Читать книгу "Игры со льдом"

– Что, опять шайбу поцеловал? – улыбнулся ему Гузя со скамейки. – Ай-яй-яй! Макс, сколько раз тебе говорили, не целуй что попало, чтобы не попало.

Макс только ухмыльнулся в ответ и сел на скамейку. Он еще сильнее приложился щекой к холодному стеклу. Ледяной кристалл покрылся румянцем и взял на себя часть боли.

После тренировки хоккеистов на льду появлялись фигуристки, словно награда за это самопожертвование. Парни смотрели на них как завороженные. Но Максу они были до лампочки, у него была своя Вика. Она же Виктория, победа. Все свои голы он посвящал ей.

Каждый фрагмент игры, каждый щелчок, каждое метание шайбы. Это были его стихи ей. Все, что влетало в сетку чужих ворот, становилось достоянием музы.

Даже люди делились в его жизни на щелчки, которые были просты, как семечки: сколько ни щелкай – сплошная шелуха, и метания, они метались из стороны в сторону в поисках лучшей жизни, а лучшей не было, разве что в хоккее, но здесь было больно: ломали ноги, рвали сухожилия, теряли зубы.

На льду Макс умел все, единственное, что он не научился делать, так это проигрывать. Все молекулы его тела были подчинены одному – победе. В каждой клетке томился преступник, который готов был преступить линию ради победы. Мертвой хваткой краги держали клюшку, та норовила убежать вперед вместе с шайбой. Клюшка держалась за него, коньки врезались в лед, падающий со лба пот капля за каплей топил лед, и тот постепенно сдавался.

Только характер не из легких, и общаться с Максом – будто двигаться по тонкому льду, который может треснуть в любой момент, и ты легко провалишься в ледяную воду цинизма. Потом тебя вытащит на чувстве юмора.

Максим обычно приходил на тренировки чуть раньше. Ему нравилось вдруг оказаться один на один с Антарктидой. Ловить ее магию, неприступность и тишину. Он стоял посреди холодной ледяной пустыни и метал шайбы в пустые ворота, словно это были взгляды, каждый из которых должен был произвести впечатление. А ворота эти были воротами в будущее, и надо было сделать что-то невероятное, порвать сетку, чтобы это самое будущее случилось.

Чуть позже на лед Антарктиды выкатывались остальные пингвины, сонно, неуклюже, медленно. Тренер, скрестив руки на груди, окидывал взглядами всех, будто считал своих питомцев.

Он был суров, седой, будто из стали, не менялся, как памятник, которому вечно было около шестидесяти, чуть больше или чуть меньше, в зависимости от бессонницы. Немногословен, но однажды выдал такое, что Максим до сих пор слышит:

«Вы, наверное, слышали о глобальном потеплении, тают ледники, хоккей тоже мельчает, все меньше талантов. Так что у вас есть большие шансы стать звездами, но для этого нужно пахать, вам придется сожрать много льда, что я хочу этим сказать, что вас будут постоянно бить об лед, силовыми приемами, подножками, толчками и ударами клюшки. В этом случае помните, что средство от всех проблем у вас под ногами, ко всем своим болячкам прикладывайте лед. Лед ваш доктор, помощник и брат. Только те, кто сможет все это вытерпеть и получить от этого удовольствие, получат главный приз. Так что дерзайте, ребята, крепче держите клюшку, забивайте, режьте лед коньками, поднимайтесь, когда упали, при этом уважайте соперника, и только так ваша любовь к хоккею будет взаимной».

После такой речи трудно было не любить хоккей. Конечно, я все немного идеализирую. Не все утра были добрые. Вставать в такую рань, чтобы перед школой сходить на тренировку, было непросто. Еще сложнее было запихнуть свое тело в пуховик и выдернуть из тепла в такой дубак, чтобы бросить в темную заснеженную глушь.

– Заткнись! – крикнул он звенящему будильнику. – Чего так орать. Не надо так нервничать, я сам нервничаю, когда ты так трезвонишь, лучше отвези меня на стадион. Лучше бы я рыбок завел, чем тебя. Дома уже никого, все ушли на работу. Я долго сижу на краю ванны, держа руки под струей теплой воды, будто заряжаюсь на целый день, потом иду на кухню. Там на столе стоит кружка с чаем, бутерброд, сделанный заботливой маминой рукой, лежит сверху.

Рука не мамина, а тренера. Макс лежит на льду, над ним кружит команда, они, как миссионеры, один за другим подкатывают к нему и что-то говорят, словно их слова способны ему помочь. Это работает только в фильмах, когда к раненому главному герою приходит муза и шепчет что-то такое, что все раны на его теле заживают, глаза его открываются, он наполняется жизнью и начинает ровно дышать. Нет, не хотелось бы штампов. Пусть все будет как в жизни. Никаких муз, тем более Вика далеко на трибуне и еще не умеет летать. Лучшая муза для травмы – это доктор, которого только что разбудили, потому что он вторые сутки на смене, и который спал в машине и не может пока понять, что случилось. Он нервно шевелит своими острыми усиками, но уже идет с любимым чемоданчиком прямо на лед. Здесь скользко, и он явно к этому не готов. Нога уходит от него вперед, будто хочет бросить его и сбежать. Айболит нервно машет в воздухе руками, которые громко кричат ноге на сурдо: «Вернись, негодница, я все прощу!» Но нога не слышит, ей уже хочется большего – летать, она подлетает в воздух, за ней все тело, немного невесомости, и гравитация возвращает доктора, бьет как рыбу об лед. Его чемодан раскалывается на две половины, там, кроме всего прочего, банка пива, она позорно выкатывается на лед, строя из себя шайбу. Все вокруг улыбаются, потом ржут, кажется, даже Макс, но это не точно. Доктор оставляет на льду короткое: «Мля! Твою мать». Затем встает и снова падает, он на коленях собирает имущество и подползает к Максу, будто санитар, который должен вытащить с поля боя раненого бойца.

Я лежал на льду и видел, как ко мне подползает какой-то сурок, приближает свою морду и нюхает, будто гаишник на дороге, который пытается взять меня на свое обоняние.

– Живой? – принюхиваются его усы. – Ясно, – открывает он чемодан. Он начал светить мне в глаза фонариком. Мне стало ясно как никогда, видимо, ему тоже. Потом он убрал свет, и я закрыл глаза на это, снова погрузив себя в бессознательное, снова в детство, там было понятно и спокойно, как в танке.

Режиссер: Да, детство – это хорошо, оно хорошо зайдет и всегда в цене. У героя должно быть детство, люди должны понимать, из чего он вырос, из чего собран их герой, он такой же, как и они – зрители, из того же двора, из той же средней школы, да он сидел за соседней партой и был фанатом хоккея.

Ему необходимо верить в гол и быть победителем. Макс ставит перед собой задачу выиграть эту игру, уйти от столкновения, забить решающий гол и не упустить свой шанс остаться в хоккее.

В очередной раз Максу удается завершить игру и забить решающий гол. Очнулся он в совершенно другой реальности, в которой его окружают успех и слава. Но в этой реальности он теряет свою Викторию. Нужна какая-то драма, иначе здесь нет совсем арки героя. Здесь он безумный человек с самого начала и до конца, и все, только этого чертовски мало, чтобы нарисовать красивое кино.

Сцена 3

– Ты куда делся с последнего урока?

– Я спасал сурка.

– Какого сурка?

– Из живого уголка, – вспомнил я после долго молчания и продал это Грише, когда мы шли из школы, подбрасывая в воздух сменку, которая цеплялась за ветки деревьев и всякий раз норовила застрять в этом хворосте.

– Ты про себя? Я так и подумал, что ты басню не выучил.

– Нет, я серьезно.

– И что ты с ним сделал?

– Вытащил из клетки и отнес его в лес.

– Гонишь?

– Зуб даю.

– Ну, считай, что ты его прикончил. Он же домашний и в лесу не выживет.

– По крайней мере умрет свободным, – вздохнул я.

– Для некоторых свобода – это смерть.

– Он так жалобно на меня смотрел.

– Как?

– Вот так, – посмотрел я на Гришу.

– Я бы тоже хотел кого-нибудь спасти, но кого-то даже прикончить, – рассмеялся Кусок.

– За пару переживаешь?

– Да надоело уже от отца получать, – ухмыльнулся Кусок. У Гриши фамилия была Кусков, отсюда и прозвище. Он не обижался, если только после слова «кусок» не появлялось еще другое вонючее слово. А оно появлялось, и довольно часто. Гриша ничего не мог с этим поделать.

– Может, мне тебя тоже спасти?

– Ага, отпустить в лес. Спасибо, только я лучше по шее получу, чем в лес.

– Конечно, ты же домашний. У тебя есть мама с папой. А эти живут сиротами.

– Ой, я прямо сейчас расплачусь. Мамонтенок ищет маму.

– Мне кажется, в живом уголке они все медленно умирают.

– Да, в неволе они живут в разы меньше, но хотя бы не надо думать о еде, а в лесу он сам становится едой, – продолжил Кусок. – Но ты все равно молодец, – поймал в очередной раз свой мешок со сменкой Гриша.

– Мне тоже так вначале казалось. Только сурок убежал в лес на таких скоростях, даже не сказал мне спасибо.

– Сделал сурку день! Но вообще-то мог бы начать с рыбок, – рассмеялся Гриша. – Каждая золотая рыбка – по три желания, мог бы разбогатеть.

– К рыбам я как-то равнодушен, а у этого день сурка, я это прямо видел, когда он сидел в клетке и мучился.

– Здесь у всех день сурка.

– Это точно.

– Так ты его из живого уголка спер?

– Да.

– Блин, ты еще и уголок наш опустил. Там теперь кроме полудохлой крысы и кормить будет некого.

– Ты про Марию Васильевну?

Кусок расхохотался:

– Это было жестко.

– Тебе смешно, а я на тренировку опаздываю. Так что покедова, – махнул я сменкой Грише и побежал к дому. Дом был серым даже в солнечную погоду. И как бы он ни пытался изменить цвет, даже летом ему это не удавалось. Какая-то несмолкающая тоска была во всем этом камне. Возможно, серость была в голове, здесь всем не хватало красок. Город – крепость, городок крепостных. Скрипка была аккомпанементом моим впечатлениям. Мне нравилось, как звучит скрипка, но только не в моих руках. У восьмиклассниц звук был насыщенным и благородным, моя же восьмушка скрипела маленькой ржавой пилой. Возможно, руки у них были мягче, но, скорее всего, все это выдавало во мне перфекциониста. Хотелось добыть идеальный звук. Но звук не может быть идеальным, потому что всегда все испортит идеальный слух. Я продолжал пилить изо дня в день, пытаясь довести звук до совершенного.

Меня раздражало, что скрипку надо было настраивать каждый день, натирать смычок канифолью, надевать подушечку на резинке и играть стоя. Но больше всего меня бесила большая папка для нот на веревочке с выдавленным на ней узором. Я бросил ее на пол, едва зашел домой. Ноты высунули из нее свои любопытные носы. «То ли дело пианино, – продолжал рассуждать я, скинув шапку и пальто. – Открыл крышку, сел на стул и играешь любыми аккордами, а не одиночными жалкими нотами», – снял я ботинки и повесил на батарею мокрые от попавшего в обувь снега носки. С удивлением я обнаружил, как этот натюрморт с черными носками стал дико похож на клавиатуру фоно. «Зыко», – улыбнулся я про себя, поднял папку и прислонил ее к стене. Каждый раз, идя в музыкальную школу, я прятал ее за батарею на лестничной площадке, а ноты запихивал в скрипичный футляр, считая страшным позором выходить с папкой во двор на посмешище пацанов, играющих в биту или в ножички. Хотя играл я на скрипке ужасно, другие мои ровесники и ровесницы играли еще хуже. Мой педагог Зиновий Ильич жаловался моему отцу, как тяжело работать с бездарями, что разогнал бы всех, оставил бы меня одного.

Отцу это было, конечно, приятно. Это была его затея: сделать из меня музыканта. Мне тоже было приятно, но в четвертом классе я уже понимал, что из моей скрипульки никогда не выжмешь красивый звук, потому что инструмент не Страдивари, он был ужасен, и пока никто не собирался мне покупать другой. Общее фоно выводило из скрипучей скрипичной безнадежности, я с трепетом играл Баха и Шопена. Чего стоил один Весенний вальс. Таял в душе лед, над головой расходились облака. В общем, Шопен меня выручал. Я обожал сольфеджио, музыкальную литературу и теорию музыки. Хотя остальных моих одноклассников от сольфы тошнило. Не любил унисон и хор. В детской опере мне отвели коротенькую партию ежика. На большее я не тянул, потому что голос у меня постоянно был охрипшим и колючим. Как-то, когда я в очередной раз тащил свой футляр со скрипкой из музыкалки, в нашем шестиугольном дворе меня встретил мой знакомый – девятиклассник Герман.

– Здоров, скрипаль, как дела? Все скрипишь?

– А куда деваться.

– Бросай ты это дело. Чем раньше, тем лучше. Понимаешь, чувак: со скрипки толку никакого, а научишься на кларнете, потом перейдешь на саксофон, пойдешь в джаз-ансамбль и будешь капусту грести.

– Брошу обязательно. Я пока завис между музыкалкой и хоккеем, понимаешь?

– Понимаю, сам на плавание ходил как прокаженный, но от себя не уплывешь. Бросил бассейн, сразу жить стало легче.

Слова эти запали мне в душу, я решил попробовать кларнет. Как только отец пришел домой со службы, я к нему:

– Мне нужен кларнет.

– То клюшку, то кларнет. Ты уж определись. Если хочешь знать, то на кларнете каждый дурак может, а ты на скрипке попробуй, – наступил он на горло моей новой песне. Однако на следующий день принес мне старый, но рабочий кларнет вместе с самоучителем и нотами, одолжив его у дирижера полкового оркестра за пару бутылок водки.

Кларнет у меня звучал не намного лучше скрипки, так что скрипку я бросать не стал. Как говорил отец: скрипка та же женщина. Бросишь, никто не знает, каково ей потом будет подниматься. Я тоже тогда еще не знал, но каким-то шестым чувством ощущал это. Я также не знал тогда, что на мою первую профессиональную работу меня возьмут как саксофониста.

Летом меня отправили в пионерский лагерь, который тоже назывался «Нефтехимик». Я играл за сборную лагеря по футболу центральным нападающим. Там у меня тоже получалось неплохо, но я все мечтал о хоккее, я мечтал, когда вырасту, играть в ЦСКА и быть крутым, как Крутов или Ларионов. Хоккей всегда жил в моем сердце, он гонял там шайбу, помогая преодолевать не только поражения, но и победы, и особенно ничьи – времена творческого штиля. Так называл кризис среднего возраста мой отец. Человек суровый и на первый взгляд даже бесконечно уверенный в себе, но ткни пальцем, и посыпется штукатурка, сомнения, именно они диктовали его желание сделать из меня настоящего мужика. Он даже барабан себе завел, сначала я думал, чтобы болеть за меня на хоккее, а потом понял, что он им отгонял свои сомнения. «Не плачь, ты же мужик», «Ну что ты как девочка», «Возьми себя в руки, мужик ты или не мужик». На этих трех китах и строилось мое воспитание. Я часто чувствовал себя одиноким мальчиком с клюшкой, на оторванной от реальности льдине, которую уносило океаном чувств все дальше от дома и от семьи. Несмотря на это, мне нравился лед в любых его проявлениях, будь то толща льдины на реке, в которой замерзла вечность, будь то робкие наледи первых заморозков. Я обожал хрустеть первым утренним льдом по дороге в школу, правда, иногда мне доставались крошки, когда кто-нибудь из пацанов вставал раньше меня и скользил тем же маршрутом, собирая все плюшки.

С тех пор я начал задумываться, что надо что-то бросать: то ли шайбу, то ли музыкалку. Но как? Если я брошу музыку, отец от меня отречется. Он и так пьет много, а тут еще повод появится. Странное ощущение, когда после скрипки ты берешь в руки клюшку. Перебираешь аккорды. Хоккей становится музыкой, ты обходил соперников одного за другим на одной ноте и слышал эту высокую ноту звенящего под коньком льда. И тут и там – игра! А гитара была игрой настольной, чем-то обыденным, потому что каждый из моих одноклассников так или иначе пытался взять эту девушку, правда, не всем она давала… не у всех хватало терпения, необходимо было долго ухаживать, чтобы ее покорить и сыграть на двоих одну любовную песню. Звук гитары мне казался божественным, и я дрожал от возбуждения и любопытства всякий раз, когда прикасался к струнам. Услышав его впервые, я влюбился в него навсегда. Первая гитара – как первая женщина, которую я полюбил платонически, для пацана это все равно что влюбиться в учительницу или в пионервожатую. Так и жил между хоккеем, трубой и гитарой. А тут еще появилась и Вика.

Все же хоккей я бы поставил на первое место. Играя в хоккей, я чувствовал себя более счастливым, нежели играя на кларнете, которая, как мне казалось, должна была вывести через воду и огонь к медным трубам. Возможно, так оно и случилось бы, если бы не одно событие, перевернувшее мое представление о счастье, определившее мою дальнейшую звезду.

* * *

Я открыл глаза и бросил взгляд на лед. Взгляд так и покатился, словно шайба по льду. Впереди белели горы, они были во льду, и взгляд начал лавировать между ними. Ровный лед вдруг стал кривым и горбатым, а по нему ко мне потянулись люди. Все они что-то говорили, но я никак не мог разобрать, что именно.

Сцена 4

Неожиданно снег начал таять, и вот уже горы подернулись охрой, будто следы солнечных лучей застыли на зеленых холмах, желая еще немного поваляться на мягком коврике выцветшей травы. На сопки можно было смотреть бесконечно, если бы не «Голос Америки» с ее НХЛ, если бы не мой дружок Гришка, который жил в соседнем подъезде. Когда не было музыкалки и тренировок, я с гитарой шел к нему. В отличие от меня, отличника, он был заядлым курильщиком и беспросветным двоечником. Сегодня он опять схлопотал пару, и у меня снова появилась прекрасная возможность сбежать из дома после обеда под предлогом помочь Грише. «Help I need somebody» – промелькнула у меня в голове знакомая строчка недавно подобранной песни. Вообще Гриша служил отличным предлогом отдохнуть от домашней рутины, будь то помощь по математике, физике или что там мне в голову взбредет. Его мама Зинаида Михайловна была фельдшером, и у них в квартире были лекарства на все случаи. Кроме того, дома стояла десятилитровая бутыль чистого спирта, который мы по выходным с Гришей употребляли понемногу вовнутрь, доливая после распития в огромную бутыль воды из-под крана. Спирт был горький, но послевкусие приятным. Сладкий дурман очищал голову от проблем, те отваливались одна за другой по дороге к мечте. Освобождая дорогу мысли, простор для ее танца, походка которой была уже неровной, и ей просто необходимо отрываться от земли и лететь. Мечте необходим простор. Это был своеобразный пробел в тексте моей примерной жизни. Музыкальная пауза. Поскольку стихи и музыка – вот что меня занимало больше всего на этой ступени жизни.

У Гриши был отцовский пленочный магнитофон «Айдас», мы любили смотреть, как крутятся на нем бобины, и слушать старую скрипучую музыку на пленке, словно в ней была заключена какая-то тайна. Гришкин отец, когда был трезв, был очень разговорчив и красноречив, обычно он рассказывал нам байки о своей молодости, о своем детстве в Спутнике в Мурманской области:

– Так как мы жили на границе, западные радиостанции не глушили, как в центральной части страны. Из нашего радио самые ушлые из советских эстрадных звезд уже тогда брали напрокат популярные западные мелодии. Вместе с музыкой к нам приходило понимание «загнивающего» капитализма. Хотелось так жить, так петь, так играть. С шестого класса мы слушали в хорошем качестве все западные радиостанции, которые крутили рок-музыку. «Голос Америки», радио Швеции, хит-парад радио Норвегии, которая находилась всего в восьми километрах. Мы знали четко расписание передач и записывали на магнитофон все подряд. На отдельную пленку собирали любимые песни, на другие кассеты записывали новые передачи, стирая предыдущие, так как пленка была в дефиците.

Несмотря на то что жили мы у черта на куличках нашей необъятной Родины, в Спутнике, мы были на передовой. Хотя название города Спутник в этом плане полностью себя оправдывало, потому что до Москвы и Питера все зарубежные новинки доходили с опозданием на год-два. Ощущение восторга причастия к чему-то новому, невероятному приятно будоражило сознание. Но в каждом запретном плоде была своя косточка. Осознание того, что мы никогда не проникнем в мир, где все есть и все можно, из мира, где ничего нет и ничего нельзя, не давало надежды, но зато рисовало безумно красочные мечты.

Слушать Гришкиного отца было интересно, но случалось это редко. Чаще всего я приходил, когда Гришка был дома один. Мы включали магнитофон с записями Гришкиного отца и смотрели на бобины, которые медленно крутились против часовой, поворачивая вспять время развитого социализма. От этого вращения веяло чем-то новым, удивительно близким и современным. Эта музыка разительно отличалась от той, что звучала сегодня.

– О, ты с инструментом.

– Взял на всякий случай. – Я поставил гитару под вешалку, скинул ботинки и прошел в зал, устроился там на диване.

– Щас коктейль принесу, – двинулся на кухню Гришка.

Гриша пришел с двумя стаканами разбавленного спирта.

– Держи!

– Тихо! – взял я стакан, сделал глубокий глоток, поморщился и поставил стекло на стол. Голове стало легко и тепло. Маг приглушенно вторил:

– Вы слушаете «Голос Америки», у микрофона Тамара Домбровская. Сегодня мы будем слушать новый альбом группы The Beatles «Abbey Road», что в переводе на русский язык означает «Монастырская дорога». Первая песня называется «Come Together», что означает или «Соберемся вместе», или «Кончим вместе».

Было во всем этом что-то волшебное, наверное, все равно что смотреть в темной комнате слайды из фильмоскопа. Мы сидели с открытыми ртами, от первой песни до последней, офигевая от звуков и ритмов из прошлого.

Выпив за новый старинный альбом Битлов разбавленного медицинского спирта, мы прослушали и «Something» еще раз десять с магнитофона, потом я взял гитару и стал подбирать «Come Together».

– Знаешь, почему в тебя все девчонки влюбляются? – завел Гриша.

– Ну, я симпатичный, умный, лидер в команде и в классе. Всем помогаю как могу, даю списать, – не без сарказма стал перечислять я, продолжая трогать струны.

– Все это херня, – сказал Гриша. – Все девки торчат от тебя потому, что ты на гитаре хорошо играешь.

– Если ты так уверен в этом, – засмеялся я, – давай я тебя тоже научу играть на гитаре.

– Давай. Я хочу играть на басу, как Пол Маккартни или хотя бы как Вовик. Может, они меня возьмут в свою группу?

– Не, у них уже есть басист.

– Сегодня есть, завтра нет. Их Серега вундеркинд. Он выиграл всесоюзную олимпиаду по химии, скоро свалит в Питер. Останутся без басиста.

– Но это будет в следующем году.

– Вот как раз ты меня и научишь.

– Но ты в курсе, что я занимаюсь на гитаре по пять часов в день, что все это не просто так?

– Я в курсе, что ты встречаешься с Викой. Ходишь к ней без гитары.

– А что здесь такого? Вика порядочная девушка. У нас с ней все платонически, – отложил я гитару раздраженно. – Знаешь, такое слово?

– Маме своей рассказывай. Уж я-то знаю, чем вы там занимаетесь.

– Чем?

– Шпили-вили.

Я не удержался. Рука вырвалась добровольно, чтобы тут же дать ему по роже. Кулак попал в скулу. Гришка заскулил виновато, как нашкодивший пес, и отвернулся. Гриша не ответил, потому что понял, что сморозил глупость. Мне тоже стало неудобно за дружка, который был явно слабее. Не в моих правилах было махать кулаками без острой необходимости. В конце концов, это же не хоккей, там это было в порядке вещей и даже ценилось.

– У тебя лед есть? – спросил я Гришку.

– Там, в холодильнике.

– Сейчас приложим, все будет в порядке.

– Ни хрена себе порядки, – все еще лелеял обиду Гриша.

Макс был силен, он никогда без повода никого не бил. Путем неимоверных тренировок он превратил свои слабости в игру. Он умел их преодолевать, особенно когда его команда могла проиграть, и никто бы ее не осудил, потому что она была на голову ниже. Макс вставал часов в пять утра и играл, играл, играл…

Иногда я вставал вместе с ним, на стадионе я забирался повыше и наблюдал со стороны, как Макс борется со своими слабостями. Его слабости заключались только в том, что он мог закипеть, где можно было сохранять хладнокровие, именно поэтому ему постоянно нужен был лед в крови. Несколько кубиков.

* * *

Эта история мучила меня всю ночь. На следующий день я рассказал об этом Вике, когда встретился с ней на почте. К счастью, она притащила гитару. Я что-то бренчал, пока рассказывал, и все время прятал глаза, мне было почему-то стыдно.

– Спасибо тебе, конечно, что защитил мою честь и достоинство. Да ну его в баню, этого Гришу, лучше спой «Девушку на заре», которую ты сочинил про меня. Ты же там про меня поешь?

Мне снова стало стыдно, потому что песня была совсем о другой девчонке. Такие песни приходили ко мне каждый день, только успевай записывать.

– Да, конечно, конечно, про тебя. Ты ведь лучшая…

– А как ты догадался?

– У тебя на глазах написано.

– Дурачок ты, Макс! Инопланетянин. Ты не представляешь, какая я! Но с тобой я буду хорошей. Постараюсь, по крайней мере. Ха-ха-ха, – расплескала она смех по комнате. – Скажи, а если бы ты поймал золотую рыбку и у тебя было бы одно желание, что бы ты попросил?

– Я думал об этом, но у меня проблема с этим, я не могу решить, что я больше хочу: играть, как Бобби Халл, или петь, как Джон Леннон.

– А о чем ты мечтаешь больше всего в жизни?

– Вообще или сейчас?

– Вообще.

– Хочу быть таким же крутым и знаменитым музыкантом, как «Битлз» и «Роллинг Стоунз».

– Это понятно. Ну а сейчас? Чего ты больше всего хочешь в жизни?

«Тупой», – наконец дошло до меня, чего она добивается. Собственного признания. Ей для счастья много не надо, ей достаточно услышать, что она единственная и неповторимая.

– Я хочу поцеловать тебя.

– Ну вот, заговорил хоть как нормальный человек. А то все Битлы, да Роллинги. Роллинг ты мой милый, если ты целуешься так же, как танцуешь, я же тут со смеху помру, – снова прыснула она. – И хватит уже с Гришкой всякую гадость пить и старье это слушать.

– Это не старье, это классика.

– Я и говорю, ретро, – не сдавалась Вика. Она оказалась девушкой более сложной душевной организации, чем комсомол, – смотрел я на стену, где висел плакат, собиравший участников на съезд комсомола.

– Вот это ретро, откуда это здесь? – указал я на плакат.

– Не знаю, всегда здесь висело.

Потом Вика игриво улыбнулась:

– Зачем тебе меня целовать? В мои планы не входило стать твоей девушкой. Я просто хотела с тобой пообщаться, понять, за что так тебя девчонки любят и пацаны уважают. Тебя все слушаются – и младшие, и старшие. Ты просто не такой, как все, и мне стало интересно узнать тебя поближе. Но ты молчишь все время. Думаешь о чем-то о своем, где-то там летаешь. А потом вдруг: давай целоваться. Я бы хотела знать, с кем я целуюсь. Я же серьезная девушка. Ушла из школы. Сама себе на жизнь зарабатываю. От родителей не завишу, как ты. Ты хоть и повзрослел как-то резко, но все равно еще мальчишка. А мне нужен мужчина. Я хочу выйти замуж за какого-нибудь серьезного офицера, родить детишек, мужу носочки в тазике стирать. Понимаешь?

– Понимаю. – Особенно тронули меня «носочки в тазике».

– Какой мне толк с тобой целоваться? Ты скоро уедешь в свою Москву и забудешь меня в первый день. Даже письма не напишешь.

– Ладно, извини, – пробурчал я, – не хотел тебя обидеть. Я пойду тогда. Уже поздно, – снова попался я на ее шальной крючок, я бы даже сказал – блесну, которая вращала как хотела своим изящным телом, прикидываясь легкой наживкой. Она дразнила хищника и вводила его в заблуждение.

– Тебя проводить, дружок?

– Спасибо, люблю один.

– Тебе же восемь километров пешком до дома идти. Все автобусы уже уехали. Да и дождь пошел. Проливной, Макс! Ой, подожди, сбегаю домой, плащ тебе принесу.

– Не надо!

Она выбежала за дверь и закрыла меня на ключ. На этот раз я ждал ее долго. Попытался вылезти в окно, но там были решетки. «Ненормальная. Куда она пропала? Два часа ночи. Хорошо, что завтра воскресенье. Не надо в школу идти». С этими мыслями я прилег на диван и заснул. Сон был дурацкий, будто сижу я на почте, Вика работает, я играю от нечего делать на гитаре, заходят «Битлз» в полном составе то ли телеграмму отправить, то ли посылку. Едва услышав мою гитару:

– Хорошо играет парень.

– Круто, очень круто. Слышь, парень, не хочешь с нами на гастроли? – спросил Пол.

– Не, – посмотрел я на Вику. – Я не могу.

– Не может он, чего пристали, – пальнула взглядом по квартету Вика.

– Ну, смотри, позвони, если надумаешь, – произнес напоследок МакКартни, а Леннон нацарапал на стекле Help.

Я проснулся от скрипа ключа в двери. Вика стояла на пороге в мужском плаще и улыбалась. Волосы ее были ажурно завитыми, брови и ресницы подкрашены, и на губах помада. Кадр из голливудского кино. Красота небесная, если бы не легкое послевкусие Битлов из моего сна.

– Мальчик мой, ты скучал по мне или спал тупо? – засмеялась она своими неповторимыми переливами.

– Я не хочу с тобой разговаривать. Пропусти меня, я пойду, – все еще перематывал я в голове свой сон.

Загородив собой дверь, Вика протянула руку к выключателю и погасила свет. Осталась гореть только тусклая настольная лампа.

– Макс, чтобы тебе выйти, придется пройти сквозь меня. Это легко. Я же невидимка. Я тебе снюсь. В эротическом сне.

Я решительно двинулся ее оттолкнуть и бежать на улицу. В тот момент, когда я приблизился к ней почти вплотную, она резко скинула с себя плащ и предстала передо мной совершенно обнаженной. Обнаженное совершенство. Я встал как вкопанный. Памятник.

– Ты хотел меня поцеловать? Или передумал?

Памятник охватил озноб. Задрожали железобетонные руки и колени. Вика заметила замешательство, ее руки коснулись меня и срезали с меня тяжелый железобетонный пиджак. Вика прижалась ко мне всем телом, положив лицо на мое плечо. Надо было что-то делать, я попытался найти ее губы своими, но она отвернулась. Поцеловал ее в шею. Она оттолкнула меня с такой силой, что я оказался на полу. Мне неожиданно стало легче, я дал волю обстоятельствам, распластался и стал смотреть в потолок.

– Макс, ты не ушибся?

Она присела рядом и прижала мою голову к груди.

– Да у тебя кровь на затылке!! Подожди, у меня где-то здесь аптечка. Милый, прости! Сейчас я смажу тебя йодом! Как ты? Все хорошо? Голова не кружится? Может, у тебя сотрясение мозга?

– Ага, крыша поехала. У тебя самой, по-моему, сотрясение мозга!

– Спасибо, что признаешь, что у меня мозги есть, Роллинг, – пыталась пошутить Вика. – Я же не то что твои дурочки.

Она легла на меня, и ее губы приблизились к моим.

– Что это, йод? – все еще был зол на нее я.

– Ну давай же, ты первый должен это сделать. Ты же мужчина!

Я подчинился. Это был первый мой в жизни поцелуй. И ее тоже. Нам понравилось. Сколько времени это продолжалось, я не знаю. Мы улетали, кружили под потолком, потом шли на посадку. Крыши съезжали и возвращались на место.

– Вставай, милый. Потанцуй со мной!

Она включила кассетник. Маленькие колесики кассеты начали тянуть «And I Love Her».