Текст книги "Фанзолушка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/fanzolushka-151578.jpg)
Автор книги: Постон Эшли
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Муа-ха-ха.
– Итак, ты – Звездный Стрелок?
21:51
– Во мне течет кровь Федерации.
– А ты?
Неизвестный номер, 21:52
– Рожден при разрушении Бринкс. Обещаю и клянусь.
– Мм…
Словно я поверю его клятвенному обещанию, кем бы он ни был. Молния снова пронзает небо, на этот раз ближе. Я жду грома. Секунда – триста метров. Две – шестьсот. Три – девятьсот. И вот он раздается, медленный и мелодичный.
Папа всегда любил грозы. То, как они сотрясают дом, словно сердце бьется в груди.
Неизвестный номер, 21:59
– Можно задать тебе странный вопрос?
22:00
– Ну попробуй.
Неизвестный номер, 22:00
– Что ты думаешь о новом Карминдоре?
Ой-ой-ой. Я вспоминаю мой пост в блоге. Разгромный пост. Я бы соврала ему, если бы сказала не абсолютную правду.
22:00
– Ты о Дэриене Фримене?
Неизвестный номер, 22:00
– Да.
Я запрокидываю голову, чтобы посмотреть, как за окном бушует буря. Можно прислать ему ссылку на мой пост, но если он Звездный Стрелок, то наверняка знает, что я думаю. Точнее, что думает автор поста. Ни в одной вселенной Дэриен Фримен не станет Карминдором. Я решаю сменить тему.
22:01
– А ты что, фанат «Морской гавани»?
Неизвестный номер, 22:01
– Девочек Гилмор, пожалуйста. Кофе. С – сообразительность.
– Думаешь, он не потянет?
– В смысле Дэриен.
Не знаю, почему я говорю то, что говорю. Наверное, потому, что он спрашивает. Значит, ему нравится подбор актеров.
22:01
– Думаю, если он постарается, у него может получиться.
– Я имею в виду, это бы сделал Карминдор. Постарался бы. Даже если шансы нулевые.
– Но кто знает, захочет ли Дэриен Фримен постараться.
Неизвестный номер, 22:01
– То есть ты считаешь, он может хорошо сыграть? Ты – как фанат?
22:01
– Можно ответить после дождя?
Неизвестный номер, 22:01
– Зависит от того, долгий ли ливень.
Я выглядываю в окно, вода ручьями течет по ночному небу. Хочу ответить: «Нескончаемый». Однако вместо этого пишу:
22:02
– Пока он не изменит мое мнение, наверное.
– Например, не покажет, что готов постараться.
Дэриен
Марк все еще сидит там, где я его оставил, по-прежнему посасывая пиво. Когда я проскальзываю в дверь, он поднимает бровь.
– Возвращение блудного сына, – вместо приветствия. – Остыл?
– Вполне. – Я сажусь напротив него.
Его пальцы летают над древним «блэкберри», тишину нарушает лишь пощелкивание клавиатуры. Полупустой бутылкой я выстукиваю по бедру главную тему «Звездной россыпи».
Если Звездные Стрелки хотят доказательств, что я их Карминдор, один из них, несмотря на то что не смог ответить на вопрос про а’блену в программе «Доброе утро, Америка» (а это еще долго будет преследовать меня), мне надо стать фанатом. А им я сумею стать только одним способом.
Всегда будут люди вроде присоски, мужчины из столовой, автора блога «СтрелокПовстанцев». Сквозь их громкие крики ничего не слышно. Но будут также и люди вроде собеседника на другом конце телефона, шепчущие тихо, но уверенно. Люди, ради которых я подписывал контракт. Потому что знаю, каково это. «Звездная россыпь» была рядом со мной, когда не было ни дурацких родителей, ни дурацких друзей. Поэтому я взялся за эту работу. Потому что я фанат.
– Я поеду на конвент, – говорю я.
Марк отрывает взгляд от «блэкберри».
– Правда?
– Я только что это сказал.
Он встает.
– Замечательно! Рад это слышать.
Я поднимаю руку.
– При одном условии.
Он снова садится.
– Конечно. Ты уверен, что условие только одно, не два, не три? – Он смотрит на потолок, почти закатывая глаза. – Ну и что же это?
Вот оно. Целься. Пли.
– Я хочу помогать жюри на конкурсе косплееров. Не просто быть звездой экрана, позирующей перед фотокамерой. Я хочу быть частью фэндома.
– Частью чего? Фэндома? – На идеально гладком лбу папы проступают мельчайшие морщины – верный знак того, что его переполняют эмоции. – Это непопулярно, Дэриен.
– Пожалуйста, всего один раз. Чтобы показать, что я один из них.
– Но ведь это не так.
Я поджимаю губы.
– Я же все равно там буду. Мы могли бы сделать это популярным.
Марк ерзает в кресле, явно что-то подсчитывает в уме. Опустится ли Крис Пайн до того, чтобы судить конкурс костюмов? А Крис Эванс? А Крис Хемсворт?
– Это будет непросто, – говорит он наконец.
– Но если ты позволишь мне…
Он поднимает палец, останавливая меня.
– Думаю, это может сработать. А «ЭкселсиКон» наверняка будет рад согласиться на это. – Он делает еще глоток пива. – Да, полагаю, мы можем сделать из этого рекламу. Держать тебя на первом плане, у всех на виду. Ты гений.
Мне не нравится хитрое, расчетливое выражение, медленно проявляющееся на его лице. Что он придумает? Не уверен, что хочу это знать. Однако он не сказал «нет». В кои-то веки я победил.
– Спасибо.
Долю секунды мне очень хочется добавить «папа».
Элль
Не помню, когда я наконец уснула после последнего сообщения, но точно знаю, когда я проснулась.
– Даниэлль, – орет мачеха, сдирая с меня одеяло, – вставай!
Я бормочу что-то невнятное и морщусь, потому что она направляет фонарик мне в лицо.
Сильный дождь хлещет в окно, молния зигзагами пронзает небо. Я кошусь на часы, но в темноте их не видно. Наверное, шторм оборвал провода. Кэтрин почти не слышно сквозь завывания ветра, почти, но она никогда не позволит себя перекричать.
– Поднимайся!
Я едва успеваю заметить ее волосы, намотанные на толстые массажные валики, и нелепый шелковый халатик. Она за руку вытаскивает меня с кровати. Я протираю глаза и плетусь за ней, ее ногти по-прежнему врезаются мне в запястье. В конце коридора она наконец отпускает меня.
– Что случилось?
Она указывает наверх ярко-розовым когтем. Я сонно моргаю. На потолке проступает темное пятно. Сердце уходит в пятки. Течь. На чердаке.
– Кажется, я велела тебе его починить.
На другом конце коридора выглядывают из спальни близняшки. Отлично, нас еще и подслушивают.
– Ты хоть что-то можешь сделать нормально? – шипит мачеха, скрещивая руки на груди, там, где на халате несколько мокрых пятен. Наверное, и у нее в комнате тоже течет, иначе она не стала бы меня будить.
– Я чинила, – бормочу я. Не то чтобы это имело значение. Тем более что она все равно продает дом. – Наверное, ветер опять сбил черепицу.
– Наверное, ты ее не чинила. – Я переминаюсь с ноги на ногу, а она не отрывает от меня взгляда. – Ну и?
Я непонимающе смотрю на нее. Она снова указывает на потолок.
– Залезай наверх и чини!
Я моргаю.
– Сейчас?
– Пока не стало хуже! – орет она и дает мне фонарик. – Сначала твое поведение сегодня вечером, а теперь еще и это. Даниэлль, тебе повезло, что я так легко тебя прощаю.
Какая-то часть меня хочет заявить, что я не горю желанием лезть на чердак посреди ночи, в шторм, чтобы искать протечку. К тому же завтра утром на работу, в отличие от них.
– Итак, сейчас ты залезешь наверх и остановишь течь. А еще, я думаю, тебе стоит оплатить ремонт. Не могу же я продавать дом в таком состоянии.
Рот у меня открывается сам собой.
– Это абсурд! Это могло произойти с любым домом. Чертова гроза.
– Да ну? Разве гроза забыла вовремя починить крышу?
Я закрываю рот. Ну как можно спорить с сумасшедшей?
– Так я и думала, – подытоживает Кэтрин, отворачивается и уходит в комнату. – Идите спать, девочки. Даниэлль обо всем позаботится.
Близняшки переглядываются и закрывают дверь. Я со вздохом нахожу веревочку, опускаю лестницу, и надо мной распахивается черный зев чердака. Я свечу фонариком в темноту, чтобы отогнать привидения, и взбираюсь наверх.
Хотя я прожила в этом доме всю жизнь, чердак всегда ощущался как запретная территория. Весь мой дом детства теперь кажется чужим. Так чувствовал себя Принц Федерации после освобождения от Мглы. Знакомый, но чужой. Не таким я его помнила. В гостиной на столе больше не лежат настольные игры. Над каминной полкой не висят мечи и щиты. Женившись на Кэтрин, папа спрятал это. А после его смерти она все пожертвовала. Раздала. Стерла последний кусочек истории, принадлежавший мне. Точнее, попыталась. Дом стереть невозможно, истории живут в стенах.
Тем не менее Кэтрин, похоже, нашла обходной путь. Она продает дом.
На чердаке жарко, темно и влажно. И явно течет крыша. А еще здесь удивительное количество хлама. Впрочем, это как раз понятно. Кэтрин на самом деле жуткая барахольщица. Внизу идеальный дом, а сломанное старье спрятано здесь, подальше от чужих глаз.
Я освещаю фонариком пластиковые ящики, выстроившиеся до самого потолка. Дом снова сотрясается от раската грома. Я подпрыгиваю, сердце колотится в горле. Дождь льет с такой силой, что кажется, будто повсюду течет вода. Ну и как я найду протечку в такой ливень?
Я ползу по фанерному полу, тихонько отодвигая в сторону коробки с надписями «зимняя одежда», «детские игрушки», и ищу мокрые места. Чем дальше ползу, тем более влажным становится дерево.
Это очень странно. Ну посмотрите на меня: ползу по чердаку посреди ночи в поисках протечки. И даже если обнаружу течь, понятия не имею, как я ее заделаю. Разве что покричу, пока все само самой не образуется. У Кэтрин такой метод срабатывает.
Внезапно мое внимание привлекает темная коробка, задвинутая в угол. Отблеск железного замка. Я направляю на нее фонарик. Это сундук. Нет, не просто сундук. Я его помню. Это очень старое воспоминание, почти забытое.
Я подползаю к нему, зажимаю фонарик во рту и поддеваю замок пальцами. Руки трясутся. Замок открывается с неестественно громким звуком, слышным даже сквозь бьющий о крышу дождь. Еще один раскат грома сотрясает крышу, в то время как я поднимаю крышку. В свете фонарика я вижу красивый синий китель.
Еще до того, как касаюсь его, я вспоминаю эту ткань. Помню на ощупь, как она шелестела, когда папа ходил, как развевалась подобно мантии. Это папин костюм Принца Федерации. Я достаю китель, разворачиваю дюйм за дюймом, постепенно возвращаю его из небытия.
Медленно, словно опасаясь, что он превратится в пыль, надеваю его.
Китель мне, конечно, велик. Пуговицы нужно перешить, карманы – залатать. Я зарываюсь носом в воротник, вдыхаю. Он все еще пахнет папой. А еще крахмалом, которым он обрабатывал фалды.
А потом свет фонаря выхватывает сверкающую темно-фиолетовую ткань. Не может быть. Кэтрин же все это вышвырнула. По крайней мере, она так сказала. Раздала вместе с одеждой близняшек и собственным барахлом.
Я запускаю руки в сундук, пальцы касаются платья, сшитого, словно из полночного неба, из ткани цвета спелой сливы, мягкой и шелковистой. Поднимаю платье, складки дымчатого шелка скользят между пальцев. В темноте оно сияет, словно в его нитях застряла вселенная.
На глазах наворачиваются слезы. Это мамино платье, платье Принцессы Амары. Я никогда ее не знала. Я знала папу. А как бы я хотела ее увидеть.
Я прижимаю к себе платье, плотно зажмуривая глаза. Кажется, будто я здесь уже и не одна. Словно они рядом со мной.
Мне в голову приходит одна мысль. Кэтрин может продать дом, отобрать моих родителей, положить их в коробки, заставить меня работать по дому. Может осуждать меня за работу в кафе-фургоне. Но, кроме одежды в этом сундуке, я – единственное, что осталось в мире после моего папы. Может быть, я – никто, но мой отец был уникальным. И он любил меня больше всего на свете.
Какая дочь позволит этому исчезнуть?
Но что я могу, если у меня в этом мире нет ничего, кроме старых костюмов родителей?
Ответ поражает ударом молнии.
Я поеду на «ЭкселсиКон» и приму участие в конкурсе. И выиграю. И получу билеты отсюда. Прочь от Кэтрин и близняшек. Я создам новый мир, где смогу быть кем угодно, а не тем, кем меня считают.
Я буду дочерью моего отца.
Это непросто. Придется почистить эти вещи, перешить их по своим меркам, а еще найти способ уехать в Атланту на конвент.
Давным-давно папа учил меня: чтобы стать наследником Федерации, мало просто пары хороших костюмов. Для этого нужна смелость и настойчивость. Мне потребуются прекрасные качества, которые я до сих пор ощущаю в старой униформе папы. Во внеземном платье мамы.
С их помощью я заставлю гордиться мной.
Я воспламеню звезды.
Часть вторая
Целься
«Если не можешь выиграть битву, раздобудь пушки побольше».
Эпизод 14, «Лучше космос, чем безвременье»
Дэриен
Я встретил его, не упев даже позавтракать.
6 футов 8 дюймов, широкий, как лайнбекер команды «Нью-Йорк Джетс», пальцы как сосиски, которыми он может разломать меня пополам, даже нынешнюю раздувшуюся версию Дэриена 2.0, ради фильма набравшую 20 фунтов мускулов. Поперек его почти полностью бритой головы вьется племенная татуировка.
Марк оглядывает меня и его с гордой ухмылкой на лице. Словно получил главный приз на сельской ярмарке за ворованную свинью.
– И что ты думаешь, Дэриен? – он явно напрашивается на комплимент, которого не получит. Пусть считает меня грубым. Пусть говорит, что я выпендриваюсь. Мне все равно.
– Мне не нужен телохранитель, – отвечаю я, скрещивая руки на груди.
Я пытаюсь вытянуться во весь рост, но даже тогда он нависает надо мной на добрых шесть дюймов. Наполовину Скала, наполовину Терри Крюс. Три сотни фунтов мускулов. И когда я выпрямляюсь, он делает то же самое. Выпендрежник.
– Он здесь не для твоей выгоды, – с улыбкой отвечает Марк и тесно сжимает зубы. – Он здесь потому, что на этом настаивают наши страховщики.
– Я не виноват, что ты застраховал мои кубики. Они никогда об этом не просили. Если бы ты не заставил меня делать этот глупый номер на «Доброе утро, Америка».
– Я думаю о твоем будущем, Дэриен. Ты же не хочешь запутать все еще больше?
Он треплет меня по щеке, ровно там, где красуется «положивший конец карьере» шрам. После неудачного падения с лодки Марк бросился к пластическим хирургам, как квотербеки НФЛ в отчаянии прибегают к пасу Девы Марии. По-моему, швы не так заметны, но режиссеру пришлось переснять почти все сцены финала. Не стоит упоминать, что шрам хотя и не завершил мою карьеру, но лишил меня последнего и единственного друга.
Я отрываю глаза от Терри Крюса младшего и смотрю на папу.
– Не надо так на меня смотреть, Дэриен, – он вздыхает. – Я просто хочу для тебя самого лучшего. Хочу, чтобы ты работал в этом городе. Ты же это понимаешь, да?
– Да, хорошо. – Спорить бессмысленно. – И надолго это?
– Смотри…
– Надолго? И что обо всем этом думает Гейл?
– Гейл согласна, что это хорошая идея. На некоторое время. – Он достает вибрирующий телефон и смотрит на номер. – Я должен ответить. Познакомьтесь пока. Почти как приключение, правда?
Я не успеваю ответить, Марк уносится, прижав телефон к уху: «Алло, здравствуйте, это Марк. Харрисон! Как ты? Как твоя лодыжка?».
Я никак не дождусь, чтобы за ним захлопнулась дверь.
Мы с телохранителем обмениваемся выжидающими взглядами. Я примечаю его выглаженный черный костюм, аккуратный галстук и серебряные часы «Ролекс». Невольно задумаешься о том, сколько же получают телохранители. Я хмурюсь. Он никак не реагирует, я оставляю попытки наладить контакт, стягиваю вчерашнюю футболку и плетусь в угол, где поставил чемодан.
Мы приехали в Атланту вчера поздно ночью. Я вообще не спал, поскольку самолет летел сквозь жуткую грозу. Войдя в отель, я тут же лег спать прямо в одежде, однако до сих пор чувствую себя уставшим. На красном дисплее часов на прикроватном столике 8:31. Я спал всего четыре часа.
– Наверное, хорошо умеешь следить, – бормочу я скорее себе под нос, чем телохранителю, перерывая чемодан в поисках футболки, которая мне не тесна. – Как оперативник ЦРУ? А существует ли специальная школа для телохранителей? Ты похож на киллера из фильма «Хитмэн».
Он оправляет рукава.
– Ты знаешь правила бойцовского клуба?
Я с удивлением смотрю на него.
– Так ты говорящий!
Он поднимает бровь.
– Если понадоблюсь, я прямо за дверью. Через двадцать минут тебя ждут внизу. Советую поторопиться.
И здоровяк выходит из комнаты. Я натягиваю чистую футболку. И тут звонит телефон. Сообщение. Целых два сообщения.
Гейл, 8:36
– Его зовут Лонни. Будь вежлив.
Лонни? Ну, ладно, хотя это и не самое подходящее имя для трехсотфунтовой машины тотального уничтожения. Я нахожу пару чистых спортивных шортов и носки. Телефон снова звонит, я вспоминаю про второе сообщение.
Неизвестный номер, 8:44
– Извини, что беспокою, но, может быть, ты знаешь. Как называется, когда Юцинедес делает эту штуку с пушками корабля. Исправляет? Чинит?
– Чушь.
Точно. Незнакомец. Мои губы кривятся в усмешке, когда я печатаю ответ.
8:44
– Пишешь фанфик в такую рань?
Неизвестный номер, 8:44
– Нет.
– Слишком резко, да?
8:44
– Немного. Я намекну.
– Начинается на К.
Неизвестный номер, 8:44
– Черт, я так и знала, что на К. Дай подумать.
Я надеваю спортивные шорты и носки, засовываю телефон в карман, провожу руками по волосам и гляжусь в зеркало в ванной. Шрам на щеке сильно выделяется в резком свете, мертвенно-бледная линия на коричневой коже. Марк прав. У Карминдора не было шрама. Еще один довод, что директор картины, должно быть, сошел с ума, когда выбрал меня. Еще более сумасшедшей может быть только мысль, что я продолжу дело Дэвида Сингха.
Экран телефона светится от еще одного сообщения, Я пугаюсь. Ненавижу сообщения. Особенно от незнакомцев. Но почему-то, не знаю почему, в сообщениях от этого человека есть что-то успокаивающее. Полная анонимность. Мы не должны никем притворяться. У меня не спросили моего имени, я не спрашиваю его. Мне не нужно объяснять, почему у меня телохранитель, почему я на такой странной диете и почему упорно ношу любимые футболки, даже когда они протираются до дыр под мышками. Мы… Мы просто болтаем.
Неизвестный номер, 8:45
– Корректирует? Калькулирует?
– Ну же, Карминдор!
– Коллекционирует? Кейтеринг? Понятия не имею!
– Подожди.
– Боже, ну конечно, калибрует!
– Я ужасна.
8:46
– А еще называешь себя фанатом.
Неизвестный номер, 8:46
– Ужасным.
– Никогда себе этого не прощу.
– Спасибо, Ваше высочество.
– Десять минут, шеф. – Лонни засовывает голову в дверь.
– Ты что, еще и таймер?
– За что заплатят, то и делаю.
– Можно я заплачу, чтобы ты исчез?
Он хмуро смотрит на меня.
– Шутка. – Я засовываю телефон в карман и хватаю ключи. Я бы не сказал, что ухожу очень быстро, но обуваюсь довольно торопливо. Прежде чем выйти, отправляю последнее сообщение.
8:56
– Можно просто Кар.:)
Элль
Калибровка.
Я теперь вечно буду себе это припоминать.
«Юци калибрует пушки, Элль», – ворчу я про себя, царапая это в блокнот. И почему я думала про калькулятор?
Вторник. Полуденное солнце припекает, я наблюдаю за туристами, гуляющими по дамбе. Мой телефон-кирпичик отдыхает в тени, изо всех сил пытаясь воспроизвести на своем стареньком экране видео из «Ютуба» о том, как раскроить и сшить вытачки. Я смотрела это видео уже раз сорок. В нем используется много швейных терминов, которые я не понимаю, кроме того, девушка пользуется швейной машинкой, которой у меня нет и не будет. Все мои сбережения уйдут на материалы и, надеюсь, на автобусный билет и конвент. Хорошо, если останутся деньги на иголку с ниткой, не говоря уже о том, что мне нужно разобраться, как их использовать.
«Ну почему это не конкурс, скажем, фанфиков?» – ворчу я. Писать гораздо проще. Когда стану сценаристом, буду работать над диалогами, описывая персонажей по собственному усмотрению, а костюмами пусть займется кто-нибудь другой.
Но сейчас я одна за всех.
Я решила выступить в роли Карминдора, как это ни глупо. Возможно, мамино платье Амары сядет на мне лучше, но что-то мешает к нему прикасаться. Мне всегда требовалось разрешение, чтобы примерить его. Папа доставал платье с самой верхней полки шкафа и заставлял обещать, что я буду ступать легко, иначе вселенная, вшитая в стежки, поглотит меня. На самом же деле он просто опасался испортить костюм, в котором жила память о маме. Быть с ним очень аккуратной. Словно бы он соткан из золота. К тому же в косплее нужно наряжаться в того, кем ты хочешь быть, а я, сколько себя помню, всегда хотела быть Карминдором.
Проблема, конечно, в том, что я тону в папином кителе. Он был высоким. Наверное, я уже и забыла, насколько высоким. Время играет с памятью злую шутку. В моей памяти он остался широкоплечим героем, с мягкой кривоватой улыбкой и глубокими темными глазами, подобными Атлантическому океану. Мне достались мамины карие глаза. Он всегда напевал «Кареглазую девушку», когда танцевал с ней по гостиной. Ее голова ложилась ему на плечо, подходя идеально, как ключ к замку.
Интересно, он когда-нибудь вальсировал с Кэтрин по гостиной? У моей мачехи голубые глаза, но о голубоглазых женщинах, кажется, нет веселых песен. Папа и Кэтрин когда-нибудь были счастливы? Наверное, когда-то были. Я впервые встретила ее, когда однажды вечером она появилась у нас на пороге в крошечном белом платье, с бутылкой вина в маленьком красивом пакетике. Папа потом спросил меня, что я о ней думаю. Мне тогда было восемь. Мамы не было уже четыре года. Мне хотелось встряхнуть его и напомнить, что Принцесса Амара в конце умирает, и мама умерла. У истории не должно быть сиквелов. Сиквелы всегда плохие. Насквозь гнилые по шкале Гнилых Помидоров.
Но я этого не сделала.
– Она ничего, – ответила я.
Семь месяцев спустя они поженились. А потом случилось невозможное, и мы с Кэтрин остались наедине друг с другом. Запертые в мире, где его больше нет. По крайней мере, мне так казалось. В его кителе я ощущаю себя им. В швах, пуговицах, эполетах мне слышится, как он напевает «Кареглазую девушку».
Может быть, все умирает, а может быть, все, что умерло, рано или поздно вернется.
Дверь «Тыквы» распахивается, я прячу телефон под блокнот. Сейдж забирается внутрь, держа в руках две порции мороженого.
– Уф-ф, напомни мне в следующий раз, что нельзя обедать, если я собираюсь бежать на другой конец города за мороженым, – она, задыхаясь, предлагает мне подтаявшую креманку. Ложечка в ней уже болтается из стороны в сторону.
– С ирисом? Или пралине?
Я непонимающе смотрю на нее.
– Это мне?
Она закатывает глаза и ставит обе креманки на прилавок.
– Нет, конечно, другому коллеге, который здесь ошивается. Господи. Я буду с ирисом. – Она садится на бутыль с водой и начинает есть. – Там была жутчайшая очередь. Кто-нибудь приходил, пока меня не было?
Я качаю головой и беру пралине. Я очень люблю пралине. Но все это выглядит странно. И речь не только о том, что Сейдж со мной разговаривает.
– Ты купила мороженое, – без выражения повторяю я.
– Ну да, там жарко. – Сейдж помешивает свой суп из мороженого.
– Но в мороженом сливки.
Она моргает накрашенными фиолетовыми глазами.
– И что? А-а-а, – она широко ухмыляется, – ты думала, я веганка? Вот еще нет. Только наша начальница. Я всего этого не понимаю.
– Я тоже, потому что слишком люблю бекон.
– М-м-м, мороженое со вкусом бекона. В автокафе с веганской едой это сродни смертному греху, – смеется Сейдж. – Мы угодим прямиком в веганский ад. Хотя не думаю, что это так страшно. Собственно, мы и так уже в аду.
– Тебе не нравится здесь работать?
Она виновато оглядывается.
– Ну, если скажу, что не нравится, я буду плохой девочкой. Потому что не хочу унаследовать гордость и радость начальницы. – Она гладит прилавок как собачку, словно приговаривая: «Хороший песик, ничего личного».
– А чем бы ты хотела заниматься?
– Я стараюсь об этом не задумываться. – Она пожимает плечами.
– Ты же рисуешь? И сама шьешь себе одежду?
Она оглядывает юбку, сшитую из семи вертикальных полос ткани семи разных цветов, с тюлем внизу. Сейдж напоминает мне картинки из модных японских журналов, которые она читает. Будто спрыгнула с их страниц.
– Так заметно?
– Ничего плохого, – быстро поправляюсь я. – Ты всегда клево выглядишь!
Она фыркает. Я продолжаю.
– Ты хочешь стать дизайнером?
Она глотает полную ложку мороженого и хмыкает.
– Сейчас я хочу обвенчаться с этим мороженым и тайно сбежать на Таити.
Долю секунды я размышляю, не попросить ли ее объяснить мне швейное видео, но, прежде чем успеваю что-то сказать, раздается голос:
– О, смотрите-ка, наша сестренка в естественной среде обитания!
Хлоя и Калли с презрительной усмешкой заглядывают в окошко. За три недели, что я работаю в «Тыкве», близняшки не могли отыскать меня. И, конечно же, сегодня мы наконец встретились. Естественно, их окружает вся компания из загородного клуба. Их лучшая подруга Эрин, ее парень. Несколько ребят из футбольной команды, у чьих родителей есть собственные яхты. Чуть поодаль стоит Джеймс. Великолепно.
Сейдж ставит креманку с мороженым и встает.
– Что вы будете? – она зажимает ложку в уголке рта.
Хлоя игнорирует вопрос. Ее светлые волосы собраны в свободный хвост, на ней короткие розовые шорты и футболка колледжа Чарлстона, куда она хочет поступать в следующем году. Рядом с ней высокий, широкоплечий, короткостриженый парень, лайнбекер в футбольной команде, от него за километр пахнет отцовскими деньгами. Он кивает в сторону Сейдж.
– Ты наедине с ней работаешь?
Сейдж облокачивается о прилавок.
– Тебе-то что?
– Осторожнее с ней. Она сумасшедшая. – Он поглядывает на меня.
Джеймс в отдалении пожимает плечами и отворачивается. У меня от смущения горят кончики ушей.
Сейдж либо не слышит, либо притворяется, что не слышит.
– У нас есть тыквенные пончики, сэндвичи с тофу и тыквой, тако с тыквой и тыква фри, – сухо перечисляет она. – Чимичанги закончились. Хотя, думаю, мы можем сделать исключение, если вы очень попросите.
На этот раз лайнбекер внимательно смотрит на Сейдж, изучая ее от зеленых волос до кольца в губе.
– Цыпочка, мы же в одном классе учимся, да?
– Ты задерживаешь очередь.
Он оборачивается.
– Там же никого нет.
Она улыбается, сжав губы.
– Потому что ты отпугиваешь покупателей. Проваливайте. Прохлаждайтесь в другом месте.
Хлоя щурится, глядя на нее.
– Кем ты себя возомнила?
Моя коллега изображает испуг.
– Ой, извини, неужели я забыла представиться? – она выдерживает паузу, остальные ждут, когда же она назовет свое имя. Наконец она говорит: – Впрочем, я и не собиралась.
Позади Хлои Калли закусила губу, пытаясь скрыть улыбку.
– Ненормальная, – бормочет Хлоя, хватает Джеймса за руку и тащит прочь.
Он тоже слегка улыбается, поскольку никому еще не удавалось так выставить Хлою идиоткой, как Сейдж. Остаток группы послушным стадом следует за ними. Калли медлит, смотрит на Сейдж, вычисляя, что она за человек, но потом ее зовет сестра, и она убегает.
Сейдж закатывает глаза и поворачивается ко мне.
– Твои сестры – сущее наказание. Готова поспорить, ты ждешь не дождешься окончания школы.
– Да уж, – отвечаю я, но не без горечи, потому что понятия не имею, что случится после выпуска.
Хотя нет, знаю. Я выиграю конкурс и улечу отсюда прямо в Лос-Анджелес. И никогда не вернусь.
Она берет мороженое и поворачивается ко мне.
– Ладно. Так что ты там говорила?
– А-а-а. Так, ничего.
Я не могу заставить себя спросить ее о видео по шитью. Знаю, что Сейдж не похожа на других, это сразу видно, но она захочет узнать, почему я спрашиваю, а кому-то вроде нее просто не должно быть дела до «Звездной россыпи». Если мой план провалится, не хочу, чтобы кто-то такой крутой, как Сейдж, пошел ко дну вместе со мной. Она пожимает плечами:
– Ну, как хочешь.
К тому же я и сама справлюсь. Я все всегда делаю сама.
Дэриен
Я щурюсь в зеркало в гримерке, поправляю золотые крылатые звезды на отворотах.
– Гейл, это неправильный костюм.
Гейл сидит на жестком красном стуле, просматривает имейлы, планы поездок и письма от фанатов – все то, чем я отказываюсь заниматься, – и жует шнурок своей толстовки с надписью «Воспламеняй звезды». Она выглядит такой же уставшей, каким себя чувствую я.
Мы снимаем фильм в павильонах неподалеку от Атланты, штат Джорджия, под кодовым названием «Королевский корабль». Здесь мой дом на следующие двадцать три дня съемок. Режиссер настаивает на том, чтобы мы, где только возможно, использовали естественные спецэффекты. А значит, мне предстоит сниматься на мостике, выстроенном в студии звукозаписи, выполнять настоящие трюки и целовать Джессику Стоун. На этом мостике, в этой звуковой студии, одновременно выполняя трюки.
Это беспокоит больше всего. Поцелуй, не трюки. Ну ладно, трюки тоже.
– Что? – Гейл отрывается от смартфона и с прищуром смотрит на мою униформу Принца Федерации. – Что с ней не так?
– Цвет не тот. Этот синий – недостаточно синий.
– На примерке был тот же цвет.
– Нет, тогда он был более синим. Определенно.
– Вовсе нет. – Она отправляет имейл, откладывает телефон и наконец обращает все внимание на меня. – Все дело в освещении. Поверь мне.
– Но ты ведь соврала насчет Лонни. Кстати, он неплохой мужик. Общительный.
У нее краснеют кончики ушей, она ерзает на стуле.
– Марк строго-настрого приказал мне держать это в тайне.
– Потому что я был бы против.
– Какой сюрприз.
Я оценивающе смотрю на нее, она быстро переводит взгляд на телефон.
– Давай потом обсудим, хорошо? У тебя через десять минут грим. Тебе что-нибудь нужно? Вода? Или пройтись по сегодняшнему тексту, успокоить нервы?
Дверь в гримерную распахивается, и врывается солнечный свет, заставляя меня щуриться. Сначала я думаю, что это Донна, визажист, пришла покричать на меня за опоздание. Однако, когда мы последний раз виделись, у нее не было длинных темных волос, заплетенных в идеальную королевскую анорианскую косу. Как и ног от ушей. Как и женской униформы Федерации.
Гейл подскакивает в небывалом смятении.
– Ой! Привет!
– Не против, если я здесь спрячусь? – Безумно красивая девушка опускается на пустой стол Гейл и закидывает одну золотую ногу на другую. Я же, в свою очередь, пытаюсь не таращиться. Благослови этот загар, Бэтмен.
– Папарацци вышли на охоту, их там целая стая, – продолжает она и наклоняется к зеркалу, чтобы поправить помаду. – У меня все эти каверзные вопросы в печенках сидят. Мне надо спрятаться. Не возражаешь?
Гейл задумчиво смотрит на меня.
– Ну, вообще-то мы…
– Нет. – Я посылаю Гейл многозначительный взгляд. Она что, не знает, кто эта девушка?
Это Джессика Стоун. Та самая Джессика Стоун. Мы будем вместе сниматься. Это дитя с плакатов инди-фильмов, любимица интернета, сексуальная, милая и забавная, рано или поздно она наверняка получит «Оскара». Короче, это Джессика Стоун. Последний фильм с ней я смотрел в кинотеатре, кажется, раз пятнадцать, и не только потому, что он был основан на графическом романе.
«Не веди себя как фанат», – приказываю я себе.
Гейл удивленно смотрит на меня.
– Но, Дэриен, мы же…
Я дважды прокашливаюсь. Гейл переводит взгляд с Джессики на меня, широко распахивает глаза. До нее наконец доходит. У нее краснеют уши.
– А-а-а. Я… э-э-э… я буду поблизости, если понадоблюсь. – Она хватает рюкзачок и быстро ретируется.
Едва дверь за ней закрывается, Джессика оборачивается ко мне. Глаза у нее прекрасные, безумно красивые, бледно-голубые.
– Я не хотела врываться вот так.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?