![](/books_files/covers/thumbs_240/ognepad-lozhnaya-slepota-zero-bogi-nasekomyh-polkovnik-ehopraksiya-181124.jpg)
Автор книги: Питер Уоттс
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 18 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
– Четыре точка три. Четыре точка ноль. Три точка восемь…
– Роберт?
– Три точ… черт. Что… Ты что там делаешь, Китон? Где Банда?
– Я за нее. – Я еще раз спустил курок и поплыл к снежным равнинам. Мимо, хоть руку протяни, катился выпуклый корпус «Тезея». – Тебе подсобить?
– Тогда взялись, нет? – Он пролезал через расселину: опаленную, рваную дыру в ткани, опадавшей от прикосновений. Распорки, разбитые панели, мертвые манипуляторы ледниковыми торосами загромоздили снежную пещеру; их очертания плыли от помех. Тени в свете нашлемника растягивались и дергались как живые. – Я почти…
В свете фонаря мне почудилось еще какое-то движение. На самом краю экрана что-то развернулось.
Телеметрия сдохла…
Внезапно выяснилось, что Бейтс и Сарасти орут у меня над ухом. Я пытался затормозить. Мои дурацкие бесполезные ноги топтали вакуум, подчиняясь древней инстинктивной блокировке из тех времен, когда все чудовища были прикованы к земле. Но к тому моменту, как я вспомнил о необходимости нажать на спусковой крючок, передо мной уже вздымалась лаборатория. За ней, будто совсем рядом, виднелся «Роршах» – огромный и зловещий. По его перекрученным граням плоскими молниями вились тусклые зеленые просверки. Словно тягучие пузыри в грязевом вулкане, сотнями открывались и захлопывались пасти, и в каждой «Тезей» мог уместиться целиком. Я едва заметил судорожное движение прямо впереди: неслышный выброс темной материи из-под опавшего купола. К тому времени, когда я снова увидел Каннингема, биолог летел силуэтом на фоне адского трупного свечения, окутавшего «Роршах».
Мне показалось, что он машет рукой, но я ошибся: это шифровик охватил тело человека, как отчаявшаяся возлюбленная, и размахивал щупальцем, направляя пристегнутый к запястью Каннингема реактивный пистолет. «Пока-пока, Китон! – говорило мне щупальце. – И пошел ты на…»
Я наблюдал за ним, казалось, целую вечность, но больше ни одна часть тела пришельца не шевельнулась.
Голоса, крики, приказы вернуться внутрь. Я едва их различал – меня ошеломила арифметика, пока я пытался разрешить простейшую задачку на вычитание.
Два шифровика – Растрепа и Колобок, с обоими покончено: их тела на моих глазах разлетелись в куски.
– Китон, ты слышишь? Возвращайся! Отвечай!
– Я… не может быть, – услышал я собственный голос. – Их было только двое…
– Немедленно на борт! Отвечай!
– Я… Подтверждаю.
Пасти «Роршаха» разом захлопнулись, будто задержав дыхание. Объект начал тяжелый разворот – словно континент, меняющий курс. И стал отдаляться, сначала медленно, затем набирая скорость, и наконец, пустившись наутек. «Как странно, – подумал я. – Может, он боится больше нашего?»
И тут «Роршах» послал нам прощальный поцелуй: я видел, как он призрачным пламенем вырвался из глубин черного леса и, пронзив небеса, расплескался о крестец «Тезея», выставив Аманду Бейтс полной, безнадежной дурой. Обшивка нашего корабля потекла, распахнулась, как рот, и застыла в беззвучном замороженном вопле.
* * *
Невозможно одновременно стремиться к миру и готовиться к войне.
Альберт Эйнштейн
Понятия не имею, добрался ли шифровик до своей цели со столь тяжело давшейся добычей: очень уж большое расстояние ему предстояло одолеть, даже если орудия не расстреляли его по дороге. В пистолете Каннингема могло кончиться топливо. И, кто знает, долго ли эти существа способны жить в вакууме? Возможно, надежды на успех не было вовсе, и пришелец погиб в ту минуту, когда рискнул остаться. Я этого так и не узнал. Уменьшаясь, существо скрылось с глаз задолго до того, как «Роршах» нырнул под облака и, в свою очередь, исчез.
Разумеется, их с самого начала было трое. Растрепа, Колобок и полузабытые зажаренные останки пришельца, которого убил обнаглевший пехотинец, лежавшие в холодильнике неподалеку от еще живых собратьев, в пределах досягаемости манипуляторов Каннингема. Я пытался выдавить из памяти полузамеченные подробности: имели оба беглеца шаровидную форму или один был приплюснут? В полете бились оба, размахивая щупальцами, как паникует человек, не чувствуя под ногами опоры, или один безжизненно плыл по инерции, покуда наши орудия не уничтожили улики?
К тому моменту это не имело никакого значения, волновал другой факт – в конце концов, все сравнялись. Кровь пролита, война объявлена.
А «Тезей» парализован ниже пояса.
Парфянская стрела «Роршаха» пробила броню в основании хребта, едва миновав магнитную воронку и теленигилятор. Она могла уничтожить фабрикатор, если бы не растратила столько джоулей, прожигая панцирь, и, если не считать преходящих эффектов электромагнитного поля, все жизненно важные системы остались в рабочем состоянии. Все, что ей удалось сделать – настолько ослабить позвоночник корабля, что тот переломился бы пополам, вздумай мы дать достаточный импульс для схода с орбиты. Корабль может исправить урон, но не к сроку.
Если «Роршаху» так улыбнулась удача, то он был просто потрясающим везунчиком.
Теперь, изувечив жертву, «Роршах» исчез. Все, что ему было от нас нужно – на данный момент, – он получил: информацию, весь опыт и догадки, зашифрованные в спасенных ошметках его шпионов-мучеников. Если гамбит Растрепы (или Колобка) оправдался, у «Роршаха» появился даже собственный образец для опытов, в чем мы, учитывая обстоятельства, не могли его винить. Теперь он, незримый, таился в глубине. Наверное, отдыхал и заправлялся.
Но он вернется…
К последнему раунду «Тезей» сбросил вес. Мы остановили вертушку в символической попытке уменьшить набор уязвимых движущихся частей. Банда четырех – безвластная, бесполезная, насильно лишенная цели бытия – отступила в некий внутренний диалог, куда не было доступа иной плоти. Она парила в наблюдательном пузыре, плотно зажмурив веки, как свинцовые шторы вокруг. Я не смог определить, кто стоит у руля.
– Мишель? – предположил я.
– Сири… – Это была Сьюзен. – Лучше уйди.
Бейтс парила у дна вертушки. Вокруг, по переборкам и на столе, были разбросаны окна.
– Чем могу помочь? – спросил я.
Она ответила, не поднимая головы.
– Ничем.
Так что я наблюдал. В одном окне майор пересчитывала скиммеры – массу, инерцию, любую из десятка переменных, которые окажутся вполне себе постоянными, если какая-нибудь из тупоносых ракет нацелится нам в сердце. Они, наконец, нас заметили. Их хаотическая электронная кадриль меняла ритм, сотни тысяч колоссальных кувалд переплетали траектории в зловещем текучем узоре, который еще не устоялся достаточно, чтобы мы могли предсказать результат.
В другом окне бесконечно повторялся фокус с исчезновением «Роршаха»: радарный отсвет, тающий в глубине водоворота, гаснущий под тератоннами газообразных радиопомех. Объект оставался на своего рода орбите. Судя по последним зафиксированным отрезкам траектории, «Роршах» сейчас мог завершать облет планетного ядра, пронизывая стиснутые тяготением слои метана и угарного газа, которые раздавили бы «Тезей» в прах. Возможно, он не остановился на этом; уверен, «Роршах» мог бы невредимо миновать обширные регионы страшного давления, где текут водой железо и водород.
Мы не знали, но хорошо понимали: чудовище вернется меньше чем через два часа, если, конечно, не изменит траекторию и переживет глубину. А оно переживет! Тварь под кроватью нельзя убить, можно лишь занавесить простыней.
Ненадолго…
Мое внимание привлекло пестрое пятно свернутой вкладки. По моему приказу она разрослась в плывущий мыльный пузырь, неуместно прекрасный – блистающую радугу дутого лазурного стекла. Я не сразу узнал Большого Бена, раскрашенного ложными цветами никогда прежде не встречавшегося мне отображения, и тихонько хмыкнул.
Бейтс взглянула вверх.
– О! Красиво, да?
– Это какой диапазон?
– Длинные волны. Видимый красный, инфра и чуть ниже. Удобно искать тепловые следы.
– Видимый красный?
Ничего подобного я почти не видел; в основном, бросались в глаза фракталы холодной плазмы, окрашенные сотней оттенков сапфира и нефрита.
– Квадрохроматическая палитра, – пояснила Бейтс. – У кошек такое зрение. И у вампиров, – она равнодушно повела рукой в сторону радужного пузыря. – Нечто похожее видит Сарасти, когда выглядывает наружу. Если выглядывает…
– Мог бы и намекнуть, – пробормотал я.
Зрелище было великолепное – голографическое украшение. В таких глазах даже «Роршах» может показаться произведением искусства.
– Не думаю, что они воспринимают мир, как мы, – Бейтс открыла новое окно. Со стола поднялись банальные графики и контурные диаграммы. – Я слышала, вампирам даже на Небеса путь заказан: они там видят пиксели или что-то вроде того, виртуальная реальность на них не действует.
– Что, если он прав? – спросил я.
Я убеждал себя, что интересуюсь исключительно тактической оценкой ситуации и официальным мнением для протокола, но мой голос прозвучал неуверенно и испуганно.
Бейтс медлила. На миг я испугался, что и ей тоже осточертело мое общество. Однако она подняла голову и уставилась в забортную даль.
– Если он прав, – повторила она и задумалась над вопросом, который скрывался глубже: что нам тогда делать? – Наверное, мы могли бы лишить себя самосознания. Возможно, со временем это увеличило бы наши шансы.
Она взглянула на меня с тоскливой полуулыбкой.
– Но только это не совсем победа. Какая разница, мертв ты или просто не осознаешь, что жив?
И тут я увидел…
Много ли времени потребуется вражескому тактику, чтобы распознать характер Бейтс за действиями ее солдат на поле боя? Скоро ли высветится очевидная логика? В любом сражении майор естественным образом вызывала огонь на себя: отруби голову – и тело умрет. Но Аманда Бейтс не просто контролировала свою армию; она ее сдерживала, исполняла роль ошейника, и ее тело вряд ли пострадало бы от обезглавливаний: смерть майора лишь спустила бы робосолдат с поводка. Насколько смертоноснее станут ее пехотинцы, если каждому их действию на поле боя не придется вставать в очередь и получать разрешение от человеческого мозга?
Шпиндель все перепутал! Аманда Бейтс вовсе не была подачкой политикам и не утверждала непреходящую важность человеческого присмотра – ее позиция такую необходимость отрицала.
В гораздо большей мере, нежели я, она была пушечным мясом. И должен признать: после того как поколения генералов жили ради славы грибовидного облака, это был весьма эффективный метод лечения милитаристов от бессмысленной тяги к насилию. В армии Аманды Бейтс рваться в бой значило встать на передовой с мишенью на груди.
Неудивительно, что она прикипела к мирным альтернативам.
– Прости, – прошептал я.
Она пожала плечами.
– Еще ничего не кончено, это был первый раунд, – майор глубоко, протяжно вздохнула и снова повернулась к орбитальным диаграммам. – «Роршах» не стал бы поначалу так старательно нас отпугивать, если бы мы не могли ему навредить.
Я сглотнул.
– И?
– Значит, шанс еще есть, – она кивнула самой себе. – Шанс есть…
* * *
Демон расставил фигуры для последней игры: их осталось немного. Солдата он разместил в рубке, а устаревших лингвистов и дипломатов уложил обратно в ящик, с глаз долой. Жаргонавта вызвал в свои покои. И хотя я должен был столкнуться с вампиром в первый раз после нападения, приказ прозвучал без тени сомнения, что синтет подчинится. И я подчинился, явился согласно распоряжению. А потом увидел, что демон окружил себя лицами, и они все до последнего кричали.
Звука не было. Бестелесные голограммы молчаливыми рядами парили вдоль стен пузыря, искаженные разнообразными гримасами боли. Их пытали, эти лица; полдюжины реальных национальностей и вдвое больше гипотетических, цвет кожи – от угольного до мучнистого, лбы – высокие и скошенные, носы – орлиные или курносые, челюсти – выступающие или срезанные. Сарасти вызвал к жизни целое древо гоминид, потрясающее разнообразием и пугающее общностью выражения.
Море искаженных лиц кружилось неторопливыми орбитами вокруг вампира.
– Господи, что это?!
– Статистика. – Сарасти, кажется, не сводил глаз с освежеванного китайчонка. – Аллометрия роста «Роршаха» за двухнедельный период.
– Эти лица…
Он кивнул и обратил внимание на женщину без глаз.
– Диаметр черепа соотносится с общей массой. Длина нижней челюсти соответствует электромагнитной прозрачности на волне один ангстрем. Сто тринадцать краниометрических показателей представляют разные переменные. Комбинации основных компонентов отображены сложными соотношениями пропорции. – Он повернулся ко мне, чуть скосив не скрытые очками поблескивающие глаза. – Вы удивитесь, как много серого вещества отведено на анализ лицевых образов. Стыдно тратить его на что-то настолько… противное здравому смыслу, как графики остатков или факторные таблицы.
Я невольно стиснул челюсти:
– А выражения лиц? Что они означают?
– Программа подгоняет изображения под вкусы пользователя.
Галерея пыток со всех сторон молила о пощаде.
– Я прошит для охоты, – мягко напомнил он.
– Думаете, я этого не знаю? – отозвался я секунду спустя.
Он до жути по-человечески пожал плечами.
– Вы сами спросили.
– Зачем вы меня звали, Юкка? Хотите преподать еще один наглядный урок?
– Хочу обсудить наш следующий ход.
– Какой ход? Мы не можем даже удрать.
– Нет.
Он покачал головой, оскалил подточенные клыки, пытаясь придать лицу выражение, чем-то напоминающее раскаяние.
– Почему мы ждали так долго? – Моя вызывающая угрюмость внезапно испарилась. Голос звучал по-детски испуганный и умоляющий. – Почему мы просто не удрали, когда прибыли на место, а оно было слабее?
– Мы должны узнать больше. Для следующего раза.
– Следующего? Я думал, «Роршах» – семя одуванчика, полагал, его просто… сюда занесло.
– Случайно. Но каждый одуванчик – клон. Имя их семенам – легион, – снова улыбка, совершенно неубедительная. – Возможно, плацентарные не с первого раза покорили Австралию.
– Оно нас уничтожит. Ему не нужны даже шаровые молнии, оно может растоптать нас любым скиммером. Вмиг!
– Оно не хочет.
– Откуда вы знаете?
– Они тоже стремятся узнать как можно больше, поэтому мы нужны им целыми. Это увеличивает наши шансы.
– Не слишком: победить мы все равно не можем.
Это был сигнал. Сейчас Дядя Людоед должен был улыбнуться, подивившись наивности тупого жаргонавта, и поведать мне свои тайны. «Конечно, – сказал бы он, – мы вооружены до зубов. Ты, правда, думаешь, что мы одолели такой путь и встретились лицом к лицу с великим неведомым, не имея способов защиты? Наконец я могу открыть тебе, что броня и вооружение составляют более половины массы корабля…»
Это и был сигнал.
– Нет, – подтвердил он. – Победить мы не можем.
– Значит, нам остается сидеть сложа руки и ждать смерти в ближайшие… шестьдесят восемь минут.
Сарасти покачал головой.
– Нет.
– Но… – начал я и тут же оборвал фразу.
Мы же под завязку наполнили емкости с антивеществом! «Тезей» не имел на борту оружия, а сам был оружием. И ближайшие шестьдесят восемь минут мы действительно будем сидеть сложа руки, ожидая смерти. Но, погибнув, заберем «Роршах» с собой.
Сарасти ничего не сказал. Мне стало интересно: что он видит, когда смотрит на меня? Есть ли вообще внутри этого черепа личность по имени Юкка Сарасти, и не проистекают ли его озарения – всегда обгоняющие наши на десять шагов – не столько из недосягаемых аналитических способностей, сколько из затрепанной максимы «рыбак рыбака видит издалека»?
«Чью сторону, – подумал я, – принял бы зомби?»
– Вам, Китон, и без того есть о чем волноваться, – заметил вампир.
Он подвинулся ко мне. Клянусь, измученные лица провожали его взглядами! Мгновение Сарасти рассматривал меня; вокруг его глаз пролегли морщинки. Может, какой-то бессмысленный алгоритм обрабатывал входящие данные, соотносил краниометрические отношения и движения мимических мышц, сдавал результат подпрограмме вывода, осознавая себя не больше чем статистический график? Или в лице твари передо мной было не больше смысла, чем во всех других лицах, неслышно вопящих ей вслед?
– Сьюзен вас боится? – спросил упырь.
– Сью… с какой стати?
– В ее голове обитают четыре сознания. Она в четыре раза разумнее вас. Не представляете ли вы для нее угрозы?
– Нет, конечно.
– Тогда почему вы считаете угрозой меня?
Внезапно мне стало наплевать, и я рассмеялся в голос. Мне нечего было терять, кроме нескольких минут жизни.
– Почему? Может, потому, что ты – мой естественный враг, урод? Или потому, что я тебя знаю, и ты не можешь даже глянуть на любого из нас, не выпустив когти? Может, потому, что ты едва не оторвал мне руку нахрен и набросился на меня без всякой причины?
– Я могу представить, на что это будет похоже, – тихо проговорил он. – Пожалуйста, не заставляй меня повторять.
Я мгновенно заткнулся.
– Знаю, твое и мое племя никогда не жили мирно, – в его голосе сквозила ледяная усмешка, которой не было на губах. – Но я делаю лишь то, на что вы меня толкаете. Вы рационализируете, Китон, защищаетесь и отвергаете неудобные истины, а если не можете отвергнуть с ходу – низводите до пустяка. Вам вечно недостает доказательств! Вы слышите о Холокосте – и прогоняете эту мысль из головы. Вы видите свидетельства геноцида, но настаиваете, что все не так плохо. Температура растет, ледники тают, вымирают виды, а вы вините солнечные пятна и вулканы. Все вы такие, но ты – хуже всех! Ты и твоя «китайская комната». Ты превратил непонимание в науку, ты отвергаешь истину, даже не зная что это такое.
– Моя «комната» неплохо мне послужила, – я изумился, с какой легкостью отправил всю свою жизнь в прошедшее время.
– Да, если твоя цель – лишь переводить. Но тебе придется убеждать и верить.
В подтексте сказанного крылось такое, на что я не смел надеяться.
– Что ты хочешь сказать?
– Нельзя позволить правде просачиваться по капле, нельзя дать вам шансов укрепить дамбы и выставить рационализации. Преграды должны рухнуть, и вас должно захлестнуть. Снести! Невозможно отрицать геноцид, сидя по горло в океане расчлененных тел.
Все это время он играл со мной, подготавливал и выворачивал мою топологию наизнанку.
Я чувствовал – что-то происходит, но не понимал, что именно.
– Я бы все понял, – промямлил я, – если бы ты не заставил меня вмешаться.
– Мог бы прямо с меня считать.
– Вот почему ты… – я покачал головой. – Я думал, потому что мы – мясо.
– И поэтому тоже, – признал Сарасти и посмотрел мне прямо в лицо.
В первый раз я столкнулся с ним взглядом и испытал шок узнавания.
До сих пор гадаю, почему не заметил этого раньше. Все эти годы я хранил в памяти мысли и чувства другого, юного, человека; остатки мальчишки, которого родители вырезали у меня из-под черепа, чтобы освободить место для нового Сири. Он был настоящий, его мир был живым! Я мог проигрывать для себя воспоминания той, другой, личности, но в рамках собственной почти ничего не чувствовал.
Наверное, сомнамбулизм – не слишком плохое слово для этого.
– Хочешь, я расскажу тебе вампирскую сказку? – спросил Сарасти.
– У вампиров бывают сказки?
Он принял это за согласие.
– Лазеру поручают найти темноту. Он живет в комнате без дверей, без окон, без других источников света и думает, что выполнить задание легко. Но куда бы ни повернулся, лазер видит свет: каждая стена, каждый предмет обстановки оказываются ярко освещены. В конце концов он приходит к выводу, что темноты нет и свет есть повсюду.
– И что ты имеешь в виду?
– Аманда не готовит мятеж.
– Что? Ты знаешь о…
– Даже не думает. Спроси ее, если хочешь.
– Нет… я…
– Ты ценишь объективность.
Ответ был так очевиден, что я не счел нужным его озвучить. Вампир все равно кивнул.
– Синтету непозволительно иметь собственное мнение. Так что, если оно у тебя появилось, – значит, оно чужое. Команда тебя презирает. Аманда хочет отстранить меня от командования. Половина из нас – ты. Полагаю, это называется «проекция». Хотя, – он склонил голову к плечу, – в последнее время ты исправился. Пойдем!
– Куда?
– В ангар. Пора выполнить свое задание.
– Мое…
– Выжить и засвидетельствовать.
– Робот…
– Может передать данные – если ему не выжжет память, прежде чем он покинет систему. Робот никого не в силах убедить, пробиться сквозь рационализации и отрицание очевидного. Робот не может достучаться, а вампиры… – он запнулся, – не лучшие ораторы.
Этим словам полагалось вызвать мелочную эгоистичную радость.
– Все ложится на мои плечи, – сказал я. – Вот что ты хочешь сказать. Я – убогий стенографист, но все предстоит сделать мне.
– Да. Прости меня за это!
– Простить тебя?
Сарасти взмахнул рукой, и лица сгинули; осталось лишь два.
– Ибо не ведаю, что творю.
* * *
Новости расцвели в КонСенсусе за несколько секунд до того, как Бейтс их огласила: тринадцать скиммеров не показались из-за Большого Бена по графику. Шестнадцать. Двадцать восемь… Отсчет пошел.
Сарасти пощелкивал про себя, пока они с майором играли в салки. Тактический дисплей заполняли многоцветные сияющие нити, клубок обновленных прогнозов – сложных, как искусство, – оплетавших планету волокнистым коконом. «Тезей» маячил в отдалении нагой искрой.
Я ожидал, что эти линии наколют нас, точно иглы – бабочку. Странно, но ни одна из них этого не сделала. Однако модель охватывала только ближайшие двадцать пять часов, а надежной оставалась вдвое меньше. Даже Сарасти и Капитан не могли заглянуть в будущее дальше, пока в воздухе парило так много булав. У этой тучи была своя слабенькая, светлая изнанка: стада скоростных левиафанов не могли прихлопнуть нас без предупреждения. Очевидно, для этого им придется лечь на нужный курс.
Правда, после ухода «Роршаха» на глубину, мне казалось, что даже законы физики изменились.
К тому же некоторые траектории проходили в опасной близости от нас: минимум три скиммера на ближайшем обороте должны были пройти в сотне километров от нас.
Сарасти, раскрасневшись, потянулся за инъектором.
– Пора! Пока ты хандришь, мы переоборудуем «Харибду».
Он приставил иглу к горлу и сделал укол. Я продолжал пялиться в КонСенсус, пойманный в текучую паутину огней, как мошка у фонаря.
– Сири, немедленно!
Он вытолкнул меня из своей палатки. Я выплыл в коридор, ухватился за подвернувшуюся ступеньку – и замер.
Хребет кишел солдатиками, которые патрулировали тоннель, стояли на посту у фабов и шлюзов, огромными насекомыми цеплялись за ступени раздвигающихся позвоночных лестниц. Корабль медленно и неслышно растягивался.
«Такое возможно», – вспомнил я.
Гофры хребта сжимались и расслаблялись точно мышцы: ствол звездолета мог вытянуться на две сотни метров, чтобы удовлетворить запоздалую нужду в лабораторном или свободном пространстве.
Или выстроить казармы для пехоты. «Тезей» расширял поле боя.
– Идем. – Вампир повернулся в сторону кормы.
– Что-то происходит, – вмешалась Бейтс сверху.
Мимо прополз прилепленный к расширяющейся переборке аварийный наладонник. Сарасти подхватил его и набрал команду. На стене проявилось рабочее окно Бейтс: крошечный кусочек Большого Бена, экваториальный квадрант диаметром всего пару тысяч километров. Там закипали тучи и рождался бурлящий вихрь, кружащийся слишком быстро, чтобы казаться реальным. Поверх изображения накладывались круговерти заряженных частиц, скованных спиралью Паркера. Из глубины поднималась туша…
Сарасти защелкал горлом.
– Магнитно-резонансное изображение? – спросила Бейтс.
– Только оптический диапазон.
Сарасти подхватил меня за руку и без усилий поволок в сторону кормы. Окно бежало рядом с нами по переборке; на глазах у меня семь скиммеров вырвались из-под облаков – неровный круг раскаленных докрасна прямоточников, рвущихся в космос. Миг спустя КонСенсус просчитал их траектории и сияющие дуги вознеслись, обнося корабль, точно прутья клетки.
«Тезей» содрогнулся.
«В нас попали», – подумал я. Внезапно неторопливое расширение хребта перешло на форсаж; складчатые стенки дернулись, расправляясь, и потекли мимо моих протянутых пальцев, в то время как захлопнувшийся люк уплывал вперед… и вверх. И это не стены двигались, а мы падали под шальное, пронзительное блеяние сирены.
Что-то едва не вырвало мне сустав из плеча – Сарасти, пролетая, одной рукой уцепился за ступеньку лестницы, а другой поймал меня, иначе нас обоих размазало бы о торец фабрикатора. Мы повисли. Я весил, должно быть, килограммов двести; пол содрогался в десяти метрах под ногами. Корабль стонал вокруг. Хребет забил скрежет гнущегося металла. Пехотинцы Бейтс цеплялись за стены когтистыми лапами.
Я потянулся к лестнице. Та шарахнулась прочь: «Тезей» гнулся посередине. Мы с Сарасти разворачивались к центру хребта, как маятник на цепочке.
– Бейтс! – взревел вампир. – Джеймс!
Его судорожная хватка на моем запястье ослабла. Я снова потянулся к лестнице, раскачался и поймал ее.
– Сьюзен Джеймс забаррикадировалась в рубке и отключила автономное управление кораблем, – раздался незнакомый голос, невыразительный и мерный. – Она без согласования запустила двигатель. Мною начато контролируемое заглушение реактора. Предупреждаю: маршевый привод будет в нерабочем состоянии минимум двадцать семь минут.
«Это, – понял я, – корабль спокойно возвысил голос над воем сирен». Сам Капитан обратился к Экипажу! Необычно…
– Рубка! – рявкнул Сарасти. – Открыть канал!
Кто-то кричал. В этом крике были слова, но я не мог их разобрать.
Внезапно Сарасти отпустил меня и рухнул наискось вниз. Там его поджидала переборка, чтобы прихлопнуть, как муху. Через полсекунды ему переломает обе ноги, если не размажет сразу… Но внезапно мы снова оказались в невесомости, и у Юкки – синеющего, окостеневшего – изо рта пошла пена.
– Реактор отключен, – доложил Капитан.
Вампир ударился о стену и отлетел. «У него припадок», – понял я.
Я отпустил лестницу и оттолкнулся. Вокруг меня кружил «Тезей». Сарасти бился в воздухе, с его губ срывались щелчки, свист и сдавленный хрип. Глаза распахнулись так широко, что веки просто исчезли, а зрачки стянулись в зеркально алые точки. Кожа на лице подергивалась, будто пытаясь уползти прочь.
Впереди и сзади боевые роботы удерживали позиции, не обращая на нас внимания.
– Бейтс! – крикнул я, задрав голову. – Нам нужна помощь!
Всюду – углы и сварные швы на стенах. Резкие тени и выступы на броне каждого робота. Решетка врезок две-на-три, в черных рамочках, плывущая в главном окне КонСенсуса: два здоровенных сросшихся креста прямо напротив того места, где висел Сарасти.
Это невозможно! Он только что принял антиевклидики. Я видел! Если только… кто-то не подменил ему лекарство.
– Бейтс! – она поддерживала контакт с пехотой; при первом признаке беды роботы должны были ринуться к нам на помощь и уже нести командира в лазарет. Но они ждали, невозмутимые и неподвижные. Я уставился на ближайшего. – Бейтс, ты там? – и, на случай, если нет, – обратился напрямую к пехотинцу:
– Ты в автономном режиме? Голосовые команды принимаешь?
На нас со всех сторон смотрели роботы, Капитан лишь смеялся надо мной голосами сирен.
Надо в лазарет.
Я оттолкнулся. Сарасти осыпал шальными ударами мои плечи и затылок. Он соскользнул вперед и вбок, врезался прямо в плывущий дисплей КонСенсуса, отлетел к центру хребта. Я прыгнул за ним, но краем глаза что-то заметил, обернулся. Прямо в центре экрана, из-под бурлящей маски Бена, словно кит, вынырнул «Роршах». Не просто обработанное изображение: объект светился глубоким, злым багрянцем. Разгневанное чудовище устремилось в космос, огромное как горный хребет.
Сука-тварь-ненавижу!
«Тезей» пошатнулся. Свет замигал, погас и включился снова. Разворачивающаяся переборка отвесила мне подзатыльник.
– Резерв задействован, – спокойно сообщил Капитан.
– Капитан! Сарасти без сознания! – Я оттолкнулся от ближайшей лестницы, врезался в солдатика и полетел в сторону вампира. – Бейтс не… что мне делать?
– Автопилот отключен. Афферентные каналы по правому борту отключены.
«Он даже не со мной разговаривает, – понял я. – Может, это вообще не Капитан? Или у него это чисто рефлекторное: диалоговое дерево для оповещения экипажа». Возможно, «Тезей» уже лоботомирован, а это лишь голос рептильного мозга.
Снова темнота. И опять мигающие огни. Если Капитан отключился, нам крышка…
Я подтолкнул Сарасти. Сирена продолжала завывать. До вертушки оставалось двадцать метров; прямо за тем захлопнутым люком – медотсек. «Прежде, – вспомнил я, – люк был открыт». Значит, кто-то закрыл его в последние несколько минут. К счастью, двери на «Тезее» не запирались.
Если только Банда не забаррикадировала его чем-нибудь, прежде чем захватить мостик.
– Ребята, пристегивайтесь! Мы уматываем! Какого черта?
Открытый канал связи с рубкой, где кричала Сьюзен Джеймс. Или кто-то еще – я не мог узнать голос.
Десять метров до вертушки. «Тезей» снова дернулся и замедлил вращение, выровнялся.
– Запустите кто-нибудь гребаный реактор! У меня работают лишь маневровые!
– Сьюзен? Саша? – я подплыл к люку. – Кто там?
Протолкнулся мимо Сарасти и потянулся к рукоятке.
Нет ответа. По крайней мере из КонСенсуса. Я уловил приглушенный гул за спиной на миг позже, чем следовало; увидел зловещую тень на переборке. И обернулся вовремя, чтобы увидеть, как один из пехотинцев поднимает шипастую конечность – кривую и острую как ятаган – над головой Сарасти. Вовремя, чтобы увидеть, как игла вонзается вампиру в череп.
Я застыл. Металлический хоботок выдернулся, темный и блестящий. Боковые жвальца принялись пожевывать основание черепа. Обездвиженное тело Сарасти уже не билось, а лишь подрагивало – мешок мускулов и забитых помехами двигательных нервов.
Бейтс! Ее мятеж шел полным ходом. Нет, их мятеж – Бейтс и Банды. Я знал, воображал и предвидел. А он мне не поверил…
Освещение снова погасло, сирены смолкли. КонСенсус стянулся в мерцающую загогулину на переборке и погас; в последний миг я увидел кое-что на экране – и отказался это осмысливать. У меня перехватило дыхание, я чувствовал, как сквозь тьму надвигаются костлявые чудовища. Что-то вспыхивало прямо по курсу – короткое стаккато огней в бездне. Я различал сталкивающиеся углы и очертания, треск и гул коротких замыканий.
За рифленой створкой люка, ведущего в вертушку, послышался металлический лязг. Луч резкого химического света ударил меня, когда я обернулся, озарив механический строй за моей спиной; роботы разом отделились от опоры и воспарили. Их суставы лязгнули в унисон, будто войско чеканило шаг.
– Китон! – рявкнула Бейтс, вылетая из медотсека. – Живой?
У нее на лбу горел химфонарик, который превращал внутренности хребта в контрастную мозаику бледных поверхностей и резких ползучих теней. Свет озарил пехотинца, убившего Сарасти; робот отлетел в глубину хребта, внезапно и загадочно оцепенев. Свет омыл тело вампира: труп медленно кружился в воздухе, сферические алые бусины срывались с черепа, как капли воды из протекающего крана, и расходились изогнутым, расширяющимся следом, подсвеченные фонарем Бейтс; спиральный рукав кроваво-темных солнц.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?