Текст книги "Клин клином"
![](/books_files/covers/thumbs_240/klin-klinom-252790.jpg)
Автор книги: Онгель Таль
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
С дождем
На работе не идут навстречу. Мурат и так пропустил много смен и уже не раз просил напарника подменить его. Рабочая смена заканчивается у всех, кроме Мурата. Даже охранник на складе при первом же раскате грома спешно ретируется. Мол, ни один дурак в такую погоду воровать не полезет. Начальство простит этому старику самовольный уход: ему семью кормить надо, у него внучка подрастает, можно и пожалеть. А Мурат сам подписался вкалывать, жалость на него не распространяется. Хоть ключ доверили, на том спасибо.
Он устало вздыхает и проходится шваброй по кафельному полу. Уборка подходит к концу, когда в кармане вибрирует телефон. За стеклянной дверью в тот же миг раздается страшный треск, из-за чего лампы над головой на мгновение гаснут.
Толя по телефону просит не паниковать, но его голос сипит от нервов.
– Короче, скорая не приедет. Там наводнение почти. Будь на работе, никуда не выходи. Я сам справлюсь. Жди.
Мурат видит перед глазами красные пятна, чувствует, как тяжелеет грудь, будто внутрь наложили камней. Какой, к черту, «жди»? Плохая погода не оправдание: мать нуждается в нем так же остро, как в своих препаратах. Мурат не имеет права торчать в магазине, пока она мучается от приступа. Толя может сколько угодно говорить, что все под контролем, но это неправда.
На памяти Мурата этот приступ уже четвертый. Уже четвертый раз он готовится к худшему. Четвертый раз его лучший друг подрывается с места и подставляет плечо. Мурат всегда настраивается на хорошее: убеждает себя, что проскочит, отпустит, как и в прошлый раз; запрещает себе думать, что эта ночь может стать для матери последней.
Серый ливень застилает глаза. Тело пронзает шквальным ветром и холодными стрелами дождя. Мурата шатает из стороны в сторону, сдувает на проезжую часть. Он падает в лужу, запнувшись о развязавшиеся шнурки. Предчувствие чего-то до трясучки неизбежного подгоняет его хлесткой плетью.
Он грузно вваливается в дом вместе с раскатами грома и дробью дождя по шиферу, сочась уличной влагой, как плохо выжатая ветошь. Ворсистый коврик у двери моментально темнеет.
Дома пахнет толчеными в ложке таблетками. Это запах болезни и страха.
– Твою налево. – Огромный, как медведь, Толя появляется в прихожей.
Со всклокоченными светлыми вихрами и паникой в далеко посаженных глазах, он наблюдает за тем, как Мурат спешно высвобождается из мокрой обуви.
– Хоть выжимай. Я просил переждать. Почему ты опять делаешь по-своему?
– Небулайзер достал? – Мурат двигается по коридору к комнате. Толино ворчание сейчас волнует его меньше всего.
– Да, все тут. Думаю, он не понадобится. Одышка уже спадает. Она часто пользуется ингалятором, и я дал ей таблетки.
– Давно?
– Двадцать минут назад.
Мама лежит на сбитой простыне, свернувшись калачиком, и дышит со свистом. Мурат хочет сесть к ней, но Толя хватает его за мокрое плечо.
– Переоденься, – говорит он. – Здесь и так сыро.
Все верно: чрезмерная влажность в доме может спровоцировать новый приступ.
Мурат стучит зубами, пока выжимает вещи. Трясутся руки, вода расплескивается по всей ванне. Даже вытершегося насухо, его все равно лихорадит, как при гриппе. Он уже как-то попадал под похожий ливень: так же шел под свистящим ветром; буря так же швыряла его из стороны в сторону и роняла на колени. Мама тогда бегала по дому в поисках бинтов и спирта, а он жмурился от боли и дышал ртом, боясь неаккуратным вздохом повредить сломанный нос. Из глубин воспоминаний, точно разрушительный левиафан, возникает картина, как тяжелый ботинок бьет Мурата в живот, втаптывает его лицо в землю.
Мурат зло сплевывает в раковину. Если в тот ливень он захлебывался кровью и проклинал ублюдков-одноклассников, то сейчас он готов захлебнуться слезами из жалости к самому себе. Все самое нехорошее в его жизни приходит с дождем.
До слез тянет курить, но пачка сигарет в джинсах разбухла от воды, и попросить не у кого. Толик, зожник до мозга костей, опять начнет гундеть.
Внезапно за дверью раздается приглушенный грохот.
– Мурат! – Толя надрывается из комнаты под сбитый мамин кашель. – Ты где там, потерялся?
Мама стоит на карачках, цепляясь рукой за угол кровати. Пальцы ее ног поджаты от боли, а лицо красное из-за нехватки воздуха. Между бровей видна глубокая морщина, а волосы прилипли черными нитями ко лбу. Хрип легких слишком громкий, значит, таблетки перестали действовать, как и ингалятор, сжатый в мамином напрягшемся кулаке.
– Мур… Мурат. – Она с трудом выговаривает имя. – Ты… как здесь?
– Здесь, я здесь. – Его голос нарочито спокойный. Он хочет верить, что у него найдутся силы успокоить мать, но сам едва-едва держится. – Тш-ш, все хорошо, я с тобой. – Мурат аккуратно заправляет выбившиеся из прически мамины волосы за ухо. – Сейчас еще одну выпьешь, и все пройдет.
Толик уже толчет в ложке очередную таблетку. Мама отрицательно качает головой, дав волю слезам. За столько раз она уже перестала верить в подобные слова. В прошлый раз Мурат на протяжении двух часов как заведенный говорил ей одно и то же, пока скорая пересекала обвалившуюся переправу. Толик протягивает ложку, и Мурат трясущейся рукой помогает маме запить горький порошок.
– Где… Милана? – спрашивает она, с трудом проглатывая лекарство.
Мурат невольно стопорится. Сестра. Он не видел ее в доме, когда заходил, не видел ни в комнате, ни на кухне, ни в коридоре. Он даже не думал о ней до этого момента. Толя, будто чувствует его стыд, сжимает плечо крепкой ладонью и отвечает за него:
– Она наверху.
– Наверху, – повторяет Мурат, чувствуя облегчение. Толя умеет подгадывать момент.
Мама кивает и опускает голову, закрыв глаза от усталости. Дыхание все никак не выравнивается, одышка не отпускает. Запасов лекарств едва хватит на эту ночь, а до маминой пенсии еще недели полторы минимум. Есть небулайзер с мгновенным эффектом, но у раствора для ингаляции неприятная побочка.
Когда Мурат дает маме стакан с водой, чтобы на сухую не кашлять, ее рука резко дергается, и вода разливается на пол. Мама протяжно стонет, с силой обнимает себя за плечи, сгорбившись.
– Давит. – Слышит Минхо сквозь свист и плачь.
Все определенно идет по накатанной. Он вскакивает с места и включает уже заправленный небулайзер в сеть. Толя провожает его рассеянным взглядом. Он стоит рядом, готовый помочь в любую минуту, но сдерживать панику у него получается хуже. Мурат даже думать боится о том, что могло произойти, если бы он остался пережидать ливень под крышей магазина.
Мама кривится от боли и плотно сжимает зубы, когда он приближает к ее лицу пластмассовую насадку небулайзера.
– Мам, не упрямься.
Но та снова качает головой в надежде, что таблетки помогут и сейчас.
– Елена Ануровна, – звучит за спиной голос Толи. – Скоро должны вырубить электричество из-за сильного ветра. Прошу вас, подышите, пока есть возможность.
– По радио передавали. – Мурат редко ей врет, но ветер на улице действительно штормовой, поселок вполне могут обесточить.
Мама послушно размыкает губы. Толя тут же нажимает на кнопку аппарата, и облако распыленного лекарства вместе с протяжным гудением проникает в ее рот.
Тучи наконец выдыхаются, и дождь слабеет. В доме стоит тишина и пахнет лечебными аромамаслами. Хвойных свечей осталось не так много, а жасминовых до кучи. Купить бы еще набор, думает Мурат, вытирает пот над верхней губой и идет проверять сестру. Лестница на чердак скрипит под ногами, влажные руки скользят по перилам. Силы давно покинули его, в теле еще есть какие-то крохи, но они едва теплятся.
«Терпи, терпи, терпи».
Мурат надеется увидеть Милану спящей, ведь время давно уже перевалило за полночь, но чердак, где он днюет и ночует, сейчас мрачен и пуст.
– Мила, ты где?
В ответ – гулкое тиканье дедушкиных часов на стене. Подушки сложены в стопку, с утра не тронуты, и одеяло без малейшего намека на вмятины. Сестра, видимо, вообще не ложилась. Он спешно поднимает край покрывала – под кроватью никого. Под рабочим столом, где Милана любит точить карандаши, тоже. Даже окно проверил, мало ли что, но ручка тугая, ребенок не откроет.
Мурат смотрит в угол. Там, рядом со старым мольбертом, стоит продолговатый шкафчик. Внутри хранятся подрамники с холстами, различные тканевые обрезки и старое масло.
– Мила? – Он садится на корточки и чуть приоткрывает дверцу. Щель черная, не видно ни зги. – Ты здесь?
Слышится шуршание. Тихонько, чтобы не спугнуть, Мурат полностью отворяет створку. Милана прячется в куче забытого барахла, уткнувшись лицом в острые коленки.
– Ты зачем сюда залезла?
Она не поворачивается на его голос, только сильнее обнимает ноги руками.
– Ну, ты чего? Грозы испугалась?
Милана громко шмыгает носом. Плачет.
– Не нужно бояться, дождь прошел. – Он аккуратно гладит ее растрепанные волосы. – Я дома. Все уже кончилось.
Плечи сестры дрожат, а пальцы на ногах поджимаются. Мурат приобнимает ее, чтобы вытащить, но Милана начинает пихаться локтями и скулить.
– Хочу к маме. – Ее голос тоненький и мокрый от слез.
– Мама заболела, – сипит Мурат, стараясь обуздать рвущийся наружу вопль. – Сегодня со мной поспишь. Хватит вредничать, вылезай.
В ответ снова удары локтями, пинки пятками и горькая истерика. Шкаф весь ходуном ходит, хлам валится наружу. Руки у Мурата от раздражения начинают хватать сильнее, дергать резче. Милана будто вросла в стенки, не поддается ни в какую, еще и кусается в придачу.
Он резко встает на ноги. Достало все. Ей в школу скоро, давно уже не маленькая, еще и упрашивать. Когда спина заболит, сама вылезет.
Внизу под тяжелым шагом стонет лестница. В проеме появляется светлая макушка Толика, затем и сам он, неуклюже разворачиваясь, залезает на чердак.
– Ты чего здесь? Я думал, ты уже домой ушел.
– Я с тобой переночую. – Толик опускается на подушки. – Родителям только что позвонил, предупредил. Ты же не против?
Мурат только за. Пусть ночует на кровати, Мурату не сложно поспать на полу. Друг, готовый вырубиться в любой момент, внезапно озирается по сторонам.
– Не вижу малую, она где?
Мурат неопределенно машет рукой в сторону угла:
– Забилась в шкаф – хрен выкуришь. Палец мне чуть не оттяпала. Сидит в тряпках и ревет.
– Зря ты так. Это ведь она мне позвонила сегодня, когда все началось. И когда я пришел, совсем не плакала, даже помогала немного. Ребенок еще, впечатлительная шибко.
Мурат стыдливо прикусывает губу. Пожалуй, сестра сейчас переживает болезнь матери сильнее, чем он. Превознося свою боль, Мурат и не понял, что пренебрег другими. Толик прав, как и всегда.
– Палец – это вообще пустяк. – Друг тихо смеется, зарываясь глубже в одеяло. – Вот тебе когда-нибудь волосы драли? Нет? Саша однажды вырвала мне клок, до сих пор помню эту плешь на затылке.
Да, его сестра та еще заноза. Непонятно, как они уживаются под одной крышей. Мурат быстро засыпает под тихое сопение Толи. Спустя какое-то время где-то в темноте слышится шорох бумаги и стук упавшего подрамника. Милана прячется под бок брата, точно замерзший зяблик.
– Только без локтей, договорились? – шепчет он; затем, когда сестра обнимает его поперек груди, накидывает сверху покрывало.
* * *
Мед и яблоки
Помимо уведомления о пропущенном будильнике на экране телефона светится три сброшенных вызова полчаса назад. От отца. Видимо, тот после неприятного разговора пару дней назад так и не уяснил одну вещь – у него больше нет сына. Мурат кривится и добавляет его номер в черный список.
На кухне пахнет яичницей и жареными гренками. Из открытого окна тянет свежестью сырого дня.
– Я тут порылся у вас в холодильнике, пока ты спал. – Толик допивает кофе, подперев подоконник спиной. – Подумал, есть захочешь. Ты же вчера по-любому не ужинал, да?
– Не ужинал. – Мурат на мгновение зависает взглядом на накрытом столе. Он уже и забыл, когда нормально завтракал. – Не надо было, серьезно. Я не безрукий.
– Ешь уже. Елена Ануровна еще не вставала. Малая с ней, сказала, есть не хочет.
Неудивительно. Сейчас сестру из комнаты ни под каким предлогом не выманить, будет греться под боком, пока мама не проснется. Мурат, сконфуженный и насупленный из-за внезапной заботы, макает хлебом в расплывшийся желток.
– Твой телефон все утро вибрировал под подушкой. – Толик неловко переминается с ноги на ногу. Мурат замирает с вилкой у рта. Толик видел, кто звонил. – Это не мое дело, но, может, все-таки твой отец поможет, если попросить? Давно названивает?
– Третий день уже. – Мурат работает челюстью с небывалой агрессией. – Он последний человек, к кому я обращусь за помощью. Без него справлюсь.
– Снова просит уехать?
Мурат молча кивает. От одной мысли, что когда-нибудь ему придется стоять рядом с отцом и его образцовым семейством, аж трясет.
– Ты же в курсе, да? Тебе не обязательно тянуть эту лямку одному. Я и Славка за тебя горой, на нас можешь положиться.
«Делать вам нечего, что ли?».
Друзья только тем и заняты, что помогают ему, нередко в ущерб себе. А Мурат волочится за ними, точно загруженный барахлом прицеп. В средних классах, когда здоровье матери ухудшилось из-за ухода отца, и дня не проходило без истерик. В школе, помимо уже привычного предвзятого отношения учителей и ехидных смешков одноклассников («Фу, узкоглазый идет», «Вали обратно в свою Чуркмению», «Твое место на рисовых плантациях!»), прибавились взрослые сплетни:»Ленка-то, только с мужем развелась, опять брюхатая ходит», «И не стыдно ей ноги перед всеми раздвигать?», «Пропащая баба».
А Мурат рыдал в колени, запершись в кабинке туалета. Толик единственный тогда защищал его. Они однажды поклялись на крови, что навсегда останутся братьями. Этот братский союз до белого каления бесил других, так что друзья не сильно удивились, когда в один день их в подворотне встретили конченые ублюдки с битым стеклом в руках.
Мурат досадно вздыхает. Да, Толя всегда за него горой. Времена травли и драк уже прошли, но Толина бровь, рассеченная чьей-то розочкой, до сих пор не заросла. Его белесый шрам, немного задевающий подвижное веко, – прямое напоминание о том, что Мурату в свое болото лучше никого не тянуть.
Раздается звук входящего сообщения. Толик смотрит в свой телефон.
– Слава пишет, что хочет затусить вместе, но ты его опять игноришь. Сейчас распсихуется – мозги мне все выест.
Мурат нехотя отвечает:
– Скажи, пусть вечером приходит.
Слава нечасто попадается ему на глаза, но при этом умудряется каким-то образом решать его проблемы наравне с Толей.
– Скажи ему сам. Ты с ним и так разговариваешь раз в пятилетку. Ему ведь, как и мне, не пофиг.
Мурат не горит желанием обременять Славу своим существованием, у того с Толиком спортивная карьера в самом разгаре. Своих забот полон рот. Если с Толиком Мурат знаком еще с детсада и встречи с ним проходят расслабленно, то со Славой – совсем наоборот. Мурат знает его от силы полтора года, однако он еще со старших классов в курсе всего, что происходит в жизни Мурата. Тот долго отвергал его дружбу, думал, сам отвянет, но нет: Славка пригрелся основательно и надолго.
Радует, конечно, что друзьям не плевать на него, но Мурат убежден, что расслабляться не стоит. Это лето, как и прошлые, еще принесет ему кучу неприятностей.
Милана появляется на кухне через некоторое время с блестящими резинками в руках. Толя предлагает ей погостить у себя, пока мама с братом будут в больнице. Сестре эта идея не по нраву: она принимается упрямиться и активно навязываться поехать в город. Мурат аккуратно расчесывает ей волосы и уговаривает терпеливо, без вчерашних психов. Милане пока нежелательно знать, что маму положат на несколько недель.
Толя уходит ближе к двенадцати, прихватив изрядно расстроенную Милу. Мурат провожает сестренку до калитки и дает другу обещание, что встретится со Славой в ближайшее время.
Мама, хоть и дышит ровно, после вчерашнего еще не оправилась: ее взгляд сонный, движения медленные и усталые. Когда Мурат входит в комнату, она принимается спешно поправлять постель.
– Мам, брось, полежи еще. – Он освобождает место на тумбе, чтобы поставить кружку чая. – На ногах не держишься совсем.
– Мила мне их отлежала. А ты почему не на работе?
– Взял выходной.
Маме не стоит говорить, что ему совсем недавно звонил напарник, который в матерной форме пообещал, что пожалуется на Мурата начальнику за частые прогулы.
– После обеда съездим в поликлинику, хорошо? Сегодня как раз кто надо на регистрации, оформят как следует.
Он смотрит на ее мягко очерченный профиль в ожидании хотя бы кивка. Тишина отдает чем-то неприятным.
– Хорошо спала?
Толя слышал, как мама ночью вставала. После небулайзера ее может часами выворачивать наизнанку.
– Как младенец. – Ее ресницы подрагивают, бросая тени на гладкие щеки.
Мурат отводит взгляд в сторону, хмурясь. Мама всегда притворяется, что все в порядке, всегда недоговаривает и скрывает. Она стыдится своей болезни, старается, чтобы никто не видел ее измученную, поэтому сейчас Мурат чувствует эту натянутую, как струна, неловкость.
– Как там Толик? А то напугала вас вчера. Не выспались из-за меня, наверное. – Ласковая ладонь сжимает запястье Мурата. – Прости, сынок, что вот так получилось… Ты ведь…
Он не дает ей договорить, и так знает, о чем пойдет речь:
– Перестань. Просто давай… не будем об этом, ладно? Пожалуйста.
Мама сжимает его руку сильнее.
– Я часто представляю, что все могло быть иначе, что вот это, – она касается своей больной груди, – лишь один из неудачных сценариев в моей голове. Когда я так думаю, я… вижу тебя счастливым ребенком, смеющимся так же звонко, как тогда, в дедушкином доме, помнишь?
Он кивает. Воспоминания о солнечном детстве в Капшагае он хранит глубоко в сердце, холит и лелеет.
– Мне видится, как мой сын превращается из смышленого малыша в красивого юношу, как затем становится мужчиной и идет… своим путем, правильно?
– Достаточно. – Мурат резко выхватывает свою руку и отстраняется. – Я ведь с тобой. Всегда буду.
Мама виновато прижимает его к себе. Ее руки, одежда, вся она пахнет прежним домом; воспоминаниями о тех днях, когда яблоки во дворе Царевых еще росли; когда ранки на коленях щипало от зеленки; когда по вечерам в янтарном свете ночника мама рассказывала ему волшебные истории о дедушке и его путешествии на край света.
– Кроха такая, а уже без будущего.
Мурату так сильно хочется вцепиться себе в шею ногтями и вырвать острый ком слез вместе с мясом.
– Мое будущее – это ты и Милана. – Мурат не скрывает, насколько раздражен. – Не гони меня.
– Нет. Твое будущее – это нищенское существование с больной матерью и с сестрой на шее. Тебе нужно подумать о жизни, которой лишаешься.
Мама смотрит без укора, но выжидающе. Все это слишком. Она никогда так открыто не просила его уйти. Да, периодически занималась самоедством, тревожилась о его жизни как, в общем-то, и всегда, но…
Внезапная догадка выбивает весь воздух из легких. Болезненный смех вырывается наружу. Это же так очевидно!
– Тебе отец звонил, да?
Молчание равно согласие.
– Вот же старый черт! – Мурат, злобно пыхтя, как паровоз, вскакивает и принимается ходить кругами по комнате. – Зачем ты вообще трубку взяла? Он тебе всякую дрянь в уши льет, а ты и рада верить.
– Не говори так о нем. Пусть мы и в разводе, но он все еще твой отец.
– Я ненавижу его, и ты прекрасно это знаешь. Сам сестру подниму, сам ее выучу, без его помощи. Слышал, что вахтеры нужны в августе. Я заработаю для вас денег, только подожди.
Отец даже на расстоянии умудряется гадить. Внушил матери, что она непомерный груз для сына, что, отказавшись от ответственности за нее, Мурат, наконец, устроит свою жизнь. Прекрасную жизнь в большом городе с кучей возможностей. Мастерская манипуляция, сказать нечего.
– Можешь ненавидеть меня, но я не уйду, понятно?
– Мурат, тебе ведь образование нужно.
Тот мягко проходится рукой по маминым волосам.
– Семья мне нужнее.
Небо, подернутое сизой пеленой, еще холодное. Воздух прохладный, пахнущий сырыми досками, течет через открытую форточку. У входной двери слышится какая-то возня, и незнакомый голос мямлит тухлые извинения. Мурат с опаской выглядывает в коридор. У порога мнется белобрысый пацан с нервно закушенной губой.
Мурат узнает его сразу. Это же тот с реки, заставший его неловкие попытки научиться курить. Приезжий, вчера днем тусовавшийся с Кириллом в магазине. Эти двое вполне искренне улыбались друг другу, прохаживаясь между стеллажами. Ни дать ни взять старые друзья.
Вот только Кирилл и дружба – понятия взаимоисключающие. Этот светловолосый тип, вероятно, у него в фаворе.
Еще с той встречи в магазине Мурат поставил на парнише галочку: не пересекаться и максимально избегать общения. Мурат на дух не переносит всех, кто хоть каким-то образом связан с Кириллом. Он не хочет терпеть в своем доме его шестерку – послать бы на три буквы, но Милана появляется достаточно неожиданно. Без слов пробегает мимо в чужой кофте, вся растрепанная, и ладошки холодные. Сбежала, как и всегда. Упрямая – цепляется к матери, как усик плюща. И что теперь – в больницу с собой везти, что ли? Мурат устало вздыхает. Видимо, придется.
Отношение к незваному гостю меняется на самую малость. Стоит, наверное, спасибо сказать, все-таки он привел сестру домой, но Мурат ограничивается натянутой улыбкой. Тратить слова на него – слишком много чести.
Дверь в комнату матери слегка приоткрыта. Видно, как Милана жмется сбоку, точно замерзла. Та кофта все еще на ней. Глаза режет: снять бы поскорее, в доме чужому не место. Взвинченный Мурат кусает ноготь большого пальца. Пацан говорит что-то, не слышно совсем, а мама слушает его с заинтересованной улыбкой.
Многие знают, что мама астматик, но редко кто приходит проведать. Соседи предпочитают не замечать их дом. Равнодушие стабильное и привычное. Теперешняя ситуация сильно похожа на чью-то глупую шутку.
Светлые волосы гостя блестят и переливаются, точно солнечные блики в кронах яблонь. От него пахнет чем-то сладким, приторным, кажется пчелиными сотами.
Толик звонит ему, слезно умоляя не ругаться. Говорит, Милана выскочила во двор шустро, и никто не углядел. Говорит, что сейчас же ее найдет, носом землю перероет, но найдет.
Мурат улыбается его забавной прыти и отвечает:
– Ее приезжий домой привел. Худой такой, светлый. Щеки беличьи. Знаешь кого-то похожего?
Толя с вселенским облегчением вздыхает в трубку, затем второпях кидает:
– Не-не, с приезжими не пересекался.
* * *
Когда Мурат чувствует, что сзади на него без стеснения таращатся, он еще раз убеждается в том, что идея матери попить чай с гостем вообще не ахти какая. Глупая инициативность. Он сам разберется, кого привечать, а кого нет. Этого типа, пискляво сюсюкающегося с сестрой, очень хочется не чаем напоить, а выгнать взашей. Милане не три года, а шесть: почти первоклашка, и отношения к себе заслуживает куда серьезнее.
Мурат выуживает из шкафчика коробочку с ромашковым чаем. Мама пьет его, чтобы хорошо спать, а Мурат не выносит, как он пахнет. Вот им пусть и давится: ни к чему хороший чай переводить на сомнительных личностей.
«А у твоего брата умелые руки, да?» – голос сзади негромкий с ленцой. Мурат настораживается. Слишком жирно для игривости, слишком тупо для подката и недостаточно заинтересованно для простого любопытства. Немой вопрос повисает в воздухе.
«Доиграется – всеку».
Мурат смотрит на него во все глаза: на солнечные пряди с лоском у пробора, на круглощекое нахальное лицо. Слышит заливистый смех Миланы, страшась того, что это странно приятное ощущение может превратиться в мираж. Вдруг он моргнет, а за окном ночь и сестра, обняв коленки, снова плачет в шкафу?
Ее смех не прекращается. Милана улыбается этому парнише, льнет к нему, полная детского счастья, словно в лице незнакомца нашла такое же тепло, что и в объятьях матери.
Денис Царев. Как Мурат мог забыть о нем? Это имя наполняет выцветшие воспоминания красками. Семья Царевых – это узкий шумный двор, это переломанные цветы в клумбах и волдыри на икрах от жгучей крапивы. Это крашеный забор с выпавшей дощечкой и две гибкие золотистые яблони. Мурат помнит, как над перезрелыми плодами жужжали пчелы, как сок, сладкий и липкий, стекал по подбородку, когда его молочные зубы с хрустом откусывали украденное яблоко. В носу стоял запах скошенной травы и сладкого лета.
Денис глядит на Мурата с неловкой улыбкой. Рот у него большой и громкий, таким только смеяться до боли в животе или ругаться забористо. Это совсем еще зеленый мальчишка с избытком эмоций и непомерной жаждой общения. Уже не школьник, но еще не взрослый.
Денис с напускной усталостью вещает, что учеба на престижном факультете его не устраивает, дескать, не мое это, родители навязали. Мурат другого и не ждал. Очевидная безответственность, приправленная жалобами на жизнь. Подростковый максимализм на лицо. Даже о будущем спрашивать было как-то глупо – и так все ясно.
«Мне все-то восемнадцать. У меня есть право на ошибку» – Мурата от этой реплики коробит. Мгновение назад Царев недовольно фыркал, ныл, что его лишили выбора, а сейчас в открытую заявляет, что будет и дальше сидеть на родительской шее, свесив ножки. Ведь учится не абы где, а в Новосибирске, наверняка нужд не знает, но откровенно плюет на родительские старания и ничего сам не предпринимает, плывет по течению, не думая о завтрашнем дне. Совершеннолетие не дает право на ошибку. Это не волшебный возраст, это нарастающая куча дерьма, которую приходится разгребать самому, если хочешь выжить.
Мурат больше не намерен терпеть Царева у себя в доме. С матерью поздоровался, теперь пусть катится на все четыре стороны. Мама назвала его «вежливым и милым юношей», когда ранее Мурат силился объяснить ей, что новые знакомства в Ручейном он заводить не хочет. И предчувствие его не подвело: Денис не вызывает ничего, кроме презрения.
– Мальчик из большого города, – говорила она. – Наверняка многое знает и расскажет, если ты попросишь. Пообщайся с ним, присмотрись, мало ли, подружитесь.
Смотреть тут не на что. Ходить с крашеными волосами в Ручейном не безопасно. На памяти Мурата в старших классах одному пареньку, решившему поэкспериментировать с внешностью, местные гопники сломали челюсть на старой барже. Бедолага два месяца не говорил и ел через трубочку. Дениса ждала бы такая же судьба, живи он здесь.
Мурат невольно задумывается: будь Денис жертвой травли, они бы подружились? Но оба они разные, насколько возможно: Мурат родился не в цивилизованном мире, а на дне без возможности нормально выучиться, он не умеет самовыражаться, скрытен и держит свои мысли при себе; Денис же… видно, что с людьми общаться не боится, сам тянется дружить, получает хорошее образование и живет без каких-либо обязательств.
У кого-то все стабильно хорошо, а у Мурата впереди только чернеющая неизвестность. Это, блядь, бесит.
Руки, привыкшие к горячей струе, моют посуду агрессивными рывками. Тарелки и кружки громко звенят сквозь шум воды. Солнечные зайчики мелькают в листьях, подмигивают игриво и плавно опускаются на порозовевшие ладони. Мурат чувствует, как жаркое солнце греет щеки, и незаметно погружается в мысли о светлых волосах, пахнущих пчелиными сотами.
Сердце отбивает нешуточный ритм, отдаваясь в ушах. На языке Мурата расцветает знакомый вкус яблок и меда, любимый и одинаково ненавистный.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?