Текст книги "В мгновенье ока (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/v-mgnovene-oka-sbornik-49387.jpg)
Автор книги: Рэй Брэдбери
Жанр: Зарубежная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Прыг-скок
Винию разбудил заячий бег по необъятной лунной долине, но на самом деле это было приглушенное и частое биение ее сердца. Она с минуту полежала, пока не восстановилось дыхание. Теперь бег слышался не столь явственно, а потом и вовсе растаял где-то далеко-далеко. Она села на кровати, посмотрела вниз со второго этажа, из окна своей спальни, и там, на длинном тротуаре, в слабом свете луны разглядела те самые «классики».
Накануне вечером кто-то из ребят начертил их мелом – длиннющие, без конца и края, квадрат за квадратом, линия за линией, цифра за цифрой. Граница терялась где-то вдали. Они тянулись неровными лоскутами, 3, 4, 5 и так до 10, потом 30, 50, 90 – да еще не раз сворачивали за угол. Не «классики», а целые «классы»! По таким можно прыгать целую вечность, хоть до горизонта.
Так вот, в то непостижимо раннее, непостижимо тихое утро взгляд ее побежал, поскакал, помедлил – и снова запрыгал по щербатым меловым ступенькам этой своенравной лестницы, а до слуха донесся собственный шепот:
– Шестнадцать.
Но дальше она уже не побежала.
Впереди – это точно – дожидался следующий квадрат, небрежно помеченный голубым номером 17, но ее разум, широко раскинув руки, балансировал и удерживал равновесие, прочно став одной занемевшей ногой между единицей и шестеркой – и ни туда ни сюда.
Задрожав, она снова опустилась на подушку.
Всю ночь в спальне было прохладно, будто в роднике, а она, как белый камешек, лежала на дне; ей нравилось это чувство – приятно было плыть сквозь темную, но прозрачную стихию из снов и яви. Она осязала, как из ноздрей толчками вырывается дыхание, и вдобавок, закрывая и открывая глаза, раз за разом ощущала широкие взмахи ресниц. Но потом из-за холмов выглянуло солнце, и с его появлением – она это явственно чувствовала – всю спальню затрясло как в лихорадке.
Утро, сказала она про себя. Наверно, день будет особенный. Как-никак, мой день рождения. В такой день может произойти все, что угодно. И надеюсь, произойдет.
Движение воздуха, словно дыхание лета, тронуло белые занавески.
– Виния!..
Ее звал чей-то голос. Впрочем, откуда было взяться голосу? И все же – Виния приподнялась на локте – он зазвучал опять:
– Виния!..
Она, выскользнув из постели, подбежала к высокому окну своей спальни.
Внизу, на свежей траве, стоял Джеймс Конвэй, ее ровесник, семнадцати лет от роду; он-то и звал ее в этот ранний час, а когда в окне появилось ее лицо, со значением улыбнулся и замахал рукой.
– Джим, ты что тут делаешь? – спросила она, а сама подумала: известно ли ему, какой сегодня день?
– Да я уж час как на ногах. Решил выбраться за город, – ответил он, – на весь день, вот и собрался пораньше. Не хочешь присоединиться?
– Ой, наверно, не получится… мои вернутся поздно, я дома одна, мне нужно…
Она увидела зеленый холмистый простор, дороги, уходящие в лето, в август, и реки, и предместья, и этот дом, и эту комнату, и это мгновение.
– Я не смогу… – слабо проговорила она.
– Не слышу! – улыбчиво запротестовал Джеймс, приложив ладонь козырьком.
– А почему ты позвал меня – других, что ли, не нашлось?
Ему пришлось чуток поразмыслить.
– Сам не знаю, – признался он. Подумал еще немного и послал ей приветливый и теплый взгляд. – Потому что потому. Вот и все.
– Сейчас выйду, – сказала она.
– Эй! – окликнул он.
Но в окне уже никого не было.
Они стояли посреди безупречной лужайки. Изумрудную гладь нарушили две цепочки шагов: одна, что полегче, торопливо пробежала тонкой строчкой, а другая, что потяжелее, прошагала неспешно, размашисто, навстречу первой. Городок молчал, как забытые часы. Все ставни еще были закрыты.
– Ничего себе, – сказала Виния. – В такую рань. С ума сойти как рано. Уж не помню, когда я просыпалась в такое время. Слышно, как люди спят.
Они прислушались к листве деревьев и белизне стен; в этот рассветный час, в этот час шепотов, мыши-полевки устраивались на ночлег, а цветы готовились разжимать яркие кулачки.
– В какую сторону пойдем?
– Как скажешь.
Виния зажмурилась, покрутилась на месте и ткнула пальцем наугад:
– Куда я сейчас показываю?
– На север.
Она открыла глаза.
– Стало быть, пойдем из города на север. Только оно не к добру.
– Почему это?
И они зашагали из города; между тем солнце уже поднималось над холмами, а лужайки пуще прежнего горели изумрудным огнем.
В воздухе пахло горячим шоссе с белой разметкой, и пылью, и небом, и виноградными водами проворной речки. Над головой округлился свежий лимон солнца. Впереди маячил лес, где жили тени, словно под каждое дерево слетелся миллион трепетных птиц, но на самом деле это подрагивали пятнышки от листьев, не пропускавших света. К полудню Виния и Джеймс Конвэй оставили позади обширные луга, что крахмально и туго пружинили под ногами. День нагрелся, как нагревается на солнцепеке чай со льдом в запотевшем стакане.
Они сорвали гроздь винограда с шершавой дикой лозы. Посмотришь на ягоду против солнца – в ней отчетливо проступают виноградные мысли, погруженные в густо-янтарную мякоть, горячие семена раздумий, накопившиеся у лозы за долгие послеполуденные часы одиночества и созерцания. У виноградин был привкус чистой родниковой воды и чего-то еще, принесенного утренней росой и вечерними дождями. Живая плоть апреля, согретая августом, приготовилась отдать свой нехитрый клад первому встречному. А урок отсюда таков: сиди на солнце, склонив голову, под сенью колючей лозы, хоть в мерцании света, хоть в прямых лучах, и вселенная придет к тебе сама. Дай срок – явится небо и подарит дождь, а земля поднимется и войдет в тебя, чтобы напитать изобилием и богатством.
– Съешь виноградину, – сказал Джеймс Конвэй. – Бери сразу две.
С набитыми ртами они жевали мякоть, истекающую соком.
Усевшись на берегу, они скинули обувь и не струсили, когда речная вода заточенным ледяным клинком отсекла им ступни по самую лодыжку.
«Ноги пропали!» – подумала Виния. Но, опустив глаза, увидела, что ноги никуда не делись, просто ушли без спросу на дно и сразу освоились в земноводном царстве.
На обед были ломти хлеба с яичницей, которые Джим прихватил из дому в бумажном пакете.
– Виния, – заговорил Джим, примеряясь к сэндвичу, прежде чем откусить первый кусок, – можно тебя поцеловать?
– Не знаю, – сказала она. – Я как-то об этом не думала.
– А ты подумай, – попросил он.
– Разве мы для того пошли гулять, чтоб ты ко мне приставал с поцелуями? – резко спросила она.
– Да я что? Денек такой классный! Зачем его портить. Но если ты надумаешь поцеловаться – скажи, ладно?
– Скажу, – пообещала она, принимаясь за второй сэндвич. – Если надумаю.
Дождь обрушился как нежданная весть. Он принес запахи газировки, лайма, апельсина и чистейшей, самой свежей речки на всем белом свете, которая бурлила талой водой, падавшей с высокого пересохшего неба.
Сначала в вышине возникло какое-то движение, словно шевельнулся тонкий покров. Тучи мягко обволакивали друг дружку. Слабый ветерок тронул волосы Винии и, вздыхая, утер влагу с ее верхней губы, а когда они с Джимом бросились наутек, дождевые капли добрались до них не сразу, но потом все же настигли и холодными колотушками погнали через замшелый бурелом, между неохватными деревьями в самую чащу, в пряную сердцевину урочища. Лес встрепенулся, влажно зашептал над головой, каждый лист зазвенел и расцветился под дождевыми струями.
– Сюда! – выкрикнул Джим.
И они юркнули в огромное дупло, которое приняло их обоих, чтобы спрятать от дождя в тепло и уют. Они стояли обнявшись, все еще дрожа от холода, и смеялись, потому что у каждого с носа и щек сбегали дождевые капли.
– Эй! – Он лизнул ее лоб. – Дай-ка попить водички!
– Джим!
Они ловили звуки дождя: падающая вода отмывала вселенную до атласной чистоты, шептались высокие травы, пробуждались сладковатые запахи мокрой древесины и слежавшихся прелых листьев столетней давности.
Потом до слуха донесся еще один звук. Где-то наверху, в теплом сумраке дупла, раздавался ровный гул: словно где-то вдалеке хозяйка печет сладкие пироги, заливает глазурью, украшает цукатами, посыпает сахарной пудрой – в общем, можно было подумать, что в натопленной, неярко освещенной кухне под шум летнего дождя хозяйка готовит обильные яства и умиротворенно мурлычет песенку, не размыкая губ.
– Пчелы, Джим, гляди, пчелы!
– Тихо!
Во влажной темной воронке дупла мельтешили желтые точки. Запоздалые промокшие пчелы спешили домой с облюбованных полей, лугов или пастбищ и, проносясь мимо Винии с Джимом, взмывали в темную пустоту, хранящую жар лета.
– Они не тронут. Главное – не шевелись.
Джим покрепче сжал объятия; Виния тоже. Она чувствовала на лице его дыхание, смешанное с запахом терпкого винограда. Чем настойчивее барабанил по стволу дождь, тем крепче они обнимали друг друга, заходясь от хохота, но в конце концов их смех растаял в жужжании пчел, вернувшихся с дальних лугов. И тогда Винии подумалось, что на них в любой момент может обрушиться лавина меда, которая накроет их с головой, запечатает внутри этого дерева, как в заветном куске янтаря, а потом, через тысячу лет, когда снаружи отгремят, отшумят, отцветут стихии веков, случайному путнику повезет найти эту застывшую картину.
Внутри было так тепло, так спокойно, вселенная перестала существовать, оставались только бессловесность дождя да еще лесная полутьма этого дня.
– Виния, – прошептал, немного повременив, Джим. – Теперь-то можно?
Его лицо сделалось очень большим, оно оказалось так близко, что заслонило все лица, которые встречались ей прежде.
– Теперь можно, – ответила она.
Он поцеловал ее.
Дождь буйствовал целую минуту, снаружи холодало, а внутри ютилось укромное древесное тепло.
Поцелуй оказался очень нежным. Он был добрым, приятно теплым, а на вкус – как абрикос и свежее яблоко, как вода, которую, проснувшись от жажды, глотаешь среди ночи, только для этого нужно пробраться в темную летнюю кухню, чтобы там, в тепле, напиться прямо из прохладного жестяного ковшика. Прежде она и вообразить не могла, что поцелуй бывает таким приятным, и безгранично ласковым, и бережным. Теперь Джим обнимал ее совсем не так, как минуту назад, когда защищал от зеленого лесного ненастья; теперь он прижимал ее к груди, как фарфоровые часы, с осторожностью и заботой. Его глаза были закрыты, а ресницы блестели темной влагой; она успела это заметить, когда сама на мгновение открыла глаза, чтобы тут же смежить веки.
Дождь присмирел.
В этот миг на них обрушилась новая тишина, подтолкнувшая к осознанию перемен за пределами их мира. Теперь там не было ничего, кроме присмиревших струй, запутавшихся в неводе лесных ветвей. Туча двинулась прочь, оставляя на синем небосклоне большие рваные заплаты.
Эти перемены повергли Винию с Джимом в некоторое смятение. Они ждали, что дождь вот-вот польет с новой силой и тогда им поневоле придется застрять в этом дупле еще на минуту, еще на час. Но тут выглянуло солнце, осветило все вокруг ярким светом и вернуло к обыденности.
Медленно выбравшись из дупла, они постояли, раскинув руки, будто старались сохранить равновесие, а потом стали искать дорогу из этого леса, где вода на глазах испарялась с каждой ветки, с каждого листа.
– Ладно, пора двигаться, – сказала Виния. – Нам туда.
Дорога вела в сторону послеполуденного лета.
В городок они вернулись уже на закате и, взявшись за руки, прошли сквозь последний свет теплого дня. На обратном пути они почти не разговаривали и теперь, раз за разом сворачивая с одной улицы на другую, разглядывали тротуар, тянувшийся под ногами.
– Виния, – проговорил он наконец, – тебе не кажется, что это начало?
– Скажешь тоже, Джим!
– А может, у нас любовь?
– Откуда я знаю?
Они спустились в овраг, перешли через мостки, поднялись на другой берег и оказались на ее улице.
– Как по-твоему, мы с тобой поженимся?
– Рано загадывать, – отозвалась она.
– Да, верно. – Он прикусил губу. – А гулять еще пойдем?
– Не знаю. Посмотрим. Там видно будет, Джим.
Судя по неосвещенным окнам, дома по-прежнему никого не было. Постояв на крыльце, они с серьезным видом пожали друг другу руки.
– Спасибо тебе, Джим, денек был чудный, – сказала она.
– Не за что, – ответил он.
Они постояли еще немного.
Потом он повернулся, сошел по ступенькам и пересек темную лужайку. На дальней кромке остановился и сказал из темноты:
– Спокойной ночи.
Он побежал и уже почти скрылся из виду, когда она в ответ тоже сказала: «Спокойной ночи».
В ночной час ее разбудил какой-то шелест.
Она приподнялась на локте, прислушиваясь. Родители уже вернулись, заперли окна-двери, но что-то здесь было не так. Нет, ей слышались ни на что не похожие звуки. Лежа у себя в спальне, вглядываясь в летнюю ночь, которая совсем недавно была летним днем, она вновь услышала все тот же шорох, и оказалось, это зов гулкого тепла, и мокрой коры, и старого дуплистого дерева, вокруг которого дождь, а внутри – уют и тайна, и вдобавок это жужжание пчел, которые, возвращаясь с далеких лугов, взмывают под своды лета, в неведомую тьму.
И этот шелест – до нее дошло, когда она подняла руку, чтобы найти его на ощупь в летней ночи, – слетал с ее сонных, полураскрытых в улыбке губ.
Ее словно подбросило и тихо-тихо поманило вниз по лестнице, за дверь, на крыльцо и через лужайку – на тротуар, где неровные «классы» меловой дорожкой уходили в будущее.
Босые ноги запрыгали по первым цифрам, оставляя влажные следы на каждой клетке, вплоть до 10 и 12, зашлепали дальше, остановились на 16, помедлили у 17, оступились и в нерешительности замерли. Потом она стиснула зубы, сжала кулаки, попятилась и…
Прыгнула в самую середину квадрата под номером 17.
Немного постояла с закрытыми глазами, чтобы испытать, каково оно там.
Потом взлетела по лестнице, нырнула в кровать и поднесла ко рту ладонь, проверяя, не ушло ли дыхание послеполуденного лета, слетает ли с губ сонный шелест – знакомый золотистый гул: да, оказалось, все в порядке.
В скором времени под эту колыбельную к ней пришел сон.
Финнеган
Сказать, что я никогда не забуду историю с Финнеганом, – значит непростительно принизить значение событий, которые окончились столь печально. Только теперь, на восьмом десятке, я нашел в себе силы описать этот случай в расчете на какого-нибудь добросовестного полицейского, который, полагаю, тут же помчится в лес с заступом и вилами, чтобы откопать мою истину или похоронить ложь.
Факты таковы.
В разное время трое ребятишек убежали гулять и не вернулись. Их тела были обнаружены в дебрях Чатэмского леса без признаков насильственной смерти, однако все они были полностью обескровлены, словно виноград, сморщившийся на лозе в жаркое, засушливое лето.
Эти иссохшие останки невинных жертв породили бесчисленные слухи о вампирах и прочей кровожадной нечисти. Такие вымыслы всегда идут по пятам за реальными событиями. Кто, как не кладбищенский оборотень, говорили люди, обескровил и загубил троих, да, верно, и обрек на смерть три десятка других.
Детей похоронили на самом лучшем, освященном месте. Вскоре после этого сэр Роберт Мерриуэзер, достойный лавров Шерлока Холмса, но из скромности молчавший о своем таланте, миновал сто двадцать дверей родового замка и отправился на поиски мерзкого душегуба. Позвав с собою, добавим, вашего покорного слугу, чтобы нести фляжку и зонт, а также предупреждать об опасностях, которые в темном, недобром лесу могли таиться под каждым кустом.
Сэр Роберт Мерриуэзер, усомнитесь вы?
Именно он. И самых невероятных дверей в его уединенном замке насчитывалось десять десятков да еще дюжина.
Неужто хозяину служили все двери без исключения? Нет, от силы каждая девятая. Откуда же они взялись в старинном жилище сэра Роберта? Да он их коллекционировал – выписывал из Рио, Парижа, Рима, Токио и Центральной Америки. Когда приходил очередной экспонат, его тут же заносили в нижние или верхние покои, причем крепили на петлях прямо к стене, чтобы створки хорошо просматривались с обеих сторон. Потом хозяин устраивал экскурсии, демонстрируя старинные порталы завзятым любителям антиквариата, которых приводили в восторг и затейливые излишества, и суровая простота, и рококо, и образчики раннего ампира, выброшенные на свалку племянниками Наполеона или изъятые у Германа Геринга, некогда погревшего руки в Лувре. Везли сюда в плоских деревянных ящиках и экспонаты совсем иного рода, протравленные песчаными бурями Оклахомы, оклеенные афишами ярмарок, похороненных ураганами 1936 года. Стоило только упомянуть, что бывают двери, которые вам совершенно не по вкусу, – они оказывались тут как тут. Стоило назвать самое отменное качество – в коллекции находилась дверь именно такой марки, надежно спрятанная от посторонних глаз, настоящая красавица за стенами забвения.
Сам я впервые пришел к владельцу для того, чтобы познакомиться с этой коллекцией, а не со смертью. По его воле, которая имела силу приказа, я получил возможность утолить свое любопытство, но, едва переступив порог, убедился, что сэра Роберта теперь занимает не столько собрание из десяти дюжин дверей, сколько одна-единственная темно-серая дверь. Тайный, доселе не найденный вход. Ведущий – куда? В могилу.
Хозяин наскоро провел экскурсию, открывая и закрывая створки дверей, спасенных от уничтожения в Пекине, томившихся под землей вблизи Этны или просто-напросто уворованных в Кентукки. Но изболевшимся сердцем он был далеко от этого показа, который в другое время мог бы доставить ему неподдельную радость.
Он завел речь о том, что весенние дожди напоили землю, дав жизнь растениям, и люди стали выбираться на природу, чтобы насладиться ясной погодой, но вместо этого нашли тело мальчугана, обескровленное через две ранки на шее, а пару недель спустя – тела двух девочек. Вызвали полицию; местные жители, бледные и ошеломленные, потянулись в пабы; матери запирали детей дома, а отцы пугали их рассказами об ужасах Чатэмского леса.
– Согласны ли вы, – произнес в заключение сэр Роберт, – устроить вместе со мною не совсем обычный и совсем не веселый пикник?
– Согласен, – ответил я.
Пасмурным воскресным утром мы закутались в непромокаемые накидки и, загрузив саквояж сэндвичами и красным вином, отправились в лес.
Пока мы спускались по склону в сырую, мрачную чашу, у нас было достаточно времени, чтобы вспомнить, как описывали газеты обескровленные детские тела, как полицейские десятки раз наугад прочесывали лес и как с тех пор в округе, только стемнеет, с барабанным стуком запирались все двери.
– Дело к дождю. Черт возьми. Так и есть! – Сэр Роберт воздел бледное лицо к небу, и над тонкими губами задрожали седые усы. В свои преклонные годы он был уже немощен и слаб. – Наш пикник пойдет насмарку!
– Пикник? – переспросил я. – Убийца явится сюда перекусить вместе с нами?
– Молю Бога, чтобы так и вышло, – сказал сэр Роберт. – Да-да, молю Бога, чтобы так и вышло.
Мы шагали то сквозь туман, то сквозь неяркие лучи солнца, то через заросли, то через поляны и наконец оказались на безмолвной прогалине, где любой звук тонул в мокром частоколе деревьев, в подушках зеленого мха, в кочках лесного дерна. Голые ветви еще не почуяли весну. Равнодушный солнечный диск, напоминавший об арктических широтах, был холодным и почти безжизненным.
– То самое место, – возвестил наконец сэр Роберт.
– Где нашли детей? – уточнил я.
– Без единой кровинки.
Оглядевшись, я представил себе детские тела, ужас тех, кто их нашел, и растерянность полицейских, которые прибыли по вызову, пошептались, обыскали поляну и уехали ни с чем.
– Убийцу так и не нашли?
– Он слишком изощрен. Скажите, вы достаточно наблюдательны? – спросил сэр Роберт.
– А что надо примечать?
– В этом-то весь вопрос. Полицейские на нем споткнулись. Они вбили себе в голову, что у этой кровавой бойни – человеческий след, и пустились в розыск убийцы о двух руках, о двух ногах, в одежде и с ножом. Они хотят найти убийцу в людском обличье, упуская из виду вполне очевидное, хотя и поразительное явление. Вот это!
Он легонько постучал перед собой тростью.
Произошло что-то неуловимое. Я уставился на землю и шепнул:
– Еще раз.
И снова произошло то же самое.
– Паук, – вскричал я. – Шмыг – и нету! Проворен, однако!
– Финнеган, – пробормотал сэр Роберт.
– Что?
– Была такая присказка: «Финнеган был не зван, прошмыгнул, как таракан». Глядите.
Перочинным ножом сэр Роберт срезал кусок дерна и отряхнул его от комков земли, чтобы показать мне какое-то гнездо. Паук в ужасе заметался и упал на землю.
Сэр Роберт передал гнездо мне.
– Ни дать ни взять серый бархат. Потрогайте. Этот пострел – образцовый строитель. Крошечное укрытие замаскировано и позволяет находиться в постоянной готовности. Здесь муха не пролетит. Выскочил, схватил, шмыг в дыру – и захлопнул дверцу!
– Я и не подозревал, что вы так любите живность.
– Терпеть не могу. Но этот сорванец – особая статья: у нас с ним много общего. Двери. Петли. Все прочие паукообразные мне неинтересны. Но, увлекшись коллекцией дверей, я стал изучать повадки этого необыкновенного умельца. – Сэр Роберт покачал маленькую заслонку, подвешенную на петлях из нитей паутины. – Какое мастерство! В нем-то и кроются истоки тех трагедий.
– Вы имеете в виду убийства детей?
Сэр Роберт кивнул:
– На ваш взгляд, у этого леса есть какая-нибудь особенность?
– Уж очень здесь тихо.
– Тихо? – Губы сэра Роберта тронула слабая усмешка. – Да здесь царит просто невообразимое безмолвие! Ни одного привычного звука: ни птиц, ни жуков, ни кузнечиков, ни лягушек. Нигде ни шелеста, ни малейшего движения. Полицейские не приняли это в расчет. Что им до таких пустяков? Но полное отсутствие лесных голосов на этой прогалине и подсказало мне невероятную теорию относительно тех убийств.
Он повертел в руках удивительную конструкцию.
– Вообразите следующую картину: паук внушительных размеров строит себе внушительных размеров укрытие, чтобы приманить заигравшегося ребенка глухим шорохом, выскочить, схватить и утащить под землю, мягко хлопнув дверцей. Ну что скажете? – Сэр Роберт обвел взглядом деревья. – Несусветная чушь? А может, что-то в этом есть? Эволюция, селекция, развитие, мутация, и вот – бррр!
Он опять постучал по земле тростью. Открылась крошечная дверца, которая тут же захлопнулась.
– Финнеган, – сказал сэр Роберт.
Небо потемнело.
– Сейчас хлынет! – Бросив хмурый взгляд на тучи, он выставил под дождь свои старческие ладони. – Дьявольщина! Паукообразные не выносят сырости. Таков и наш кровожадный Великан-Финнеган.
– Финнеган! – скептически повторил я.
– Не сомневаюсь, он существует.
– Паук величиной с ребенка?
– Вдвое больше.
Холодный ветер принялся сеять морось.
– Боже праведный, неужели мы уйдем ни с чем? Быстрее – может, еще успеем. Взгляните сюда.
Сэр Роберт концом трости разворошил прелые листья, обнажив пару бурых шаров неправильной формы.
– Это еще что? – Я нагнулся. – Старинные пушечные ядра?
– Не угадали. – Он разбил их тростью. – Земля, и ничего больше.
Я потрогал темные обломки.
– Наш Финнеган занимается землеройными работами, чтобы устроить себе логово. Своими огромными, как грабли, лапами он вгрызается в почву, скатывает ее в шар и, зажав челюстями, выбрасывает из норы.
Сэр Роберт протянул мне на дрожащей ладони штук шесть округлых комков.
– Это простые катышки из маленького паучьего гнезда. Словно игрушечные. – Тут он постучал тростью по бурым шарам, что лежали у нас под ногами. – А как вы объясните появление вот этих!
Я рассмеялся:
– Не иначе как сами ребятишки скатали из мокрой земли!
– Глупости! – Сэр Роберт, придя в раздражение, обшаривал яростным взглядом деревья и землю. – Клянусь, это темное чудовище притаилось где-то рядом, под бархатной створкой. Возможно, прямо у нас под ногами. И нечего таращить глаза. Его дверь пригнана без изъяна. Заправский строитель этот Финнеган. Гений маскировки!
Сэр Роберт долго не мог успокоиться, расписывая бурые земляные шары и пресловутого паука на тонких дергающихся ногах, с хищной пастью, а деревья между тем дрожали от завываний ветра.
Вдруг он махнул тростью и вскричал:
– Берегитесь!
Я даже не успел обернуться. У меня замерло сердце, кровь застыла в жилах.
Что-то вцепилось мне в спину.
Перед этим послышался треск, будто кто-то откупорил гигантскую бутылку или стукнул заслонкой. Ползучий гад заскользил у меня вдоль позвоночника.
– Стойте! – приказал сэр Роберт. – Вот так!
Он сделал выпад тростью. Я рухнул ничком.
Оторвав от меня инородное тело, он поднял его над головой.
Оказалось, это ветер с треском отломил засохший сук и запустил им мне в спину.
Дрожа с головы до ног, я едва сумел подняться.
– Бредни, – повторил я раз десять. – Чушь. Дикие бредни!
– К черту бредни, да здравствует бренди! – воскликнул сэр Роберт. – Глоток бренди?
Небо сделалось совсем черным. На нас обрушился ливень.
Одна дверь, за ней другая, потом еще и еще – и вот наконец мы на пороге кабинета в родовом замке сэра Роберта. Теплая, уютная комната с камином, где на углях играет огонь. Мы с аппетитом съели сэндвичи, дожидаясь прекращения дождя. По расчетам сэра Роберта, небо должно было проясниться часам к восьми, и у нас еще оставалась возможность при свете луны возвратиться, хоть и с вящей неохотой, в Чатэмский лес. У меня из головы не шел засохший сук с цепкой паучьей хваткой; пришлось для храбрости глотнуть и вина, и бренди.
– В лесу стоит полная тишина, – сказал сэр Роберт, завершая трапезу. – Разве обыкновенный злоумышленник смог бы добиться такого безмолвия?
– Отчего же нет? Какой-нибудь маньяк, расставив ловушки с отравленной приманкой, разбросав повсюду порошок от насекомых, вполне может уничтожить всех птиц, зайцев и жуков, – возразил я.
– С чего бы ему этим заниматься?
– Чтобы породить слухи об огромном пауке. Чтобы совершить идеальное преступление.
– Никто, кроме нас с вами, не придает значения этой тишине, даже полиция. Разве убийца стал бы себя утруждать без особой надобности?
– А при чем тут убийца? Можно ведь и так поставить вопрос.
– Не уверен, что это будет правильно. – Сэр Роберт запил сэндвичи добрым вином. – Эта прожорливая тварь опустошила весь лес. Когда другой добычи не осталось, она принялась за детей. Полная тишина, цепочка убийств, обилие пауков-строителей, большие земляные катыши – все сходится.
Старческая ладонь поползла по столешнице – ни дать ни взять чистый, ухоженный паук. Потом сэр Роберт сложил высохшие руки чашей и поднял их перед собой.
– На дне паучьей норы образуется форменная свалка из объедков живности, употребленной в пишу. Попытайтесь вообразить, как выглядит такая свалка в логове нашего Великана-Финнегана!
Я попытался. У меня перед глазами возник притаившийся за темной дверью Восьминогий Великан, а потом – бегущий в лесном полумраке ребенок с веселой песенкой на устах. Неуловимое засасывающее движение воздуха, прерванная песенка – и вот уже прогалина пуста, эхо разносит стук упавшей заслонки, а под слоем черной земли беззвучно суетится паук: связывает онемевшего ребенка, орудуя дирижерскими палочками своих тонких ног.
Что же хранит свалка в норе этого невообразимого паука? Какие объедки жутких пиршеств? Меня передернуло.
– Дождь вот-вот прекратится, – удовлетворенно заметил сэр Роберт. – Назад, в лес. Мне потребовалась не одна неделя, чтобы начертить карту этого проклятого места. Все тела были обнаружены на одной и той же полуоткрытой прогалине. Туда-то и повадился душегуб, если это, конечно, человек. Или же там обитает, прямо в склепе, коварный шелкопряд, землекоп, дверных дел мастер.
– Нельзя ли без подробностей? – запротестовал я.
– Слушайте дальше. – Сэр Роберт как ни в чем не бывало допил бургундское. – Выброшенные тела несчастных детей были найдены с интервалом в тринадцать дней. Отсюда следует, что этот мерзкий восьминогий хищник кормится раз в две недели. Сегодня как раз четырнадцатые сутки со дня последнего убийства, когда в лесу нашли сухую кожу да кости. К ночи наш тайный знакомец непременно проголодается. Итак! Не пройдет и часа, как вы будете представлены Финнегану, великому и ужасному!
– По этому поводу, – сказал я, – необходимо выпить.
– Я ухожу. – Сэр Роберт миновал дверь эпохи Людовика XIV. – Чтобы отыскать последнюю, роковую и самую зловещую дверь из всех, какие мне попадались. Следуйте за мной.
Да будь я трижды проклят! Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.
Солнце зашло, дождь перестал, тучи расступились и обнажили холодную, растревоженную луну. Мы шли вперед, наше молчание растворялось в молчании обессиленных троп и прогалин, и тут сэр Роберт протянул мне изящный серебряный пистолет.
– Впрочем, едва ли он вам поможет. Убить гигантского паука не так-то просто. Неизвестно, куда метить. Если промахнетесь, времени для второго выстрела не останется. Эти проклятые твари – что большие, что малые – двигаются молниеносно.
– Благодарю. – Я принял у него оружие. – Мне нужно выпить.
– Разумеется. – Сэр Роберт достал серебряную фляжку с бренди. – Пейте на здоровье.
Я сделал глоток.
– А вы?
– У меня есть другая, заветная, фляжка. – Сэр Роберт продемонстрировал свой запас – Для особых случаев.
– Зачем же себе отказывать?
– Я решил застать изверга врасплох и должен действовать на трезвую голову. Но за четыре секунды до его нападения хлебну из этой фляжки славного «Наполеона» и преподнесу кое-кому неприятный сюрприз.
– Сюрприз?
– Не будем опережать события. Увидите все своими глазами. И этот подлый душегуб – тоже. А теперь, любезнейший, мы с вами расстанемся. Мне – сюда, а вам – вот туда. Если нет других соображений.
– Какие могут быть соображения, когда у меня поджилки трясутся? Что это у вас?
– Держите. На случай, если я не вернусь. – Он вручил мне запечатанный конверт. – Прочтете вслух в присутствии полицейских. Это поможет отыскать и меня, и Финнегана. Кому потеря, кому находка.
– Умоляю, избавьте меня от подробностей. И без того я как дурак таскаюсь за вами по лесу, а Финнеган – если, конечно, он существует – устроился в тепле прямо у нас под ногами да еще злорадствует: «Вот болваны, принесла их нелегкая в такой холод. Чтоб они околели!»
– Как знать. Все, ступайте. Если мы пойдем вдвоем, он носа не высунет. А так выглянет из какой-нибудь незаметной трещины, обведет поляну выпученным глазом, потом нырнет восвояси, и – вжжжик — один из нас провалится во тьму.
– Только, чур, не я. Чур, не я.
Нас разделяло футов шестьдесят; в тусклом лунном свете мы уже начали терять друг друга из виду.
– Вы где? – окликнул меня сэр Роберт из темных зарослей, словно из другого мира.
– К несчастью, здесь, – прокричал я в ответ.
– Вперед! – потребовал он. – Держитесь в пределах видимости. Подойдите поближе. Мы почти у цели. Я это чувствую, я почти…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?