Текст книги "Папа ушел"
![](/books_files/covers/thumbs_240/papa-ushel-111076.jpg)
Автор книги: Павел Гаммал
Жанр: Жанр неизвестен
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
ПАПА УШЕЛ
– Папа ушел от нас, – огорошила Мама. – Садись ужинать.
– Вы развелись? – осторожно спросил Малыш.
– Да, – Мама поставила тарелки. – У него теперь будет другая жена.
– А как же я? – Малыш сглотнул комок навалившихся на глаза слёз.
– Будете встречаться по выходным, – отрезала Мама. – Ешь.
Каждый вечер Малыш прилипал лбом к холодному стеклу кухонного окна, пытаясь разглядеть сквозь падающий снег сутулую фигуру отца, спешащего забрать его – своего Малыша, с собой.
Каждый вечер пятницы он нетерпеливо выглядывал в узкий коридор их «хрущевки», ожидая звонка в дверь.
Потом он перестал ждать и вырос.
У отца родились другие дети.
Отец пришел на новоселье по случаю получения Малышом квартиры с другой женой и пакетом сахара на счастье по старинному литовскому обычаю.
Потом у Малыша родился свой малыш.
С отцом они созванивались все реже – сначала по праздникам, а потом и вовсе перестали.
– У твоего отца рак, – голос Мамы в трубке звучал приглушенно. – Была операция. Его разрезали и снова зашили. Сказали «неоперабельно».
От этого слова Малышу стало стыдно. Стыдно за то, что не звонил, не приезжал, а мог.
В больнице отец много говорил. Громко шутил, морщась от боли. А когда они обнялись, прощаясь, шепнул Малышу на ухо: «Прости».
Малыш рыдал в коридоре, прилипнув лбом к холодному стеклу окна, как тогда – в детстве.
ПЕРВОМАЙ НА СЕЛЕ
– Ну, вот, значит, я ему так – хрясь! – Саныч бьет заскорузлым кулаком в миску с квашеной капустой. – Молотком по башке.
– Участковому? – приоткрыл один глаз Карась.
– Ну, ты и лось, Карась, – Васька, проливая, разлил самогон по мутным рюмкам. – Про участкового – это Петруха рассказывал.
– Во-во, – Саныч поднял рюмку. – Не можешь пить – ешь!
Все, кто еще мог, чокнулись.
– А ну, цыц! – Петруха, покачиваясь, выглянул в маленькое окошко. – Как бы моя старуха нас тут не попукала.
– Надо сворачиваться, – Васька похлопал себя по карманам в поисках сигарет. – А то, мне еще в магазин за хлебом.
Начали собираться.
– Саныч, – Петруха опасливо косил в окно. – Карась, похоже, спекся.
– Похоже так, – Саныч, крякнув, вытер бороду рукавом и поставил пустую рюмку на стол. – Оставим здесь?
– С ясеня упал? – Петруха выкатил глаза. – А то ты мою Зинку не знаешь – ухватом сначала его прибьет, а потом и меня заодно.
– Да ладно вам, – Васька выкатил из глубины сарая садовую тачку. – Грузи, Петруха, багаж. Довезу с ветерком.
Пыхтя, взгромоздили Карася на тачку.
– Слышь, Саныч, – прикурив, Васька почесал лысину. – А какое сегодня число, а?
– Ну ты, вообще, кукушку отпил, – Саныч зачем-то посмотрел на наручные часы. – Мы за что пили?
– За что? – Петруха взялся за ручки тачки, пытаясь приподнять их.
– За всё, – заржал Саныч. – За де-е-ень…
– Рождения? – кивнул вопросительно Васька.
– Хренения, – Саныч пнул его по ребрам. – У кого день рождения?
– У кладовщика нашего – Серафима Ивановича, – уверенно поддержал друга Петруха.
– Когда? – обескуражился Саныч.
– В воскресенье, кажись, будет, – Васька сосредоточенно смотрел на свой бычок.
– Заранее нельзя, – уверил всех Саныч. – А первый тост за что был?
– А ты помнишь? – уважительно заглянул ему в глаза Васька.
– А то! – Саныч приосанился, подняв кверху указательный палец. – За день международной солидарности. Кого?
– Кого? – Петруха открыл рот, пытаясь сосредоточиться.
– Трудящихся, кулёма, – Саныч надвинул козырек кепки ему на глаза. – А с кем?
– Что с кем? – тупил Васька.
– Солидарности с кем? – терпеливо спросил Саныч.
– С неграми в Америке, – выпалил Петруха.
– Не угадал, браток, – Саныч укоризненно попенял ему пальцем. – С трудовым крестьянством, то есть с нами.
– И что? – Васька взялся за вторую ручку тачки.
– А то! Где мой портфель? Вот он, – Саныч, покопавшись недолго, вынул свернутое квадратом полотнище. – Петруха, древко есть?
– Древко? Найдем, – Петруха отломал грабли с черенка, протянув его Санычу. – А это что у тебя?
– Знамя, – Саныч развернул красное знамя с серпом и молотом в углу. – Счас пойдем на демонстрацию.
– О, пошли! – обрадовался Васька. – Я, заодно, за хлебом заскочу.
– Нет, – Саныч покачал кукишем у Васькиного носа. – Пойдем к Степановым. У них дочка из города зятя привезла. А он работает где?
– Где? – эхом отозвался расстроенный Васька.
– На заводе, – подытожил Саныч. – Вот и будет солидарность рабочего класса с трудовым крестьянством.
Вечерело. По главной улице деревни, мимо сидящих на лавочках у заборов аполитичных обывателей, твердой поступью, чеканя строевой шаг, поднимая сапогами вековую пыль, шествовал Саныч, держа наперевес черенок от граблей с привязанным к нему кое-как красным флагом. За ним, то и дело сталкиваясь плечами, Васька и Петруха катили тачку с бессознательным Карасем. Над деревней торжественно, но нестройно неслось: «Мы наш, мы новый мир построим. Кто был никем, тот станет всем!».
КОЛБАСА С КРУЖОЧКАМИ
– Десять, пятнадцать, шестнадцать, восемнадцать, девятнадцать.
– Мам, – Настя тянула за локоть. – Ну, ма-ам, кушать хочется. Очень.
– Сейчас, доченька, подожди еще минутку, – Оля сжала ладонь с мелочью. – Сосчитаю денежку, и купим поесть.
– Женщина, вы будете брать? – тетка в когда-то белом фартуке грозно нависла над прилавком. – Вон, уже очередь собралась.
– Минутку, – сквозь набежавшие слезы Оля попыталась всмотреться в горстку монет. – Очки дома забыла.
– Понарожают тут, – буркнула продавщица. – Давай сюда свою мелочь. Сама посчитаю.
Очередь потихоньку наливалась желчью.
– Не хватает четыре рубля, – торжественно закончила счет фартучная тетка. – Что теперь?
Очередь расступилась под натиском мужчины в расстегнутом темно-синем пальто.
– Привет, – кивнул он Оле. – Извини, опоздал. Дайте еще, пожалуйста, вон ту коробку конфет и колбасы «Докторской» два батона.
Продавщица плюхнула на весы колбасу, смерив оценивающим взглядом часы на запястье мужчины.
– За всё – семьсот пятьдесят.
– Пожалуйста, – мужчина сунул Оле пакет с продуктами. – Ждите меня в машине.
За дверями магазина шел дождь, по-весеннему теплый.
– Мам, – Настя требовательно полезла в пакет. – А что, это наша колбаска? А нам в садике такую не дают. Это без беленьких кружочков, да? А нам давали один раз колбасу, только она была с кружочками. А я эти кружочки не люблю.
– Эта – без кружочков, – уверил ее мужчина, присевший на корточки рядом с ней.
– Я такую люблю, – кивнула ему Настя. – Только еще не пробовала.
– Ну, вот и попробуешь, – он выпрямился. – Вас как зовут?
– Меня – Настя, а маму мою – Оля.
– Боже, как унизительно, – пробормотала Оля. – Мы не можем это взять.
– Пустяки, – мужчина протянул Оле визитку. – Не будем тратить время на грустные истории о жизненных трудностях и о том, что могло бы быть, если бы… Позвоните завтра, подыщем вам подходящую работу.
– У Насти аллергия на шоколад, – прошептала Оля в удаляющуюся темно-синюю спину.
Дождь закончился. От земли пахло как-то по-особенному тепло и влажно. Из-под грязно-серого снега у ступенек магазина выглянул маленький зеленый росток. Солнце улыбнулось ему навстречу.
МАЛЕВИЧ И Я
Иду на очередное собеседование по поводу работы – красивый такой, в костюме. С утра не успел позавтракать, поэтому – в одной руке портфель, в другой – открытый пакет с кефиром. Тонированный джип, пролетая мимо, обдает меня с ног до головы грязной водой из лужи. Дальше всё «на автомате»: бросаю в заднее стекло джипа недопитый пакет. Белый кефир на фоне черного стекла – чем тебе не Малевич? Джип тормозит. Из водительской двери вываливается спортивного вида молодой человек в круглых очочках на бритой голове и бейсбольной битой в руке. В голове сумбур – на дворе 21-й век, тогда почему бита? Что-то из 90-х прошлого. Прет на меня молча, что не может не нервировать. Открываю портфель, пошарив недолго, достаю оттуда свой любимый травматический пистолет. Рукоятка ласкает ладонь своей уверенной прохладой. Снимаю с предохранителя и смотрю парнишке прямо в глаза. Взгляд из-под очков упирается в черную дырочку ствола. Битмен, наткнувшись на невидимую преграду, развернулся, элегантно сплюнув на асфальт и, не теряя достоинства, вернулся в уютное нутро джипа. Глухо взревев мотором, железный конь унес своего хозяина в неведомые дали. А я, уложив пистолет на место, постарался унять противную дрожь в ногах и побрел себе дальше, размышляя о смысле жизни.
СВЕТ В КОНЦЕ ТОННЕЛЯ
-Давай, зачищай вот тот – синий, – Белый пытался подсветить фонариком.
– Да, фазы нет, – Портной сосредоточенно ковырялся в генераторе.
– Шеф сказал, если не сделаем до конца дня, уволит.
– Да, не уволит, – пыхтел Портной. – Это же тоннель. А кто, кроме нас, может починить это?
Музыка звучала приглушенно через динамики в дверях и передней панели.
– Там, где клен шумит, над речной волной, – страдал голос певца.
– Скоро будем на месте, – обернулась она к друзьям, прижавшимся друг к другу на заднем сиденье.
Фура, груженная трубами, врезалась в их джип на полном ходу. Водитель даже не пытался тормозить.
Врачи пытались вернуть их к жизни, делая все, что необходимо.
Взявшись за руки, они летели вглубь тоннеля.
– Хорошо?
– Не знаю, – она улыбнулась ему.
– Чего так темно-то? – он посмотрел вперед.
– Хочу, чтобы мы были вместе, всегда, – шелестел прямо в его ухо ее голос.
Какая-то сила выдернула их, разорвав сплетенные руки.
– Есть! – врач, утирая пот, кивнул. – Он здесь.
По рации связался с приемным покоем больницы. Предупредил, чтобы ждали.
В кармане затрезвонил мобильный.
– Да, – раздраженно ответил он.
– Игореха, – голос друга звучал необычно. – Прикинь, я ее вытянул. Думал – всё! Это – чудо.
Голос коллеги из «скорой» звучал звонко.
– Ну, чё, – Портной аккуратно сложил в сумку ключи. – Включаем?
– Давай, – Белый потянулся к рубильнику. – Все равно шеф заругает – сколько душ не попало!
– Профилактические работы, брат, – Портной закинул сумку на плечо. – Ничего не поделаешь…
ЛИФТ
– Вам какой? – поправив очки, он искоса глянул на нее.
– Восьмой, – она коротко ответила, стараясь быть независимой.
Потертая кожаная куртка. Портфель из крокодиловой кожи. Очки в дорогой оправе. Смуглый. Некрасивый, но что-то привлекает, притягивает взгляд, заставляя возвращаться все снова и снова. Сильные пальцы, сжимающие ручку портфеля. Красивое кольцо на мизинце. С брильянтом? Пожалуй. Джинсы, вытертые донельзя. А как обтягивают ягодицы? Наверное, ходит в фитнес-клуб. Женат? Да. Хотя, нет. Слишком уж неухожен. Вот, если бы я была его женой, я бы следила за всем. А худенький-то какой! Вот тот борщ, что я готовлю, трескал бы, небось, за обе щеки. Я бы за ним смотрела. И как он ест, прихлебывая. И как спит, похрапывая слегка.
– Ваш восьмой, – улыбнулся он ровными зубами.
Она вышла, оставив после себя аромат «Кензо».
Он доехал до своего этажа. Вышел. Нажал на кнопку звонка. Дверь открыла длинноногая блондинка в короткой шелковой рубашке, надетой на голое тело.
– Привет, любимый, – она скользнула щекой по его подбородку. – Что ты сказал жене?
ЛИФТ – 2
– Мы где-то встречались раньше? – он смешно морщил нос под очками.
– Встречались, – она мельком глянула в зеркало на стене, не растрепалась ли прическа. – Здесь.
– Здесь – это в Москве? – он отвел взгляд от ее подтянутую фигуру.
– Здесь – это в лифте, – отрезала она, выходя.
– Подождите, – он протиснулся через закрывающиеся двери. – Давайте с вами дружить.
– Дружить? – она достала ключи из кармана джинсов. – Дружить – это интересно. Ну-ка, пойдем, друг мой.
Через полчаса он лежал в ее широкой постели, щурясь навстречу яркому июльскому солнцу, пробивающемуся через неплотно закрытые шторы.
– Ты был в Париже? – она прижалась мокрыми после ванны волосами к его груди.
– Не был, – он вдохнул пряный аромат ее тела.
– Я тебя отвезу, – она закрыла глаза. – Обязательно. Париж – мой любимый город.
Назавтра номер ее телефона отвечал длинными гудками. Дверной звонок глухо дребезжал по пустым коридорам ее квартиры. «Все женщины такие, – думал он в трамвае, прислонившись лбом к пыльному стеклу. – Был бы я мачо – бросил бы ее первым».
– Игорек, – мама поставила перед ним тарелку с картофельным пюре и котлетами. – Салат бери. Я сегодня утром на работу шла, так у подъезда видела, как женщину выносили санитары. Она была на носилках в мешке специальном, а закрыть молнию то ли забыли, то ли что? Так я ее лицо увидала – соседка наша с восьмого этажа. Молодая совсем – лет сорок. Красивая. Спросила, отчего умерла? Говорят – сердце. Вот она, жизнь, какая штука. А, Игорек?
Он плакал, зажав в кулак треснувшие очки. Слезы капали прямо в тарелку, теряясь между поджаристыми боками котлет.
ТРОЕ
– Да, ты достала уже со своими нравоучениями! – Гонтарь стукнул чашкой с недопитым кофе по столешнице. Кофе разлился неровным пятном, смешавшись с фарфоровыми осколками. Гонтарь запнулся, глядя на отломанную ручку от чашки в судорожно сжатых пальцах.
– Ты, вообще, соображаешь иногда? – Ира взяла тряпку, намочила ее под краном, и стала плавными движениями собирать со стола остатки завтрака.
Гонтарь невольно поймал себя на мысли, что упругие Иркины груди, затянутые в шелк халата, и мерно колыхающиеся в такт ее движениям, вызывают у него непроизвольную эрекцию. Он попытался подавить это чувство в себе, но получилось как-то не очень.
– Ир, – облапив ее сзади, прохрипел прямо в шею – туда,где сходились завитки волос.
– Я же не могу без тебя.
– Отстань, Гонтарь, – она мягко отстранилась. – Ты мне изменил. Глупо и невежественно.
– Что значит невежественно? – Гонтарь попытался сдвинуть брови.
– Значит, – Ира присела напротив, аккуратно запахнув полы халата. – Что ты изменил мне с самой непредполагаемой мною жертвой. Гонтарь, скажи, как можно было трахнуть уборщицу?
– Ира! – окрепнувшим голосом он попытался заглушить ее осведомленность. – Откуда у тебя такие сведения?
– От нее, любимый, – ее елейный голос впивался в его похмельные уши. – Она сама мне рассказала, как директору.
«Всё, попал, – коротко подумал Гонтарь. – Уволит, как пить дать. Что делать? Как выкрутиться?»
Резкий звонок в дверь. Через паузу – еще два, настойчивей.
– Кто это? – пошевелил губами навстречу звонку Гонтарь.
– Муж! – Ира уронила тряпку, упавшую на пол с глухим шлепком.
ПОХМЕЛЬЕ
– Ты где? – он шарил рукой по кровати в полной темноте. Нашарил, почему-то, зажигалку. Крутанул колесико. Маленький огонек выхватил из темноты пустоту под одеялом. – Ле-ен! Лена-а!
Эхо билось в стены, упиралось в потолок. Он прислушался в надежде на ответ. Попытался встать. Давалось с трудом. Стены, казалось, наваливаются на него, пытаясь опрокинуть назад. В горле было сухо. Не так сухо, как в Сахаре. Хотя, откуда ему знать, как там – в Сахаре? Но, сухо было. Босыми ногами прошлепал на кухню. Открыл манящую белизной дверь холодильника. Есть! В глубине одиноко лежала, поблескивая мокрыми боками, бутылка запотевшего пива. Дрожащими руками скрутил пробку и присосался к узкому горлышку. Легкими пузырьками напиток, минуя желудок, проникал прямо в мозг. Мозг, в свою очередь, отвечал напитку благодарностью. Стало как-то полегче. Причем, сразу. Проблемы, связанные с ежедневным житьем-бытьем, отодвинулись. Вчерашним умом понимая, что недалеко, но все-таки… Мысли поскакали чехардой. Что было вчера? Как закончился так мило начавшийся день? Ответов мозг не находил. Но, лихорадочно пытался соображать. Если мы не помним окончания вечера, то нужно у кого-то спросить. Спросить, судя по звенящей тишине в квартире, было не у кого. Он обвел помутневшим взглядом кухню и уронил на пол пустую бутылку. Бутылка, зазвенев о плитку пола, не разбилась, обиженно всхлипнув.
– Ты чего? – звонкий голос прозвучал в предрассветной тишине. – Больно же.
– Кто здесь? – он встревожено оглянулся по сторонам. – Ленка, ты?
– Какая Ленка? – голос вырывал его из обыденности утра. – Ленка твоя давно крутит со своим начальником. А ты, теперь, мой.
– Чей, мой? – он лихорадочно открыл дверь в спальню, ответившую ему пустотой.
– Мой, родной ты мой, – визгливый голос лез в уши, взрывая мозг.
– Я не сдамся! – он попытался придать уверенности своему голосу.
– А и не надо, – голос продолжал, вкрадчиво. – Это же – кайф. Не отказывай себе…
Он боком подобрался к кладовке, достал с полки молоток. С каким-то остервенением начал бить им по лежащей на полу бутылке. Осколки брызгали по всей кухне.
– Ну, ты вчера пришел! Просто – красавец! – Лена в прозрачном пеньюаре поставила поднос с ароматным омлетом, бутылкой запотевшего пива и поджаренными гренками прямо ему на грудь. – Отмечали контракт?
– М-м, – сухо промычал он в ответ.
– Поправляйся, – подмигнула она. – Всё будет хорошо. Может, купим новый «Лексус»? Я уже и цвет выбрала.
ВАСЯ И ПЕЛЬМЕНИ
– Вася, Васенька, – сидя на корточках, она гладила не накрытую полиэтиленом руку. – Зачем? Куда? А как же я?
– Женщина, отойдите, – полицейский попытался оттащить ее от трупа.
– Кузьменков! – очкарик с блокнотом окликнул полицейского. – Оставь ее!
– Григорий Пантелеевич, что думаете? – Огинская заглянула в блокнот очкарика.
– А что тут думать? – тот захлопнул блокнот. – Налицо три фактора. Из них два неоспоримых. Превышение скорости есть? Есть. Как следствие – три трупа есть? Есть. Алкогольное опьянение под вопросом. Поедемте, Агнесса, в отделение. Что-то я проголодался. А вы, помнится, перед отъездом пельменями грозились?
– Грозилась, – задумчиво глядя на женщину у трупа, пробормотала Огинская. – Пельмени… Какие пельмени? О боже, Кузьменков, заводи машину! Григорий Пантелеевич, я ж пельмени не выключила.
ВЫБОР НАРОДНОГО БОЛЬШИНСТВА
– Что ты орешь? – Берендей разлил остатки водки, пытаясь сфокусироваться на становившихся почему-то все уже рюмках. – Галку разбудишь.
– Какую галку? – Витек приоткрыл помутневший глаз. – Птицу, что ли?
– Жену мою, Галину Афанасьевну, – укоризненно покачал пальцем у длинного Витькиного носа Берендей. – Законную супругу.
–Так она ж от тебя год, как ушла, забыл? – Витек маханул свою долю, скривился. – И потом, что уже с хорошим человеком и не покричать?
Берендей потянулся через стол, опрокинув на пол тарелку с огурцами.
– Дай поцелую тебя, дружище, – схватив друга за ухо, он попытался подтянуть его голову к своим губам.
– Щас я тебе дам, – левой рукой Витек заехал Берендею в ухо. – С пролетарским приветом.
– Не убивал я его, гражданин следователь, – канючил Витек, раскачиваясь. – Сам он.
– Сам себя убил? – следователь закурил. – Это как же?
– А так, – Витек, не спрашивая, вытащил сигарету. – Галка – жена его бывшая, год назад с каким-то фраером укатила в Тюмень, было?
– Проверим, – прищур острого следовательского глаза пробивался сквозь сигаретный дым.
– С тех пор Берендея было не узнать, – Витек подкурил торопливо. – Другой бы, на его месте, что сделал?
– Что?
– Запил бы, ясен пень, – Витек преданно выпучил глаза. – А он?
– А он что? – следователь потушил бычок о край консервной банки, заменявшей пепельницу.
– А он не ста-ал, – многозначительный Витек перестал раскачиваться и застыл. – Пошел на следующее утро и вступил.
– Вступил? – следователь оторвался от протокола.
– Ну да, вступил, – Витек быстро закивал. – В эту, партию, как ее, народного единства.
– Народного большинства, – поправил его следователь.
– А я что сказал? – Витек шмыгнул носом.
– Евгений Петрович, – Люсин нажал на кнопку селектора. – Заявление товарища Берендеева на выход из рядов партии еще у вас?
– У меня, Владимир Петрович, – отозвался селектор приглушенно.
– Порвите его и выбросите, – Люсин придал голосу некую торжественность. – Умер вчера Товарищ Берендеев. Так сказать, будучи в рядах.
– Понял вас, товарищ Люсин, – с энтузиазмом ответил Евгений Петрович. – Уже рву.
– Сколько у нас осталось неохваченных в целом по стране? – Люсин выбрался из глубокого кресла, повысив голос.
– Если не считать убывших естественным путем, Владимир Петрович, – в селекторе зашелестели перебираемые бумаги. – То осталось всего три человека. И все трое, как раз, проживают в Москве.
– Ну, что ж, – Люсин подошел к висящему на стене портрету президента. – Можно считать, что с заданием руководства мы справились?
– Да, Владимир Петрович, – Евгений Петрович хохотнул. – Страна к выборам готова.
– Пока не забыл, – Люсин обернулся к селектору. – Евгений Петрович, объявите благодарность начальнику отдела быстрого реагирования товарищу Зюкину за отлично проведенную операцию.
– Уже, Владимир Петрович.
Селектор пискнул, отключившись. Люсин смотрел в окно на встающее над столицей Родины солнце и думал о том, что уже сегодня вечером огромная страна, как один человек, встанет на новые рельсы – рельсы всенародно выбранного пути. И в этом есть и его, пусть маленькая, как начальника отдела планирования, толика труда. Сняв очки, Люсин протер стекла бархоткой. Ей же промокнул повлажневшие о волнения глаза. Где-то в глубине его груди зарождалась смелая мысль о том, что для многострадального народа великой страны сегодняшние выборы будут, наконец, последними в истории.
СОСИСКИ И РОХЛЯКОВ
– Ты сосиски купил? – голос жены звучал приглушенно, как из-под подушки. – Только не говори сейчас, что забыл.
– Ну, забыл, – Рохляков сунул голову с прижатым к уху телефоном в плечи. – Варенька, замотался.
– Замота-ался-я-я? – трубка сбилась на хрип. – Замотался ты, Лёлик, в девяносто третьем с этой кошелкой из Мухосранска.
– Из Нижневартовска, – попытался вклиниться Рохляков.
– Да, хоть из Аддис-Абебы! – взвизгнула жена. – Ты ж ей, суке, цветочки возил аж из самой Москвы на самолете. А жене своей родненькой и сынку своему единственному сосисок не можешь принести из соседнего гастронома.
– Ну, будет тебе, Варь, – Рохляков искоса осмотрелся, не слышит ли кто. – Это ж еще до тебя было. Как говорится, дела давно минувших лет.
– Значит так, Лелик, – зазвучал металлом голос жены. – Без сосисок можешь валить к своей хабалке в Днепропетровск.
– В Нижневартовск, – поправил запищавшую гудками трубку Рохляков.
– Здравия желаю, Леонид Петрович, – козырнул проходящий по коридору полковник.
– Никитин, – остановил его Рохляков. – Дело Позднякова у тебя на контроле?
– Так точно, товарищ генерал, – вытянулся в струнку тот. – У меня.
– Так какого хера тянешь, полковник? – Рохляков побагровел. – Хочешь в Магадан поехать начальником местного управления? Не хочешь? Тогда результаты мне на стол завтра в 15.00. Понял?
– Понял, товарищ генерал!
– А ты говоришь «сосиски», – Рохляков открыл дверь своего кабинета. – Петрищев!
– Я, Леонид Петрович! – выскочил из-за стола приемной майор.
– Купи три килограмма сосисок и пулей назад!
– Есть, товарищ генерал, – майор, подхватив фуражку, выскочил в коридор.
Рохляков прошел к себе. Налил из пузатой бутылки янтарной жидкости в хрустальную рюмку. Выпил залпом. Крякнул. Закусил ломтиком лимона. Прищурившись, набрал номер в мобильнике.
– Аня?
– Да, мой генерал!
– Во вторник прилечу к тебе, встречай.
– Ты же обещал на выходные.
– Не могу, дома война. Чего-то моя сегодня разошлась. Тебя вспоминала, кстати. Икаешь?
СЕКС И ВЕТЕР
Его пугали звуки. Даже не звуки, а голоса. Голоса шли не извне, а изнутри.
– Ты жива еще, моя старушка.
Он любил ее на излете. На излете своей безбашеной жизни. Она была лучшей в его коллекции. Коллекции женщин. Лучшая, в плане всего. И секса, и поговорить…
То, как она, ранним утром, раскинув свою роскошную грудь, похрапывала, не контролируя себя. То, как она просыпалась от легкого прикосновения губами к соскам, отдавая ему тепло своего тела.
– Бум-бум, – будильник надоел своей трелью. – Давай, вставай.
– Бамба, – он притянул ее податливое тело к себе. – Будешь просыпаться?
– Балу, – она сладко потянулась всеми своими членами. – Какой же ты у меня медведь!
– Медведь? – он встал, взглянул в зеркало. – Да-а, медведь. Толстый.
– Большой, – она щурилась сквозь лучи утреннего солнца, залетевшего в окно. – А не толстый.
– Толстый, – он рассматривал себя в отражении. – Надо что-то делать.
– Не надо, – она прищурилась. – Я люблю твои руки.
– Руки? – удивился он. – Только руки?
Она встала с кровати. Оглянувшись, он увидел ее тело во всей красе – похотливое и такое родное.
В голове скрипело:
– Жив и я, привет тебе, привет.
– Я буду тебе благодарна.
– За что?
– За то, что ты есть у меня.
– Кушайте, на здоровье.
– Ты – моя жизнь. И если ты уйдешь, то я пойму, и буду благодарна судьбе, подарившей мне эти дни.
Ветер. Ветер задувал в приоткрытое окно. Завывал, дуя в щель. Он, казалось, подхватывал их запах, пытаясь забрать с собой. Она кусала его руки, пытаясь оставить следы своего пребывания.
СПИД
Пил. По-черному. Заливаясь водкой, как молоком.
Она билась, как рыба об лед, пытаясь что-то изменить, хотела вытащить его из алкогольного дурмана, оттащить подальше.
А он сопротивлялся всеми фибрами своей души. Зная о наказании за самоубийство, пытался хоть таким образом решить вопрос.
А она? Унижалась, стараясь быть ближе.
– Отпусти меня, – он сидел на кухне, затягиваясь сигаретой. – Я не стою того.
– Послушай, – она обнимала его колени. – Лучше тебя никого не было в моей жизни.
– Ты не понимаешь, – он затушил сигарету. – Жизнь прошла.
– А как же я? – она подняла лицо с мокрыми от слез глазами.
– Ты? – он попытался встать. – У тебя все еще будет.
– У меня ничего не будет без тебя, – как собака, она пыталась преданно заглянуть в его глаза.
– Я не бог, – он выпил налитую рюмку, закусил огурчиком. – Не могу распоряжаться судьбами.
Звонок. Она подошла к телефону, всхлипывая.
– Алло.
– Пантелеев Андрей здесь проживает?
– Да.
– Передайте ему, что произошла ошибка. СПИДа у него нет. Просто поставили новое оборудование, а стажер не разобрался, как следует. Извините…
НАТАН АРОНОВ И АНЯ
Ветер раздувал занавески. Весенний ветер. Вместе с яркими лучами утреннего солнца, он подхватывал пожухлую от зимы листву и играл с ней. Залетал в открытые окна, срывал бумаги со стола, ерошил волосы жильцов.
Аронов завтракал свой завтрак, сидя широкой спиной к окну. Тонкие, интеллигентные пальцы бывшего скрипача виртуозно управлялись с ножом и вилкой. Красивыми длинными ломтиками он отрезал от большого куска непрожаренного стейка, приготовленного вчерашним вечером его поваром.
– Ань, – лениво позвал он, дожевывая. – Ты скоро?
– Щас, любимый, – она отозвалась откуда-то из глубины квартиры.
Это ее «щас» сводило его с ума. Ну, конечно, не только это. Фигура, где-то на «четыре плюс». Плюс, полное отсутствие интеллекта. Это привлекало. После жены. С ее высокоразвитым «эго». Но, чего-то недоставало. Опять не устраивало. Опять же, разница положений. Не в смысле слова «положить». А в том, что эта девчонка еще вчера училась в своем ПТУ (или как оно сейчас называется), а сейчас одевается в его спальне.
– Ань!
– Ну, что?
– Ты идешь?
– Да иду же, иду.
В кухню, вместе с молодым, длинноногим телом, одетым в потрепанные джинсы, ворвался аромат весны.
– Могла бы и прикрыться, – Аронов исподлобья оглядел ее фигуру.
– Кролик мой, – она окутала его лысину густотой своих волос. – Я же – не ханжа. И не давала обет безбрачия. Посмотри, как тепло. Как красиво.
– Да, – вынужден был согласиться Аронов. – Тепло. Сейчас на Кубе, наверное, жарко.
– А ты что, был на Кубе? – она ловко управлялась с кофеваркой, другой рукой жаря себе яичницу. – Без меня?
Аронов уткнулся в тарелку, не зная, чем ответить. Его длинный нос, казалось, клюет кусочки стейка. Руки, с длинными пальцами, хватали поочередно со стола то хлеб, то салат из большой керамической миски.
– Ижвини, – он пытался прожевать. – Но, тогда поездка была только для сотрудников фирмы. И, потом, тогда я тебя не знал.
– Да, знал ты, – она красила губы темно-вишневой помадой перед большим зеркалом в прихожей. – Я же работала у вас в офисе.
– Послушай меня, – он показал вилкой, окунутой в соус, на стул. – Присядь. Я хочу серьезно поговорить с тобой.
– Натя-я, – протянула она. – Не хочу слышать ничего материального.
– Во-первых, – он отложил вилку и нож. – Ничего такого здесь нет. – Я хочу, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств, ты была обеспечена.
– Обеспечена? – присев напротив, она выгнула бровь, прихлебнув из горячей кружки. – Чем?
Твоим ребенком?
– Я для него ничего не пожалею, – он, с жаром, выплеснул чай из чашки.
– Успокойся, Натик, – она миролюбиво подняла ладонь. – Мне ничего не надо от тебя. Все, что нужно, я уже взяла.
– Интересно, что это? – он отъехал в кресле по паркетному полу, что всегда доставляло ему удовольствие своим звуком.
– Сперму, – она шумно прихлебнула чай из большой кружки. – У меня будет ребенок от тебя.
– Ребенок? – он медленно отставил в сторону недопитый чай. – Ты же говорила, что…
– Говорила, не говорила, какая разница, – она деловито складывала в сумочку разбросанные вчера сигареты, помаду, тушь. – Не думай ни о чем. Я тебя люблю.
Пуля, легонько дзынькнув о стекло окна, вошла точно в середину гладко выбритого затылка. Аронов упал лицом в пустую тарелку, вымазанную остатками соуса. Кровь, заполняя пространство между остатками стейка и салатом, разливалась мелкими ручейками. Весна.
АДЪЮТАНТ ЕЕ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВА
Дневник.
6 марта 1953. Смерть Сталина.
Сегодня объявили о вчерашней смерти Сталина. Всех построили и объявили. Начлаг, с дрожью в голосе, читал: «Граждане осужденные, – с ударением на «у». – Советский народ понес невосполнимую утрату». И т.д., и т.п. Актив лагеря, стоящий вдоль наспех сколоченной трибуны, с трудом сдерживал слезы. Хотя, многие плакали, не стесняясь. А я, как-то вдруг, почувствовал облегчение. Как тогда – на лесоповале, когда на меня свалился кедр. Хорошо еще, что не старый был. Тут, в тайге, такие исполины вымахали, что от меня бы и мокрого места не осталось. Облегчение-то было, когда его с меня сняли. Легко отделался – перелом двух ребер и правой руки. Повезло сразу в двух случаях: первое – остался жив, второе – провалялся в больничке три месяца. Как в раю. В том раю, где жил до лагеря. Москва 48-го года. Я – студент юридического факультета московского университета. Молодой, высокий брюнет с зелеными глазами. Девчонки в группе сразу положили на меня глаз. Таинственные перешептывания, любовные записочки, короткие свидания – так, ничего серьезного. Занятия в институте и тренировки в зале бокса отнимали куда больше времени, чем хотелось бы. До того момента, как… Впрочем, обо всем по порядку.
Серафима Ивановна Фельшер. Именно Фельшер, без «д». Или Сима, как я ласково ее называл. Подполковник. Командир в/ч 3155, расквартированной в ближайшем Подмосковье. Часть, как часть. Правда, больше похожая на госпредприятие, чем на боевую единицу, но, тем не менее, Сима и ее несколько замов всегда при себе носили оружие. Остальные же военнослужащие занимались хозяйственной обслугой боевых частей, стоящих вокруг. Почему сейчас вспоминаются такие подробности? Тем более что, в условиях темноты лагерного барака, эти записи, сделанные огрызком карандаша на обрывках оберточной бумаги, могут показаться разглашением военной тайны для вездесущих шнырей. Надоело бояться! Тем более, в такой день. Умер Сталин! Будет амнистия? Об этом уже шепчутся по всем углам. Опять отвлекаюсь.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?