ничего в своей жизни не сделала, и теперь пенсия у меня будет, как у бичей, которые, вон, на улице подаяние просят.
Дети замолчали, подумали и надулись. Я решила, что это они за меня переживают и тоже обиделись на государство. Но вдруг услышала:
– Ты что, на пенсию надеешься? Всю жизнь нас всех растила, неужели мы о тебе в старости все не позаботимся? Как ты можешь об этой пенсии плакать?!
Я опешила. Сколько себя помню, все вокруг «об этой пенсии» заботились, оформляли и только о ней и говорили. Я всегда думала, что это так важно! Я привыкла надеяться на неё! Мои дети, как часто вы оказываетесь мудрее, чище, правильнее, я никогда не устану учиться у вас!
Мой сын растолкал кучку сестёр и сделал шаг вперёд:
– Всё, всем молчать! Я – единственный сын в семье. Я маму кормить буду!
Я опять плакала, но эти слёзы были такие сладкие…
Цветок четвёртый
Лида
Лепесток первый«Вороность»
Лида – это наша с батюшкой услада. Тихая, кроткая, любящая, трудолюбивая девочка, которая каждый день молится: «Господи! Дай мне дать!». Чудесный, нежный цветок. Наверное, в каждой многодетной семье есть такой «Божий подарок». Всё в этом ребёнке радует. Но есть в ней какая-то «вороность», вроде: «Экая ты ворона. Опять всё забыла и перепутала!».
Понятно, что это происходит от её задумчивости, самоуглублённости, но довольно часто она подводит кого-то из нас или даже всю семью.
Однажды в первый день Великого поста батюшка собрал всех детей и перед тем, как благословить их на пост, каждому указал, с каким главным пороком ему надо бороться. Тут были и гордость, и лень, и враньё, и непослушание. Лидочке батюшка долго втолковывал, что нельзя быть такой рассеянной, разбросанной и подводить всех вокруг себя. Лида с большим вниманием выслушивала папины поучения и смотрела на него с такой решимостью, что я внутренне за неё порадовалась.
Наконец кончились наставления всем, включая маленькую Павлочку. Детишки вереницей потянулись к папе под благословение. Получив его, побежали к себе.
Последней медленно идёт Лида. Не дойдя до комнаты, вдруг возвращается.
– Папа! Я обязательно буду бороться со своим главным грехом! Только я забыла – с каким?
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?