Читать книгу "Тебя полюбила мгла"

– Тупое, дикарское имя.

– Вот и будешь Костой. – Я прыснул, проглотив кусок. – Тебе подходит.

– Не буду.

– Тогда останешься южачкой.

–Ладно, буду Костой, – передразнила она меня, вновь закатив глаза, – но только при условии, что ты назовешь мне свое имя. Настоящее.

Попялившись на кривые ломти зобрятины, вышедшие из-под ножа, я наконец сдался.

– Брегель.

Она взглянула меня смертельно серьезно, задумчиво сжав губы. Чтобы потом взорваться пронзительным хихиканьем. Смеялась она так же, как и делала все прочее – по-южакски чудно. Крепко зажмурившись и с вечным оскалом безупречных зубов.

– Нет, – отдышалась она, – «хорек» действительно звучит в тысячу раз лучше!

– Шельма, – пробормотал я под нос.

–И ты еще мое имя дурацким называл!

* * *

Наступила середина лета. Зной пришел так же неожиданно, как и ночные грозы. Днем зобры изнывали от жары, ленились, плохо нагуливали жир. А в сумерках, измученные громом, ломали стойла на хлев-палубе. Молнии дырявили Глушоту, а она скрипела горящими соснами, курилась торфяниками, чем бередила дичь и лесных бесов.

Пастбища полыхали, и отец сделался гневливым.

Он повел Гуляй-град на север – вслед за волками. И волки были тому несказанно рады. Охочие до зобрятины, они сходили с ума. Покушались на всадников, получали отпор и покушались сызнова.

Послав меня и парочку таборян на волчий промысел, барон никак не ожидал, что мы вернемся с пустыми крюками. Но страшно было другое. Мы недосчитались одного таборенка, еще безбородого, но охочего до жатвы.

«На южаков не взяли», – бравурничал он, – «так я столько серых хвостов добуду, что в грядущий раз точно возьмете».

Таборянская живучесть сыграла с ним плохую шутку. Когда паря нашелся, волки жрали его заживо. Придушить не придушили, но горло продырявили. Оттого его крик был не громче сквозняка, гуляющего в хате. Израненный, с выпущенными кишками, он до сих пор возникает у меня перед глазами, стоит лечь спать.

Кричит, но не кричит. Разевает рот рыбой, выброшенной на берег.

Мне тогда сильно досталось от отца. Печь пришлось белить сызнова.

– Почему он так тебя ранит?! – возмущалась Коста, обрабатывая мою рваную спину. – Ты же ни в чем не виноват! Такое случается, вам просто не повезло…

– Нет никакого везения. – Я крепко сжал зубы, когда девушка коснулась спины тряпицей. – Таборянин рассчитывает только на себя и на табор. Тот малый, должно, рассчитывал на нас, а мы его подвели.

– Как будто побои что-то изменят. – Коста фыркнула, и ее теплое дыхание щекотнуло мне по шее. – Да не вертись ты! А вообще, думаю, барон к тебе слишком строг.

– Тише! – шикнул я. – Не дай Пра, услышит кто.

– Хорошо, хорошо. – Прохладная мазь приятно успокаивала раны. – Я о том, что за эти… месяцы, – она тяжело вздохнула, – я поняла, что ты самый недикарский дикарь. Можешь себе представить? Только бы состричь эту безвкусную косу…

– Не смей! – резко обернулся я. Коса, сплетенная в тугой жгут, хлестнула Косте по лицу – да так, что та откинулась на кровать.

– Я пошутила вообще-то. – Она потерла порозовевшую щеку. – Но ты тоже мог бы меня похвалить. Например, «милая Коста, у тебя лучше всех получается обходиться с моей спиной! Михаль тебе и в подметки не годится!».

– Она-то здесь причем?

– Да ни при чем. – Коста скрестила руки на груди. Шерстяная туника задралась, обнажив острые белые коленки. – Просто зачем ей приходить, когда я и сама могу? К тому же она… Жуткая. – У девчонки порозовела и другая щека, и она стыдливо отвела взгляд. – И нисколечко я не ревную, если ты так подумал.

– Рев-ну-ю, – по слогам повторил я новое слово. – А как это?

Коста – как умела только она – закатила глаза, обиженно поджав губы:

– Идиот неотесанный.

* * *

Наступил священный день моего народа, праздник всех таборян – Лита. День, когда солнце достигает своего апогея и светит так долго и жарко, как может лишь единожды в году. Но таборяне не славят солнце, ведь солнце жжет кожу и слепит глаза, испепеляет пастбища зубров и валит пастухов, одуревших от зноя.

Потому таборяне славят Литу – день, когда солнце начинает слабеть и рождается Тьма.

Когда самый долгий день года подходит к концу и ненавистное светило клонится за горизонт… Тогда таборяне со всей Глушоты собираются вместе. Девять Великих Таборов и куча таборков помладше сбредаются к нашей единственной святыне, как ползучие гады на запах падали.

Мы не паломники, не святые старцы, грызущие просфоры по скитам.

Тем, кто родился в таборе, нет нужды молиться, а исповедь для нас – просто смешное слово.

Но Лита – ночь дьявольская. Ночь волшбы и жертвоприношений.

Ночь, когда можно все. Блуд, дурман, грызня до крови.

* * *

Колоссальные костры, сложенные из целых деревьев, жарили небо, поднимаясь к самой луне. Гуляй-грады застыли в торжественных позах, а в гранитном их хороводе сиял Палес. Титанический столб, мерцающий зеленым пламенем, был засыпан на треть черепами: волков, лосей, зобров, южаков. Вся убитая добыча подносилась ему – как последнему воплощению Пра-бога на земле.

Таборяне всей Глушоты отдавались Лите. А Лита благоволила им самой славной ночью в году – ночью без запретов.

Когда я однажды рассказал Косте, почему Михаль такая, девчонка стала самая не своя. Постоянно тревожилась почем зря, а бывало, просыпалась ночью в холодном поту. Она уверяла меня, что все в порядке. Что виновата скверная погода… Но я-то понимал.

Она боялась повторить судьбу Михаль.

А отец никогда не обещал обратного.

– Брегель, – прошептала она. – Мне здесь некомфортно.

Мы сидели у малого костра, вокруг которого – как и всюду – галдели и пьянствовали таборяне. Таборяне Саула и прочих восьми баронов.

– Давай позже.

– Чего, хорек? – Мимо, пошатываясь, проплясал рыжекосый Илай в обнимку с молодой таборянкой. – Не дает тебе твоя южачка отпраздновать? Коли в тягость, можем поменяться!

Таборянка игриво подмигнула мне, высунув в разрез платья крепкое бедро.

– Не меняюсь, – покачал я головой.

– Эх. – Илай цокнул языком. – Скучный ты!

– Может, все-таки найдем место потише? – взмолилась Коста, подняв на меня янтарные глаза, переливающиеся в отблесках пламени. Отказать было невозможно.

– Бес с тобой. – Я сдался.

Я снял свой нарядный, цвета спелой вишни кунтуш и постелил средь зарослей шиповника. Коста села, вытянув стройные ноги, и похлопала ладонью рядом.

– Присаживайся же.

Я послушался, но Коста отчего-то закатила глаза.

– Что не так?

– Ты ужасно необходительный! Даже для дикаря. – Она вздохнула. – Хочешь, чтобы я замерзла?

– Могу развести костер. Это быстро.

Я привстал с кунтуша, но Коста потянула меня за рукав рубахи, и я сел как получилось. Вплотную к ней.

– Вот же болван! – рассмеялась она и положила голову мне на плечо, так и не отпустив рукава. Медовые локоны рассыпались по моей груди.

– Ты когда-нибудь думал, что это судьба? – неожиданно спросила она. – Одному богу известно, где бы я была, не окажись ты тогда… Там. Я же могла быть на месте тетушки Диты, но ты не дал. – Она обернула ко мне лицо, неестественно белое, неправдиво чистое. С маленьким подбородком и крошечной горбинкой на носу, что совсем его не портила. А даже… украшала, что ли. – Почему ты не дал?

– По закону табора… – начал я.

– А еще? – перебила Коста.

– Ну. – Я запнулся. – Мне подумалось, что ты самое необычное, что я видел в жизни. Такая… Ненастоящая. Не из этого мира. Как снег летом.

– Продолжайте, пан дикарь, – она хихикнула, скрестив самые необычно-красивые ноги на свете.

– Я тогда понял, что если не прекращу это, не остановлю Цирона, – я посмотрел на луну, словно она могла отсыпать мне нужных слов, – то до конца дней себя не прощу. Нельзя портить такие чудеса. Ведь может, другого такого и за всю жизнь более не встретишь.

Коста приподнялась на локте и заглянула мне прямо в глаза. Мне стало волнительно.

– Глупо звучит, знаю, – попытался я защититься.

– Какой же ты… – Она обхватила меня за шею, и я поплыл мыслями.

Я даже не поверил, что это ее губы прикасаются к моим. Разве может существовать нечто такое мягкое? Точно пуховое облако, только лучше. Я словно весь обратился в этот момент. Мое тело ощущалось только там, где меня обнимала Коста. Мое лицо жило лишь там, где касалось ее лица. И единственный запах, что волновал мой таборянский нюх – запах костра, смешанный с полынью и чем-то еще. Чем-то таким, чем пахла она одна.

– Что бы ни говорил твой отец, – она прервалась, заковывая меня в жидкий янтарь своих глаз, – бог, наш бог создал нас равными. Но истинно равными мы становимся, только найдя себя.

Я взял ее за талию и притянул.

– И я, кто бы мог подумать, – улыбнулась Коста, – кажется, нашла себя только что.

– В таборе?

– Отнюдь. Всего-то целуя одного дикаря.

Мои щеки вспыхнули, но тепло внутри быстро сошло на нет.

– Только вот отец не даст тебе быть моей женой.

– Потому что я лишь «добыча», да?

Я уткнул взгляд в кунтуш.

– Для меня ты не просто добыча.

Коста резко встала и отряхнулась.

– Даже прачки на меня косо смотрят, когда я хожу стирать. – Она отвернулась. – А они просто бабы, Брегель! Я хочу быть равной тебе, равной всем вокруг, а не какой-то вещью.

– Я…

– Молчи! – Она сжала кулаки. – Твой отец убивает тебя из месяца в месяц. Зовет тебя кличкой, как животное. Тебя здесь ровней не считают. А я считаю. Так чего ты все-таки хочешь?

–Нет ни единого места, где можно жить так, – повысил я голос. – Предлагаешь в глушь убежать?!

– Не в глушь, – глянула она искоса, – но на юг.

– Невозможно, – вскочил я.

Коста легким движением разулась.

– Так ли? – тихо и нерешительно спросила она, обращаясь ко мне и к себе сразу.

– Подумай еще, – вдруг обернулась она.

Шерстяная рубашка сползла по ее телу к щиколоткам, обнажая безупречные изгибы. Она оказалась белой всюду – от пяток до длинной шеи. Только мед волос и янтарь – как золотые мазки на печи – делали ее еще более особенной.

Коста перешагнула рубаху как ненужный скарб. Шагнула навстречу.

– А я помогу тебе выбрать.

Но выбор был сделан за меня.

* * *

Гуляй-град двинулся обратно на юг – вслед за кочевкой диких зобров. И я решил, что пора.

Стояла глубокая осень, и Глушота плакала навзрыд. В эту ночь – прекрасную ночь! – даже звезд было не видать; небо заволокло тучами. На хлев-палубе было сыро и душно – от дождя снаружи и горячего дыхания зобров внутри.

– Хорек, – сонно позвал с лавки Меров, потирая слипшиеся веки. – Ты, что ли? Никак южачка с простыней согнала?

– Точно так, Меров, – обманчиво лениво потянулся я. – Не спится мне, вот и пришел Храпуна проведать.

– Счастливый ты, – зевнул взлохмаченный таборянин, но прикладываться на лавку не стал. – Так уж и не спится, что ли?

– Ни капельки, – я настойчиво делал вид, что не понимаю, к чему он клонит.

– Тогда, – Меров поправил бороду, сплюснутую лавкой, – айда сменишь меня, хорек? Видит Пра-бог – в долгу не останусь!

Я с минуту поколебался напускно.

– Ай, бес с тобой! – махнул я рукой. – Но чтоб утром здесь был, лады?

– Не обижу, – обрадовался Меров и тут же кинулся хлопать меня по плечу. – Славный ты малый!

«Прости, Меров», – мысленно извинился я, – «и спи крепко».

Только-только таборянин хлопнул дверью, я наспех одел Храпуна в сбрую и облегчил седельные сумки. А после, оставив зобра жевать удила, вернулся за Костой. Темными закоулками я провел ее, укутанную в мой нарядный кунтуш и плащ, в самый низ Гуляй-града. Мы крались как шелудивые мыши, ползли ужами и сливались с тенями. Не брезговали ни ржавыми лестницами, ни собачьими лазами. Коста держалась молодцом. Когда труба с огненной водой обожгла ей щиколотку, она чуть-чуть всхлипнула – и только.

– Когда мы выберемся, тебе больше никогда не будет больно, – серьезно прошептал я, подсадив ее в седло. И вновь поразился, какая она легкая и хрупкая. Как молодой колосок.

– Я верю, Брегель, – шепнула она в ответ. И почему-то печально улыбнулась.

Поднатужившись, я крутанул ворот. Брюхо Гуляй-града пронзительно заскрипело, и ветер ворвался в хлев через разверзшийся люк. Потянуло свежестью.

Я резво вскочил на спину Храпуну, тот засопел. Коста горячечно прижалась ко мне, обхватила намертво аккуратными тонкими руками.

– Держись, – бросил я ей. – Путь неблизкий.

* * *

Половину дороги мы преодолели без происшествий. Гуляй-град так и спал, а дождь подчищал за нами следы. Осенние слезы Глушоты мазали отпечатки копыт, прибивали к земле забористый запах Храпуна.

Когда тот самый сосняк растаял позади и мы пересекли тракт, Коста задрожала.

– Замерзла? – спросил я, силясь перекричать дождь и топот.

– Нет, – голос, ставший родным, дрожал, – просто не могу поверить, что это правда.

– Верить рано, – обрубил я, но тут же смягчился. – Вот дойдем до реки, будет можно. Там до южаковой границы рукой подать.

– Поскорей бы. – Она уткнулась лицом мне в спину. – Погоди… Слышишь?

Воздух рвался и шипел. Я посмотрел назад, и глаз мой нервно дернулся.

Старческая голова Гуляй-града изрыгала пламя, возвышаясь над лесом. Живой город медленно разворачивался в нашу сторону.

– Он же нас не догонит? – запереживала Коста. – Не догонит же?!

– Он не догонит, – я прикусил губу, – а вот они – да.

В чаще затрубил боевой рожок. Затем другой, третий. Рев чьего-то зобра донесся из глуши, стократно отразившись от сосен.

Я пришпорил Храпуна, и он перешел в галоп.

Только Глушота знала ответ, сколько мы так неслись. Без оглядки, без разбора. Кустарник царапал лицо, вода заливала глаза – но то были мелочи. Коста, кажется, вся окаменела. Ее объятия превратились в узкий пояс, ставший мне не по размеру.

Впереди зашумела вода, и не успел я смахнуть капли с век, как Храпун прыгнул.

Мелководная речка, только-только набиравшая силу, вспенилась и забурлила под плюснами зобра.

Но взобравшись по крутому берегу, Храпун засипел. Он вымотался от бесконечного бега, и то было ясно. Нет, Храпун, только не сейчас, нужно лишь подождать.

Вновь загудели рожки – уже совсем рядом. Меня пробрал озноб.

– Смотри! – Белый палец Косты казался призрачным в ночной мгле. – Огни!

Там, куда указывала Коста, светился лагерь южаков. Похожий на болотные кочки осоки, он будто сам собой вырос здесь, посреди просторного луга. Лагерные шатры даже в свете далеких факелов выглядели неоправданно пестрыми.

– Ау-у-у-у! – что есть силы воскликнула Коста, и даже вязкий шум дождя будто ослаб, пронзенный девичьим криком. – Помоги-и-ите!

– Молчи, дура! – рявкнул я. – Мы как на ладони.

От лагеря отделилась кучка светлячков и стала скоро сокращать расстояние. Южаков десять, не меньше, мчались к нам на свежих ишаках.

Вблизи просвистел арбалетный бельт. Храпун опасливо замычал.

– Не стреляйте! – взвизгнула Коста, спрятавшись за меня. Я положил руку на кистень.

Южаки обступили нас, но сохраняли дистанцию. Такую, чтобы не достали зобровы рога.

– Назовитесь! – звучно потребовал один из них, с самым пухлым плюмажем. Другие всадники, с грустно поникшими перьями, наставили арбалеты.

– Это я, Констансия! – Девчонка скинула плащ, порывисто спрыгнула наземь. Ноги ее от долгой езды затекли, и она плюхнулась в самую грязь.

– Коста…

– Панна Констансия! – Пухлый плюмаж поднял факел и остолбенел. – Не верю своим глазам!

– Я тоже! – Она разразилась плачем. – Тоже!

– Но как… Откуда?! – растерялся главный южак.

– Потом, пан ротмистр, – Она с трудом поднялась, приткнулась к его стремени, все еще плача. – Дайте своей панне забраться!

Ротмистр оживился и послушно подал девчонке руку. Та уселась позади него, обхватив руками. Как доселе обхватила меня. Тело заколотило от нового, незнакомого чувства.

Должно быть, то была ревность.

– Какого беса, – только и нашелся я.

Ротмистр взялся за ножны. Прочие южаки зашуршали арбалетами.

– Панове, – обратилась Коста к ним, – дайте нам объясниться.

Южаки замерли в боевой готовности.

– Что тут объяснять?! – вспыхнул я. – Живо пересядь обратно!

Коста улыбнулась. Той же странно-печальной улыбкой, что и на хлев-палубе.

– Дальше наши пути расходятся, Брегель, – вздохнула она. В ее глазах была… Радость? – Мы слишком разные, чтобы существовать душа в душу. Я вернусь домой, где мне место, а ты… Ты останешься в таборе, где место тебе.

Уши отказывались принимать ее слова. Мысли путались, сердце сжал чей-то колючий кулак.

– Нет! – Я оскалился хорьком, вырванным из норы. – Ты сама говорила, что твой бог создал нас равными!

– Я врала, – просто и честно ответила панна Констансия, совсем не смутившись. – Сейчас тебе, наверное, жутко больно. Но это пройдет. Когда-нибудь ты простишь меня, ведь я поступила единственно верным спо…

– Черта с два! Все не может быть так! Не лги, что между нами нет связи!

– А ее и нет. – Костансия закатила глаза. – Таких, как твой отец, нельзя пускать в цивилизованный мир. Такие дикари не могут жить в мире. Они только разрушают.

Я начал терять терпение. Ладони потели кипятком.

– Да при чем здесь Саул! Я не он!

– Пока нет, – панна поджала губы, что я совсем недавно целовал, – но скоро им станешь.

Я как завороженный смотрел на Косту, шептавшую что-то ротмистру на ухо. Тот взмахнул рукой.

Звякнула скоба арбалета – краткий присвист – грудь обожгло. Чудилось, стальной шершень ужалил меня под ребро, а жало пробило насквозь да так и застряло внутри. Я покачнулся и рухнул в самую грязь, рыча от боли.

– За панну Диту, ублюдок, – выплюнул ротмистр.

Ишаки зачавкали по жиже, и чавканье это становилось все тише и тише. Из груди торчало жесткое темно-синее оперение.

А я лежал на спине и смотрел в черное, щедрое на слезы небо. Казалось, оно плачет по мне. Точно мать, которой я не знал, умывала мое горящее, поцарапанное лицо. Я не кричал, не корчился от боли, не порывался встать. Храпун торопил меня, тыкаясь мордой в сапог, но я продолжал лежать.

Торопиться было некуда.

Для меня во всем мире осталось только это скорбное небо.

Ночь лопнула гудом таборянского рожка.

– Вставай, хорек, – прозвучал гробовой голос где-то сверху, – пора домой.

* * *

Печь нашей хаты горяча, но не горячее отцовского гнева.

– Сними руки, хорек, – строго прогудел отец. Голос его шершав и низок, будто весь в нагаре.

Я отнял ладони от печки. На ней, начисто выбеленной, не осталось ни единого темного пятнышка.

– Вот это да, сынок, – хрипло хмыкнул отец. – Наконец-то ты стал таборянином.

Ты сразу родилась сломленной, Коста. Жалкой южачкой.

Но я выправлю тебя – ведь таков мой долг перед самим собой. Не важно где, не важно как, но я выслежу тебя и сделаю равной себе.

Вышколю, вышкурю, выдерну из этой хрупкой белокожей обертки настоящие чувства. Даю тебе слово баронова сына, слово Брегеля.

«Ничего-ничего, Коста», – выкипая от ненависти, подумал я, – «всем ведомо, что ложь лечится любовью».

А Брегель любит тебя.

Рита Красная
Сучья яма

Бардугин проснулся, как будто с похмелья. Соседи снова гуляли всю ночь. Он таких ненавидел: приедут на дачу раз в месяц, пробухают все выходные, оставят после себя мешки мусора и свалят на своих модных тачках – земля у них не ухожена, ничего не растет, ладно бы хоть участок облагораживали или стройку вели, но таких прельстить дачным отдыхом можно только через бутылку и пережаренное мясо. Мысль о шашлыках вызвала у Бардугина спазм в животе. Ему требовалось на воздух.

Он встал с кровати, натянул шорты и вышел на крыльцо. Шелест листвы и щебетание птиц разбавлял доносившийся издалека звук болгарки: где-то строили – это нормально. Бардугин машинально перевел взгляд на неогороженный участок по соседству: тачек не было, приспособления для шашлычной пьянки убраны – видимо, отчалили спозаранку. Значит, день будет спокойным. Бардугина немного отпустило, и он включился в свой обычный дачный режим.

Работа сегодня предстояла ответственная: нужно было закончить рыть яму под колодец, пока грунт на стенках не пересох. Участок всегда надо держать под контролем, иначе не заметишь, как хаос и разруха, словно грибок, расползутся не только на грядки, но и на всю твою жизнь.

Бардугин прошлепал за баню, где копал яму: ему легче думалось, когда он видел весь объем работ. Несколько секций деревянного штакетника с этой стороны участка он убрал, чтобы сподручнее было выгрузить бетонные кольца. Рядом с ними соседствовала посеревшая от солнца земляная насыпь.

Окинув взглядом фронт работ, Бардугин смачно выругался: возле насыпи красноречиво белели смятые салфетки, не оставлявшие для него сомнений в целях их использования.

– Ну, сука!

Совковой лопатой Бардугин сгреб следы человеческого пребывания, прошагал к соседскому дому и сбросил содержимое на потрескавшееся деревянное крыльцо.

– Навезет проституток и алкашей, так хоть бы показал им, где срать!

Настроение ушло. Бардугин тяжело вздохнул и снова пошел к колодцу, но делать уже ничего не хотелось, хотелось закинуться литрушкой холодного пива. Он с досады пнул несколько комьев земли в яму и застыл на месте: из колодца донесся слабый стон.

Бардугин осторожно шагнул к краю ямы, обрушив вниз небольшой земляной град, и заглянул в нее. Снова послышалось жалобное всхлипывание:

– Не надо…

Внизу на дне полулежала-полусидела женщина, измазанная в земле – на первый взгляд, в одних трусах и майке. Она напоминала куклу: широко раскинутые прямые ноги, плети рук, свисающие вдоль тела, и свешенная на грудь голова со спутанными желтыми волосами.

– Эй, – испуганно позвал Бардугин. – Ты живая?

Женщина слабо застонала и медленно подняла голову.

– С тобой все нормально? Можешь говорить? – Бардугин не на шутку перепугался. Только таких находок ему не хватало: оправдывайся потом перед ментами, если эта баба себе что-нибудь сломала.

– Ты кто ваще. – Незнакомка еле ворочала языком – то ли от падения, то ли потому, что была пьяна.

– Ты как сюда попала? – спросил Бардугин.

– Пошел в жопу, – последовал ответ.

– Ясно.

У Бардугина отлегло: с девкой явно было все в порядке, не считая того, что она сидела на дне четырехметровой ямы. Оставалось придумать, как эту девку вытащить.

– Двигаться можешь? Я тебе веревочную лестницу спущу, сможешь подняться? – крикнул он вниз.

– Мужик, че тебе от меня надо, дай поспать. – Девица наконец подняла голову и зажмурилась от яркого света.

– Ты в яме.

– Че?

– Ты сидишь в яме! – крикнул он, разделяя слова паузами.

Женщина вяло махнула рукой, затем полностью сползла на дно и свернулась калачиком, обнаружив на поясе задранную розовую юбку.

– Приехали, – пробормотал Бардугин.

Он в растерянности осмотрелся кругом, не зная, что делать.

– Колян!

Бардугин чертыхнулся и неловко, стараясь не потерять шлепанцы, побежал к дому.

– Здорово. – Кряжистый Волобуев протянул такую же широкую и крепкую руку. – Когда сегодня начнем? – Волобуев помогал Бардугину строить колодец: у него был свой грейдер, да и с напарником было сподручнее и быстрее.

Колян замялся: он не знал, сказать ли Волобуеву про женщину в яме. С одной стороны, вдвоем ее вытащить легче, а с другой – лучше вообще не иметь свидетелей, что она там была: мало ли, вдруг бабенка заяву напишет, а он сразу к Волобуеву: «Не было же никого в яме, Димон, мы же вместе в тот день копали».

– Слушай, давай после обеда, – протянул Бардугин. – Я из-за этих придурков сегодня всю ночь не спал – бухали как не в себя. Сил нет, отосплюсь, а когда жара спадет, продолжим.

Приятели покурили вместе, перемывая кости соседям Бардугина, и разошлись, условившись начать работу в четыре.

Ситуация требовала решительных мер. Колян зачерпнул ведро воды из бака и двинулся к яме. Девка все так же спала, светя белым задом. Бардугин уверенным движением резко выплеснул воду вниз.

Женщина дернулась, охнула, резко села и завизжала.

– Козел! Свинья! Тварь!

Импульсивный выплеск быстро иссяк, сменившись тихим подвыванием.

– Тебя надо вытащить! – крикнул ей Бардугин.

– Скотина! – огрызнулась девица, возясь в луже грязной воды.

– Ты видишь, где ты сидишь?

До незнакомки наконец дошло. Она огляделась вокруг, еле встала и задрала голову.

– Где я? – испуганно спросила она.

– Где-где, в яме.

– Как я сюда попала?

– Ты мне расскажи.

– Вытащи меня, пожалуйста! – Девка была перепугана насмерть.

– Я это и собираюсь сделать. Я лестницу спущу, сможешь по ней подняться?

– Пожалуйста, помоги, не оставляй меня здесь, вытащи меня, пожалуйста, – умоляла без конца незнакомка.

Бардугин надел петли веревочной лестницы на вбитые недалеко от края ямы металлические штыри и, велев женщине отойти к стене напротив, спустил лестницу вниз.

Девица суетливо скакнула на нижнюю перекладину и тут же взвыла.

– Что? – спросил Бардугин.

– Рука, – ответила незнакомка, подняв голову. – Не двигается, не могу взяться. И нога болит, наверное, подвернула.

Бардугин выругался: рука, вероятно, сломана, или вывихнута, в любом случае, подняться сама эта проклятая баба не сможет.

– Вытащи меня, – ревела она, – не оставляй меня здесь.

– Да никто не собирается тебя там оставлять, дура! – рявкнул Бардугин. – Обхватиться хотя бы сможешь? Я тебя подтяну.

Женщина несколько секунд пристраивалась к лестнице, а затем крикнула:

– Все!

Бардугин ухватился за перекладину и потянул лестницу по земле на себя. Веревки прорезали края ямы, вниз посыпалась земля.

– Не могу! – раздался крик.

Бардугин плавно отпустил перекладину и снова заглянул вниз.

– Не могу одной рукой держаться! Я об землю себе всю кожу ободрала! И земля прямо в глаза сыпется!

– Потерпи немного, – раздраженно сказал Бардугин. – Надо же как-то вылезать.

– Вызови спасателей, – предложила девица.

Он промолчал.

– Надо покурить, – сказал Бардугин.

– И мне брось, – попросила незнакомка. – И воды.

Колян сходил в дом, наполнил до половины полторашку, взял первый попавшийся под руку пакет и вернулся к яме.

– Спасибо, – сказала девица, напившись, и вытащила из пакета пачку сигарет с зажигалкой.

Оба сели на землю: Бардугин – наверху, незнакомка – на дне ямы и закурили.

– Ты как вообще сюда попала?

– Не помню, бухая была. Наверное, шла и упала.

– У Мамонтова пили?

– Не знаю, наверное.

– Не знаешь, с кем пила?

– Да мы вчера только познакомились. Я попутку на трассе ловила, парни тормознули, позвали погулять на дачу, я поехала.

– Понятно, почему они без тебя уехали. Не боишься вот так – с незнакомыми мужиками, мало ли, изнасилуют, убьют?

– Не-а, не боюсь. Чего им меня убивать, они же веселиться едут, отдыхать. Лето же, надо отрываться на полную.

Бардугин вздохнул и покачал головой.

– Вижу, как ты оторвалась – прямо от земли.

– Давай вызывай уже МЧС или позови кого-нибудь. Я писать хочу и вообще – здесь грязища и холодно.

Бардугин тянул с ответом: не мог он вызвать спасателей – две судимости не позволяли ему такой роскоши, девице придет в голову что-нибудь ляпнуть – он ни в жизнь не отмажется. Знает – плавал.

– Я тебе ведро спущу, – сказал он. – Ты в него свои дела сделай, а то пока разберемся тут…

Бардугин спустил ведро и тактично отошел от края ямы.

– Ты вызовешь МЧС или нет? – снова спросила незнакомка. На ее бледном личике ярко проступали веснушки – остатками воды она смыла с лица грязь.

– Я не могу их вызвать, – честно признался Бардугин. – У меня судимости, одна за… короче, неважно. Ты им наплетешь, что я тебя избил или еще хуже, а я отвечай потом.

– На фиг мне это надо? Тем более, ты мне ничего не сделал, наоборот, позвал помощь.

– Знаешь, и не такое плетут, когда родственники насядут. – Бардугин на зоне много всяких историй наслушался.

– Да я с предками не контачу! Как в пятнадцать лет из дома ушла, так их и не видела. Папаша алкаш, а матери никто не нужен, лишь бы отвяли от нее. Меня и искать никто не будет, тем более наседать. Слово какое-то идиотское!

– Давай как-нибудь сами, договорились? – не уступал Колян. – Я веревку спущу, обвяжешься. Я буду тянуть тебя, а ты потихоньку поднимайся по перекладинам одной рукой и ногой. Не упадешь, веревка будет страховать.

– Слушай ты, придурок! Я не могу подняться – что тут непонятного! – психанула девица и пнула ведро, разлив мочу.

Бардугин поморщился: все-таки питьевой колодец, неприятно.

– А я говорю – придется самим, – настаивал он.

– Ну все, козел! Договорился! Теперь, когда я вылезу, точно скажу, что ты меня изнасиловал и избил. Вот, руку сломал! Еще и сам в эту яму засунул! Тебя посадят! – в запале выкрикнула чертова баба.

Бардугин, уже потянувшийся за веревкой, остановился.

– Как тебя зовут? – неожиданно спросил он.

– Какая тебе разница, козлина! Вызови спасателей!

– Просто скажи мне свое имя, – не отставал он.

– Ну, Света! – выплюнула женщина.

– Хорошо. Меня зовут Николаем. Слушай, Света, я тебя отсюда вытащу, только это может занять больше времени, потому что у тебя сломана или вывихнута рука, а ты должна пообещать мне, что не будешь подавать никаких заяв и все такое, поняла? – Бардугин еле сдерживался, чтобы не обматерить эту шалаву и не прибить ее сверху чем-нибудь.

– Поняла, – огрызнулась Света.

– Не будешь врать про меня?

– Не буду, – пообещала девица, но у Бардугина уже возникли большие сомнения.

Все в облике непутевой девки вызывало эти сомнения: и немного раскосые с хитринкой глаза, и нервные движения, и ее истеричные припадки, а главное – то, что она шла по жизни, не задумываясь о последствиях своих поступков: сбежала от родителей, бухала, садилась в попутки с мужиками, ехала неизвестно куда, трахалась со всеми подряд. Что той Светке стоит пообещать, а потом передумать – так, ради прикола, и вновь упорхнуть на очередную попойку, после которой она даже не вспомнит, что он, Колян, существует. А Бардугину за эту совершенно постороннюю бабу пыхтеть на зоне.

– Давай передохнем и подумаем, – предложил он.

– О чем? – насторожилась Света. Она вдруг стала серьезной и напряженно деловитой: натянула юбку на место, поставила опрокинутое ведро, даже окурок засунула в пакет.

– Как тебя вытащить.

– Ты же придумал. Я обвяжусь веревкой – ты меня вытянешь. – Ее голос звучал теперь без истеричных ноток, она вся словно подобралась.

– Да, но тебе же кожу сдирает, и земля сыплется в глаза.

– Ничего страшного, я глаза закрою, голову опущу. Кожа – ерунда, заживет.

Бардугин пожал плечами. Светкино лицо исказилось жалостливой гримасой.

– Пожалуйста, – проговорила она тихо. – Вытащи меня, как хочешь, я даже не пикну.

Колян молчал.

– Есть хочешь? – спросил он.

Светка не ответила. Из черного провала на Бардугина смотрело ее бледное умоляющее лицо, припухшее после вчерашней пьянки.

Колян пошел в дом: ему нужно было отвлечься и подумать, что делать дальше. Он поставил на плиту чайник и сковороду: перекусят, а там видно будет, может, что и в голову придет. В любом случае к приходу Волобуева девки в яме быть не должно – теперь о ней точно никому знать нельзя: эта баба непредсказуема.

Яичница аппетитно шипела на сковороде, Бардугин резал хлеб, с каким-то смутным удовольствием предвкушая обед на краю недокопанного колодца. Вдали раздался шум подъезжающей машины, и почти сразу же Бардугин услышал женский крик.