![](/books_files/covers/thumbs_240/uplyt-za-zakat-zhizn-i-lyubovi-morin-dzhonson-memuary-odnoy-besputnoy-ledi-244029.jpg)
Автор книги: Роберт Хайнлайн
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Мы ведь не лошадей покупаем, а дом.
– Да ведь в воскресенье нельзя покупать дом, Брайни: контракт будет недействителен.
– Сегодня можно условиться, а бумаги подпишем в понедельник.
– Прекрасно, сэр. – Брайни любил разные выдумки, и я всегда ему подыгрывала. Он был счастливый человек, и я была с ним счастлива – и в постели, и вне ее.
В конце квартала мы перешли на восточную сторону бульвара и двинулись дальше. Перед третьим домом от угла Брайни остановился:
– Мне нравится этот, Мо. Счастливый дом, похоже. А тебе?
Дом был похож на все остальные: большой, комфортабельный, красивый – и дорогой. Разве что не такой привлекательный, как другие, потому что выглядел необитаемым – веранда пустая, жалюзи опущены. Но я старалась по возможности соглашаться с мужем, а дом не виноват, что в нем никто не живет. Если это так.
– Да, этот дом мог бы стать счастливым, живи в нем подходящие люди.
– Например, мы?
– Например, мы.
Брайан пошел по дорожке к дому:
– Кажется, дома никого нет. Посмотрим – а вдруг они не заперли дверь? Или окно?
– Брайан!
– Тихо, женщина.
Волей-неволей я последовала за ним по дорожке, чувствуя, что миссис Гранди всего квартала смотрят на меня из-за занавесок. (Впоследствии оказалось, что так оно и было.)
Брайан подергал дверь:
– Заперто. Ну-ка, попробуем этим. – Он полез в карман и достал ключ, отпер дверь и распахнул ее передо мной.
Я вошла внутрь, вконец напуганная, но тут же почувствовала облегчение: голые полы и гулкое эхо доказывали, что дом пуст.
– Брайан, что происходит? Не дразни меня, пожалуйста.
– Я не дразню, Мо. Если дом тебе нравится, то это запоздалый свадебный подарок невесте от жениха. А если не нравится – я его продам.
Я нарушила одно из своих правил и расплакалась при нем.
8
Сцены богемной жизни
Брайан обнял меня и потрепал по спине:
– Хватит заливаться. Не выношу женских слез. Они меня возбуждают.
Я перестала плакать, прижалась к нему покрепче и широко раскрыла глаза:
– Вот это да! Специальный воскресный выпуск. – (Брайан утверждал, что церковь пробуждает в нем только одно чувство, а именно похоть, потому что он никогда не слушает службу, а только думает о праматери Еве, которая, по его мнению, была рыжая.)
(Излишне говорить, что церковь действовала так же и на меня. Каждое воскресенье после церкви мы, уложив детишек спать, устраивали себе «утренник».)
– Н-ну-у, миледи. Разве вы не желаете сначала осмотреть дом?
– Я ни на что не намекала, Брайни. Я бы здесь не осмелилась. Вдруг войдет кто-нибудь.
– Никто не войдет. Ты разве не заметила, что я запер дверь на засов? Морин… мне сдается, ты не веришь, что я дарю тебе этот дом.
Я сделала глубокий вдох и медленно выдохнула:
– Муж мой, если ты скажешь, что солнце встает на западе, я поверю тебе. Но могу и не понять. Вот и сейчас не понимаю.
– Тогда объясню. На самом деле я не могу подарить тебе этот дом, потому что он и так твой. Это ты за него заплатила. Мне он принадлежит чисто формально. На той неделе мы это изменим и перепишем его на тебя. В нашем штате замужняя женщина может владеть недвижимостью, если в документе оговорено, что она замужем, и если муж отказывается от права на владение. Последнее – просто формальность. А теперь о том, как ты его купила.
Купила я его, лежа на спине и «выбивая чеки». На первый взнос пошли деньги, которые Брайан скопил в армии и еще занял у своих родителей. Взнос получился солидный, и Брайан взял две ипотечные ссуды: одну – под обычные шесть процентов, вторую – под восемь с половиной. Дом в ту пору снимали жильцы; Брайан оставил их и использовал арендную плату для расчета по ипотекам.
Говардовской премией за Нэнси он погасил вторую, разорительную ссуду, премией за Кэрол рассчитался с родителями. С помощью премии за Брайана-младшего Брайан-старший выплатил первую ипотеку настолько быстро, что арендная плата с жильцов позволила ему наконец очистить собственность к маю 1906 года, всего через шесть с половиной лет после того, как он воздвиг свою долговую пирамиду.
Я сказала Брайни, что он рисковый человек.
– Не совсем, – ответил он, – я ведь поставил на тебя, дорогая. И ты сработала, как часы. Правда, Брайан-младший появился несколько позже, чем я ожидал, но у меня был гибкий график. Хоть я и настоял на необходимости выплатить первую ипотеку раньше срока, я не должен был ее выплачивать ранее первого июня тысяча девятьсот десятого года. Но ты вышла вперед, как настоящий чемпион.
Еще год назад Брайан обсудил свой проект со съемщиком дома, они условились заранее, и в прошлую пятницу жильцы мирно выехали.
– Так что дом твой, дорогая. Я не стал возобновлять наш арендный договор; О’Хеннесси Скрудж знает, что мы съезжаем. Можем сделать это хоть завтра и перебраться сюда, если дом тебе нравится. Или лучше продадим его?
– Не смей говорить о продаже нашего дома! Брайни, если это правда твой свадебный подарок, тогда я наконец-то сделаю тебе свой. Твоего котенка.
– Нашего котенка, ты хочешь сказать, – усмехнулся он. – Я тоже об этом подумал. – Мы не завели котенка до сих пор потому, что с обеих сторон нашего домика на Двадцать шестой улице жили собаки и один пес был закоренелый убийца кошек. С переездом за угол угроза не исчезла.
Брайан показал мне дом. Он был чудесный: наверху большая ванная, еще одна, поменьше и маленькая, внизу, при комнате для прислуги; четыре спальни и спальная веранда, гостиная, салон, просторная столовая со встроенным буфетом и полками для посуды; в салоне – газовый камин, который можно топить и дровами, если убрать газовую горелку; чудесная большая кухня; парадная лестница и удобная черная лесенка, ведущая наверх из кухни, – да просто все, что может пожелать семья, в которой есть дети, включая огороженный задний двор – как раз для детей, и зверюшек, и для крокета, и для пикников. И еще огород и песочница. Я снова расплакалась.
– Прекрати, – велел Брайни. – Вот это – супружеская спальня. Если ты не предпочтешь другую комнату.
Спальня была великолепная, большая, полная воздуха, и к ней примыкала веранда. В доме, пустом и довольно чистом (я уже предвкушала, как отскребу здесь каждый дюйм), остались кое-какие вещи, которые не стоило перевозить.
– Брайни, там, на веранде, на качелях, лежит подушка. Ты не принесешь ее сюда?
– Как скажешь. А зачем?
– Давай отобьем чек.
– Слушаюсь, мадам! А я уж думал, когда же ты решишься окрестить наш новый дом.
Подушка выглядела не очень чистой и была не слишком большая, но это все пустяки, лишь бы уберегла мой позвоночник от голых досок. Когда Брайни принес ее и положил на пол, я освобождалась от последних одежек.
– Эй! Оставь чулки.
– Слушаюсь, сэр. Как скажете, мистер. А стаканчиком сперва не угостите? – Пьяная от возбуждения, я глубоко вздохнула и легла на спину. – Вас как зовут-то, мистер? Меня звать Крольчиха – я шибко плодовитая.
– Держу пари, так оно и есть. – Брайни разделся, повесил пиджак на крючок за дверью ванной и начал взбираться на меня. Я потянулась навстречу, но он удержал меня и поцеловал. – Мадам, я люблю вас.
– А я вас, сэр.
– Рад слышать. Готовьтесь. – И чуть погодя: – Эй, отпусти немного гайку.
Я чуть расслабилась:
– Так лучше?
– Чудненько. Ты прелесть, любимая.
– И ты, Брайни. Ну же… прошу тебя.
Я почти сразу достигла вершины, потом взвились ракеты, я завопила и почти не помнила себя, когда Брайни меня отпустил, – а после потеряла сознание.
Мне не свойственно падать в обморок, но в тот раз это случилось.
Через два воскресенья не пришли очередные месячные, а в феврале 1907 года родился Джордж Эдвард.
Следующие десять лет были сплошной идиллией.
Наша жизнь со стороны может показаться скучной и банальной – мы ведь просто тихо жили в доме на тихой улице и растили детей… а еще котят, морских свинок, кроликов, змей, золотых рыбок, а однажды даже червей-шелкопрядов на крышке моего пианино. Это затеял Брайан-младший, будучи в четвертом классе. Для них требовались листья тутового дерева, и в большом количестве – шелкопряды были теми еще обжорами. Брайан-младший договорился с соседом, у которого росло такое дерево. В нем рано проявился отцовский талант добиваться всего любым путем, каким бы невероятным ни казался его план.
Сделка насчет тутовых листьев была крупным событием в нашей тогдашней жизни.
На кухне у нас висели детсадовские плакатики со звездочками, на задней веранде стояли трехколесные велосипеды и роликовые коньки, а еще были пальчики, которые надо было целовать и перевязывать, и разные поделки для школы, и множество ботинок, которые надо было начистить, чтобы приготовить наше маленькое племя к походу в воскресную школу, и шумные свары из-за рожка для обуви, пока я наконец не завела каждому свой, написав на них имена.
Все это время чрево Морин то росло, то убывало, как круглое чрево луны: Джордж – в 1907-м, Мэри – в 1909-м, Вудро – в 1912-м, Ричард – в 1914-м и Этель – в 1916-м. Ею дело отнюдь не кончилось – просто в нашу жизнь вошла Война, изменившая Мир.
Но до войны случилось еще много всего, и кое о чем я должна рассказать. Мы переменили церковь, которую посещали, будучи жильцами «Скруджа», на другую. Наши церкви менялись к лучшему так же, как и наши дома и кварталы обитания. В Соединенных Штатах того времени разные протестантские конфессии имели прямое отношение к имущественному и социальному статусу, хотя вслух об этом не говорилось. На вершине пирамиды находилась высокая епископальная церковь, низ же ее занимали секты фундаменталистов-пятидесятников, собиравшие сокровища на небе, поскольку не сумели накопить их на земле.
Раньше мы посещали церковь среднего уровня – ту, что поближе. Переехав в район поприличней, нам следовало перейти в более респектабельную церковь на бульваре, – но сменили мы церковь в основном из-за того, что Морин в ней, можно сказать, изнасиловали.
Я сама была виновата. Во все века изнасилование представляло собой любимый вид спорта многих мужчин – при условии, что это сойдет им с рук, – и женщины моложе девяноста и старше шести всегда и везде подвергаются опасности… если не знают, как ее избежать, и не исключают всякий риск, что почти невозможно.
Пожалуй, я зря установила ограничение от шести до девяноста: есть сумасшедшие, способные изнасиловать любое существо женского пола в любом возрасте. Изнасилование – не половой акт, но акт зверской агрессии.
А то, что произошло со мной, вряд ли можно назвать изнасилованием – нечего мне было соваться без сопровождающих к проповеднику, я же поступила именно так, зная, что за этим последует. Преподобный Тимберли (скотина!) в мои четырнадцать лет ухитрился дать мне понять, что может научить меня многому в жизни и любви, по-отечески поглаживая меня по попке. Я рассказала об этом отцу, не называя имен, и отцовский совет помог мне положить этому конец.
Но этот новый библейский старатель… Случилось это через шесть недель после переезда в новый дом. Я уже знала, что беременна, и изнывала от желания, а Брайан уехал. Я не жаловалась – разъезды входили в его профессию, на свете очень много таких занятий: волка ноги кормят. В тот раз он поехал в Денвер, а когда я ожидала его домой, прислал мне телеграмму, «ночное письмо»: «Пришлось заехать в Монтану дня на три-четыре, а может, и на неделю. Целую, Брайан».
А, чтоб тебе, зараза ты эдакая. Но я улыбалась, потому что за мной наблюдала Нэнси, а ее в шесть лет было трудно провести. Я прочла ей телеграмму в своей редакции и убрала подальше – она уже научилась читать.
В три часа дня я, вымытая, принаряженная и без панталонов под платьем, постучала в дверь кабинета преподобного Иезекииля, библейского старателя. С детьми оставалась наша постоянная сиделка. В письменной инструкции, оставленной ей, говорилось, куда я иду, и был телефонный номер кабинета пастора.
Между мной и преподобным доктором шла молчаливая тайная игра с тех самых пор, как он взошел на свою кафедру три года назад. Не то чтобы он мне так уж нравился, но я была небезразлична к нему, к его звучному, как орган, голосу и чистому мужскому запаху. К сожалению, у него не было неприятного запаха изо рта, вонючих ног или чего-то подобного – это бы меня отпугнуло. Придраться было не к чему – хорошие зубы, свежее дыхание, чистые волосы и тело.
Предлогом для визита к нему послужила моя деятельность в качестве председательницы дамского комитета – надо было посоветоваться с пастором по поводу очередного показушного мероприятия, не помню уж какого. Но протестантская церковь двадцатого века всегда готовила какое-нибудь показушное действо. Нет, помню: случай духовного обновления. Билли Санди? Да, кажется, это был он – бейсболист и обращенный пьяница, внезапно обретший Христа.
Доктор Зек впустил меня, мы посмотрели друг на друга, и все стало ясно – говорить ничего не пришлось. Он обнял меня, я подставила ему губы. Он впился в них, я открыла рот и закрыла глаза. В считаные секунды после того, как я постучалась, он повалил меня на кушетку за письменным столом, задрал мне юбки и приступил к делу.
Я направила его куда следует, а то он чуть было не просверлил собственную дырку.
Солидно! С угасающей мыслью «Брайни это не понравится» я приняла его. Он стремился к цели без всяких изысков, но я до того перевозбудилась, что была на грани и уже готовилась взорваться, когда он кончил. Тут в дверь постучали, и он отпрянул от меня. Этот чертов роман длился меньше минуты… и мой оргазм заглох, как замерзшая водопроводная труба.
Но не все было – было бы – потеряно. Как только этот петушок соскочил с меня, я просто встала – и немедленно приняла презентабельный вид. В 1906 году юбки доходили до щиколоток, а платье я надела немнущееся. Панталоны же оставила дома не только ради его (и своего) удобства, но еще и потому, что, если на вас нет панталон, после поспешного совокупления их не приходится натягивать.
Что же до Зека, идиота века, то ему, прежде чем открывать дверь, надо было всего лишь застегнуть штаны, что он и сделал. Итак, мы могли бы выстоять. Мы могли бы смело взглянуть пришедшим в глаза и продолжить наш разговор с их участием.
Вместо этого пастор схватил меня за руку, затолкал в свой платяной шкаф и запер на ключ.
Я простояла там в темноте два долгих часа, показавшихся мне двумя годами. Чтобы не лишиться рассудка, я придумывала пастору мучительную казнь. Самым легким способом было «повешенье его за собственную петарду». Остальные способы были слишком отвратительны, чтобы говорить о них вслух.
Наконец он отпер дверцу и хрипло прошептал:
– Ушли. Сейчас выпущу вас через заднюю дверь.
Нет, я не плюнула ему в лицо. Я сказала:
– Нет, доктор, сейчас мы с вами поговорим о делах. А потом вы проводите меня до парадного входа в церковь и там немного поболтаете со мной, чтобы люди видели.
– Нет-нет, миссис Смит! Я думаю…
– Думать не надо. Или так, или я выскакиваю отсюда с криком «Насилуют!». И то, что обнаружит внутри меня служащая полиции, любому суду докажет факт изнасилования.
Когда Брайан вернулся, я все ему рассказала. Сначала я подумывала сохранить это при себе. Но три года назад мы с ним заключили дружеское соглашение о том, как изменять, не обижая другого и не вредя ему. Поэтому я решила открыться и дать себя отшлепать, если Брайан сочтет это необходимым. Я лично считала, что заслужила трепку… и хорошую, чтобы потом можно было поплакать и расчудесно помириться.
Так что я не слишком беспокоилась, просто мне не хотелось каяться и получать отпущение.
В своем договоре о супружеских изменах мы обязались по возможности действовать сообща, всегда помогать друг другу добиться своего и покрывать друг друга. Заключили мы этот договор, когда доктор Рамси подтвердил, что я опять беременна (Брайаном-младшим), и я испытывала прилив сентиментальности. Толкнуло же нас на это секретное предложение одной знакомой и симпатичной нам пары обменяться партнерами.
Тогда я торжественно сказала Брайни, что всегда буду ему верна. Я хранила ему верность четыре года и теперь, убедившись, что могу, буду хранить ее всегда, пока смерть не разлучит нас.
– Слушай, глупышка, ты у меня девочка славная, но недалекая. Ты начала заниматься этим делом в четырнадцать лет…
– Нет, в пятнадцать!
– Ну, почти в четырнадцать. И говорила мне, что твоих прелестей вкусила почти что дюжина мужиков и мальчишек, да еще спрашивала, считать говардовских кандидатов или нет? А потом пересмотрела счет, сказав, что запамятовала парочку мелких инцидентов. Еще ты говорила, что почти сразу же научилась получать наслаждение, но заверила меня, что я лучше всех. Ты взаправду думаешь, Вертлявые Бедра, что ты и твои веселые понятия о любви изменились из-за того, что тот тупица-проповедник произнес над тобой волшебные слова? Шила в мешке не утаишь, леопард не может перестать быть пятнистым, и твой час неизбежно настанет. И когда это случится, я хочу, чтобы ты получила удовольствие, но не попала в беду… ради себя, ради меня и особенно ради наших детей. Я не жду от тебя, что ты будешь, как говорится, навеки мне верна, аминь. Но хочу надеяться, что ты не забеременеешь, не подцепишь дурную болезнь, не вызовешь скандала, не опозоришь себя и меня, не поставишь на карту благополучие наших детей. То есть, проще говоря, будешь вести себя разумно и вовремя опускать шторы.
– Да, сэр, – пробормотала я.
– И если, любовь моя, ты сказала правду насчет того, что от Хэла Эндрюса у тебя дыхание спирает, но ты бежишь искушения из-за меня, такая стойкость не прибавляет сияния твоему венцу. Мы оба знаем Хэла: он джентльмен и чистит ногти. И вежлив со своей женой. Если у тебя нет серьезных намерений, прекрати с ним флиртовать. Но если ты вправду хочешь его, то бери! На меня не смотри – я буду занят. Джейн – такая лакомая штучка, какие мне давно не попадались. Я жажду провести через ее угол биссектрису с тех самых пор, как мы познакомились.
– Брайни! Это правда? Ты никогда не подавал виду. Почему ты мне не сказал?
– Чтобы ты по-бабьи приревновала и начала проявлять собственнические замашки? Милая, мне пришлось дожидаться, когда ты сознаешься вслух, без уговоров и понуканий с моей стороны, что испытываешь глубокий интерес к другому мужчине… предполагая, что я могу испытывать то же самое к его жене. И я испытываю. Так что звони Джейн и прими приглашение на ужин. А там посмотрим, что из этого получится.
– А вдруг Джейн понравится тебе больше меня?
– Невозможно. Я люблю вас, миледи.
– Я про то, на чем сидят. Про то, как она занимается любовью.
– Это возможно, но маловероятно. Если это и случится, я не перестану любить тебя и то, на чем ты сидишь: эта штука из ряда вон. А Джейн попробовать все-таки хочется: уж очень она вкусно пахнет. – Он облизнулся и ухмыльнулся.
Так он и поступил, и она тоже – мы сделали это все четверо и много лет оставались хорошими друзьями, хотя они через два года переехали в Сент-Джо, где Хэл получил более выгодное предложение от школьного комитета. И нашим уютным семейным оргиям пришел конец.
Со временем мы с Брайаном разработали подробные правила относительно секса – как избежать риска и в то же время «грешить» свободно, не очертя голову, а с толком, чтобы иметь право посмотреть в глаза миссис Гранди и сказать ей, что здесь не подают.
Всеобщая вера в изначальную греховность секса не коснулась Брайана. Он глубоко презирал расхожие мнения.
– Если тысяча человек во что-то верит, а я один верю в обратное, то тысяча против одного, что не правы они. Морин, я содержу семью только благодаря тому, что у меня на все свое мнение.
Когда я рассказала Брайни, как меня заперли в шкаф, он рывком сел в постели:
– Вот ублюдок! Мо, да я ему руки переломаю!
– Тогда и мне переломай – я ведь шла туда с определенным намерением, которое и выполнила. Все остальное вытекает из этого голого, непростительного факта. Я подверглась неоправданному риску и виновата не меньше его.
– Так-то оно так, но дело не в этом. Милая, я не за то его упрекаю, что он тебя трахнул; любой мужик, если он не кастрат, трахнул бы тебя, будь у него только шанс. Так что единственный выход – не давать им этого шанса, если сама не хочешь. Если я зол на него, так это за то, что он запихал мою девочку в темный шкаф, запер ее там и напугал. Я убью его медленно, черт бы его побрал. Я его оскоплю. Я с него скальп сниму. Я ему уши отрежу.
– Брайни…
– Я ему кол вгоню… Что, дорогая?
– Я была плохой девочкой, знаю, но мне это сошло с рук. Не забеременела, поскольку и так беременна. Ничего не подцепила… кажется. И никто, по-моему, ничего не заметил, так что скандала не будет. Мне очень хотелось бы посмотреть, как ты будешь с ним все это проделывать, – я его презираю. Но если ты хотя бы щелкнешь его по носу, это происшествие перестанет быть тайной… и может повредить нашим детям. Верно?
Брайни смирился с житейской необходимостью. Я хотела, чтобы мы перестали ходить в эту церковь, и он согласился.
– Но не сейчас, любимая. Я пробуду дома еще недель шесть. Пойдем в церковь вместе…
Мы приходили рано и усаживались впереди, прямо перед кафедрой. Брайни впивался взором в лицо доктора Зека и не сводил с него глаз всю проповедь, воскресенье за воскресеньем.
У доктора Зека случился нервный срыв, и ему пришлось взять отпуск.
Мы с Брайни выработали свои правила секса, любви и брака далеко не сразу. Мы пытались сделать две вещи одновременно: создать новую систему правильного поведения в браке, которой любое цивилизованное общество должно было обучить нас еще в детстве, и – одновременно – выработать практичный набор правил поведения в обществе, которые защищали бы нас от арбитров морали Библейского пояса. Мы не миссионеры, чтобы обращать миссис Гранди в свою веру; нам нужна была только маска, чтобы миссис Гранди не заподозрила, что у нас совершенно иной образ мышления. В обществе, где считается смертным грехом чем-то отличаться от соседей, единственный выход – не давать им этого заметить.
С годами мы узнали, что многие говардовские семьи сталкивались с несоответствием программы Фонда Говарда нормам морали среднезападного Библейского пояса – а большинство членов Фонда были как раз выходцы со Среднего Запада. Из-за этих противоречий говардовцы или порывали с официальной религией, или делали вид, что следуют ей, как мы с Брайаном, пока не уехали из Канзас-Сити в тридцатые годы и не перестали притворяться.
Насколько я знаю, ни в Бундоке, ни где-либо на Теллус-Терциус официальной религии нет. Вопрос: является ли это неизбежным эволюционным достижением человечества на пути к истинной цивилизации? Или я принимаю желаемое за действительное?
Или я умерла в 1982 году? Бундок так отличается от Канзас-Сити, что мне трудно поверить, будто они существуют в одной вселенной. Теперь, когда я изолирована в каком-то подобии сумасшедшего дома, управляемого его обитателями, легко поверить, что авария, в которую попала старая-престарая женщина в 1982 году, оказалась роковой… и все эти сны о диаметрально противоположных мирах – просто бред умирающей. Может быть, во мне, нашпигованной седативами, искусственно поддерживают жизнь в какой-нибудь клинике Альбукерке, раздумывая – выдернуть штепсель или погодить? И ждут разрешения Вудро? Кажется, это его я вписала в записную книжку как своего ближайшего родственника.
А Лазарус Лонг и Бундок – всего лишь мои старческие фантазии?
Надо будет спросить Пикселя, когда он придет ко мне в следующий раз. Его английский не слишком богат, но мне больше не к кому обратиться.
Еще до того, как обставить свой новый дом, мы сделали одно замечательное дело – перевезли туда со склада наши книги. В коробке из-под печенья, в которой мы жили раньше, хватало места лишь для пары дюжин томов, да и те драгоценные издания стояли на верхней полке в кухне, куда я могла дотянуться, только встав на табуретку – чего я не рисковала делать, когда была беременна. Однажды я три дня ждала, когда Брайан вернется из Галены, чтобы попросить его достать мне «Золотую сокровищницу» – я смотрела на нее и не могла взять, – а затем, когда он вернулся, забыла про нее.
У меня на складе лежало два ящика книг, у Брайана еще больше – а потом начало поступать отцовское «наследство». Уходя в армию, он написал мне, что упаковал свои книги и отправил на склад в Канзас-Сити – квитанции прилагались. Своему банку он поручил вносить плату за хранение, но был бы рад, если бы я взяла книги себе. Возможно, когда-нибудь он попросит что-то назад, но пока я могу относиться к ним как к своим собственным. «Книги нужно читать и любить, а не держать на складе».
Вот мы и забрали своих друзей из темницы на воздух и на свет, хотя книжных шкафов у нас еще не было… Брайни с помощью досок и кирпичей соорудил временные полки, и я узнала, что мой муж любит еще больше, чем секс.
Книги.
Самые разные – в тот уик-энд, например, он зарылся в труды профессора Гексли, а я на них и не смотрела, заполучив в руки отцовскую коллекцию Марка Твена – сочинения мистера Клеменса, от самых ранних до мая 1898 года, большей частью первоиздания. Четыре книги были подписаны мистером Клеменсом и «Марком Твеном» – он подписал их в ту памятную ночь 1898 года, когда я боролась со сном, лишь бы не пропустить ни одного его слова.
Часа два мы с Брайни только и делали, что трогали друг друга за локоть: «Вот послушай!» – и читали что-нибудь вслух. Оказалось, что Брайни не читал «Банковский билет в миллион фунтов стерлингов» и «Заметки по поводу последнего Карнавала преступлений в Коннектикуте». Меня это поразило.
– Дорогой, я тебя люблю, но как это тебя выпустили из колледжа?
– Не знаю. Из-за войны, должно быть.
– Придется заняться твоим образованием. Начнем с «Янки при дворе короля Артура».
– «Янки» я читал. А это что за толстая книжка?
– Это не Марк Твен. Это из отцовской медицинской библиотеки. – Я дала ему ту книгу и вернулась к «Принцу и нищему».
Через пару минут Брайни сказал:
– Эй, эта картинка неправильная.
– Знаю, – ответила я. – Знаю, на какую картинку ты смотришь. Отец говорит, что любой непрофессионал, которому эта книга попадает в руки, первым делом смотрит на эту картинку. Снять штанишки, чтобы ты мог сравнить?
– Не отвлекай меня, девка, у меня отличная память. – Он перевернул несколько страниц. – Захватывающе, часами можно смотреть.
– Знаю, я так и делала.
– Удивительно, сколько механики умещается в одной-единственной шкуре. – Продолжая листать, Брайни дошел до акушерского раздела, содрогнулся (он был хорошей повитухой, хотя и не любил крови), отложил книгу и взял другую. – Вот это да!
– Что там у тебя, дорогой? А-а. «Что должна знать каждая девушка». – (Это было собрание гравюр Форберга «Figuris Veneris»[65]65
«Позы любви» (лат.). – Примеч. С. В. Голд.
[Закрыть]. Я тоже опешила, открыв эту книгу в первый раз.)
– Но ведь она не так называется. На титульном листе стоит «Картины Венеры».
– Это шутка, дорогой. Отцовская шутка. Он вручил мне эту книгу как пособие по сексу, а потом мы обсуждали каждую картинку, и он отвечал на все мои вопросы. А их было много! Он говорил, что работы мистера Форберга анатомически верны, чего нельзя сказать о той адаптированной картинке, на которую ты жаловался. И говорил, что его работы следовало бы изучать в школе, поскольку они не в пример лучше тех подпольных рисунков и фотографий, которыми пробавляются почти все молодые люди, а столкнувшись с действительностью пугаются и страдают. – Я вздохнула. – Отец говорит, что наша так называемая цивилизация больна целиком, но особенно это касается секса, любых его аспектов.
– По-моему, твой отец прав на все сто. Но, Морин, неужели он пользовался этим как пособием? Мой уважаемый тесть одобрял все, что здесь изображено? Все как есть?
– О боже, нет. Многое, но не все. Впрочем, он говорил, что двое – или несколько – человек могут делать друг с другом все, что хотят, если только это не вредит им физически. По его мнению, говорить о сексе «морально» или «аморально» – просто смешно. «Хороший» или «плохой» – вот правильные слова, такие же как в любой другой области человеческих отношений.
– Mon beau-père a raison[66]66
Мой тесть прав (фр.).
[Закрыть]. И жена моя тоже умница.
– Меня всю жизнь учил уму-разуму мудрый человек, а потом передал тебе. Я, во всяком случае, считаю отца мудрым человеком. Давай-ка сядем рядышком, и я покажу тебе, что он одобрял, а что нет.
Брайни обнял меня одной рукой, и я положила книгу ему на колени.
– Обрати внимание на дату издания – тысяча восемьсот двадцать четвертый год. Но изображены здесь в основном сцены Древней Греции и Рима, лишь одна гравюра изображает Египет. Отец говорил, что эти гравюры, хотя они и созданы меньше ста лет назад, повторяют сюжеты фресок публичных домов Помпеи, но намного превосходят эти фрески в художественном отношении.
– Доктор Джонсон бывал в Помпее?
– Нет. Ну, то есть я думаю, что нет. С отцом никогда ничего точно не известно. Правда, он говорил, что видел фотографии с помпейских фресок в Чикаго – то ли в Северо-Западном музее, то ли в каком-то еще.
– Но где он взял эту книгу? Мне неприятно говорить тебе это, мой невинный ягненочек, но эти картинки могут обеспечить нам долгий отдых за казенный счет согласно акту Комстока. Если нас с ними поймают.
– Вот именно «если». Ключевое слово – «поймают». Отец требовал: я должна как можно тщательнее изучить законы – чтобы не попасться, когда буду их нарушать. Если он и признавал какой-либо закон, то лишь в этом смысле.
– Мне уже ясно, что твой отец – подрывной элемент, разлагающий пример для молодежи, порочный старик. Я им бесконечно восхищаюсь и надеюсь стать таким же, как он.
– А я его люблю безумно, mon homme[67]67
Мой мужчина, мой муж (фр.).
[Закрыть]. Он мог бы заполучить мою девственность, стоило ему шевельнуть бровью. Но он этого не сделал.
– Я знаю, любимая. Знаю с тех пор, как мы с тобой познакомились.
– Да. Я отвергнута как женщина – и когда-нибудь он за это поплатится. Но я хотела бы последовать его совету относительно изучения законов. Как ты думаешь, можно мне посещать занятия в юридической школе Канзас-Сити – если я выкрою плату за обучение из денег на хозяйство?
– Почему бы и нет. И выкраивать плату из денег на хозяйство не придется – теперь мы можем себе позволить отправить тебя учиться чему угодно. Ну, хватит о пустяках – мы говорим о сексе. Секс – вот что заставляет мир вращаться. Переверни-ка страничку.
– Да, сэр. Миссионерская поза. Одобрена даже священниками. Следующая поза почти так же широко применяется, хотя миссис Гранди, должно быть, никогда не ложится сверху. А вот этого миссис Гранди определенно не делает, хотя все прочие делают – говорил отец. И добавлял, что джентльмен, который совокупляется с леди сзади и стоя, может одновременно нажимать на ее кнопку, чтобы обеспечить удовольствие и ей. Далее. О-о! Брайни, когда-нибудь, когда разбогатеем, мы заведем себе кровать как раз такой высоты, чтобы я могла лечь вот так, задрав ноги, а ты – войти в меня стоя, не сгибаясь при этом в три погибели. Мне нравится эта поза, и тебе тоже, но при нашей последней попытке у тебя затекли ноги и ты под конец весь дрожал от усталости. Дорогой, я хочу, чтобы тебе было так же хорошо, как и мне, – то есть ужасно хорошо.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?