Текст книги "Мир в табакерке, или чтиво с убийством"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mir-v-tabakerke-ili-chtivo-s-ubiystvom-7609.jpg)
Автор книги: Роберт Рэнкин
Жанр: Зарубежная фантастика, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Заткнись! – Т.С. Давстон ткнул Нормана локтем. – Продолжайте, пожалуйста, дядюшка.
– Спасибо, Берти. Итак, как я уже сказал, мы ищем и продолжаем искать. Впустую, большей частью. Возможно, это и к лучшему. Возможно, лучше продолжать искать, чем действительно найти.
– Как это? – спросил Т.С. Давстон. – Если тебе чего-то хочется – лучше, чтобы это у тебя было, чем чтобы этого у тебя не было.
– Возможно, ты прав, но мне не удалось в этом убедиться. Более того – совсем наоборот. Видишь ли, я нашел то, что искал, и понял, что лучше бы мне было этого не находить.
Старик помолчал, вытащил табакерку и засунул в ноздри понюшку «Крофорд Империал».
– Я ездил со своим балаганом по Индии, – продолжил он, – где надеялся разыскать факира, который знает секрет легендарного фокуса с веревкой. Но мне встретилось кое-что еще более удивительное. Кое-что, чего я желал больше, чем все, чего я когда-либо желал. Я сказал – кое-что? Нет, кое-кто. Она была танцовщицей в храме, настолько прекрасной, настолько совершенной, что отнимала все твое сердце. Она двигалась столь грациозно, что хотелось плакать, глядя на нее, а когда она пела, казалось, что ты слышишь ангела.
Я сразу понял, что если мне удастся склонить это прекрасное создание к тому, чтобы поехать со мной и выступать в моем представлении, мое будущее будет обеспечено. Мужчины на Западе будут падать к ее ногам. Она станет моей славой – и моим состоянием.
– Ну и как, стала? – спросил Норман.
– Сейчас схлопочешь, – сказал Т.С. Давстон.
– Славой? – сказал профессор. – Скорее позором. Я разыскал опекунов этой девушки. Жители деревни не горели желанием говорить со мной, но я напоил нескольких, и они указали, в которой из хижин я смогу их найти. Впрочем, вряд ли можно было назвать это грязное, покосившееся жилище из тростника и глины хижиной. Я постучал и вошел, и увидел древнего старца, который курил кальян. Это ископаемое не говорило по-английски, так что я вел разговор на его родном языке. Я говорю более, чем на сорока языках, и мне удалось добиться того, чтобы он меня понял.
Я сообщил ему, что я – посол королевы Виктории, императрицы индийской, желавшей познакомиться с прекрасной танцовщицей, о которой она столь много слышала.
– Вы ему наврали, – сказал Норман.
– Да, Норман, я солгал. Я сказал, что королева английская желает увидеть ее лично. Я жаждал заполучить эту девушку. Я сказал бы что угодно. Старик долго рыдал, объясняя, что девушка – его внучка, и боги любят ее. Я согласился, что она действительно прекрасна, но он сказал, что не это имел в виду. Она была избранницей богов, сказал он, потому что когда в детстве она спала под священным деревом бодхи, ее укусила королевская кобра.
– Ненавижу змей, – сказал Норман. – В Хэнвелле был один парень, который заснул в парке, и рот у него был открыт, и…
И Норман схлопотал.
– Гад, больно же! – заорал он.
– Укус королевской кобры смертелен, – продолжал профессор. – Но девочка не умерла. Крестьяне решили, что это знак того, что боги благословили ее. Может быть, даже какая-то из богинь. Естественно, будучи цивилизованным англичанином, я пренебрегал подобными бессмысленными суевериями, но сказал старику, что королева Виктория – тоже одна из богинь, и что она хочет встретиться с подобными себе. Старик не допускал мысли о расставании с девушкой, он все просил и просил меня отступиться, а я все лгал и лгал ему. Девушка вскоре вернется – сказал я – со щедрыми подарками, которыми осыплет ее королева-богиня. При этих словах он несколько оживился, но сказал, что девушка обязательно должна вернуться к нему не позднее, чем через полгода, потому что ей нужно было петь на каком-то религиозном празднестве, или что-то вроде того. Я с готовностью согласился.
Итак, я увез девушку с собой. Звали ее Ная, и я решил, что сделаю это имя известным всему миру. Мы проехали, выступая по дороге, через Персию в Среднюю Азию, из Греции в Европу, и везде, где она пела и танцевала, зрители просто сходили с ума. Мы выступали перед коронованными особами, и нас привечали во дворцах, и к тому времени, когда мы достигли берегов Англии, у меня не осталось сомнений, что она действительно увидит королеву Викторию.
– Ну и как, увидела? – спросил Норман.
– Нет, Норман, не увидела. Прошло пять месяцев, и Ная собралась домой. Я говорил ей, что она скоро встретится с великой королевой, и что потом я отвезу ее обратно в ее деревню. Конечно, я не собирался делать этого. Видите ли, я безнадежно влюбился. Я возжелал ее. Я хотел полностью обладать ей. И Ная начала чахнуть. Она бледнела и худела, и отказалась есть. Она заперлась в своем фургоне и не выходила оттуда, и ей становилось хуже и хуже день ото дня. Я старался ухаживать за ней, как только мог, но с ужасом видел, как ее прекрасное лицо, изборожденное морщинами вокруг прекрасных глаз, лишается красоты, и слышал, как голос ее – о, столь сладостный! – превращается в хриплый шепот.
Я позвал докторов, чтобы они помогли вернуть ей здоровье, но эти ученые мужи осмотрели ее и лишь покачали головами. Они не смогли ничего сделать.
– Так она, значит, загнулась? – спросил Норман.
– Нет, Норман, она не загнулась. Она вернулась домой.
– Говно история, – заявил Норман. – А в конце вообще все испоганили.
– О нет, это еще не конец, – профессор Мерлин покачал увенчанной древним париком головой. – Это еще совсем не конец. Я сел рядом с ней и, не в силах помочь ей, смотрел, как она ускользала от меня. Я видел, как ее кожа, безупречно гладкая прежде, покрывается морщинами и теряет цвет. Я видел, как тускнеют ее глаза. Она умоляла меня оставить ее одну, но я отказался. Я осознал, что натворил: как, в алчности своей, довел ее до этого. И затем, однажды ночью, это закончилось.
– Умерла, значит, – сказал Норман.
– Она вскрикнула! – закричал профессор, от чего Норман едва не обмочился. – Она вскрикнула и ее начало корчить. Она сорвала с себя одеяло, а затем – ночную рубашку. Я пытался уложить ее обратно в постель, но она вырвалась из моих объятий, и тут все и произошло. Ее кожа покрылась трещинами. Ная поднялась на ноги передо мной, встала на кровати во весь рост, и кожа осыпалась к ее ногам, как шелуха, и теперь она стояла передо мной, прекрасная, обновленная, нагая. Потрясение было столь велико, что я упал замертво, а когда очнулся на следующее утро, ее уже не было. Она оставила мне записку, прочтя которую, я понял, что я натворил, когда увез ее из индийской деревни.
Видите ли, она была обещана богам. Когда, в детстве, ее укусила королевская кобра, ее матушка в молитве пообещала Шиве отдать свою жизнь в обмен на жизнь ее дочери. Всевышний, должно быть, услышал мольбу и сжалился над ней. Мать умерла, но девочка выжила. Однако она теперь принадлежала богам, и с того дня она больше не старела. Каждый год она сбрасывала кожу и являлась рожденной заново. Старик в деревне не был ей дедом – он был ей младшим братом.
Она забрала все деньги, которые я заработал на ее выступлениях, и купила билет в Индию. Я не пытался преследовать ее. Кто ее знает, может быть, она и по сей день живет в своей деревне, столь же прекрасная и молодая, как всегда. Я никогда туда не вернусь, и я молюсь, чтобы ни один человек с Запада туда не добрался.
Мы докурили в молчании, лишившись дара речи после этой необычайной истории.
Норман, однако, лишился дара речи ненадолго.
– Ничего так сказочка, – сказал он. – Жаль, что вам нечем доказать, что это правда.
– Разве тебе не хватает доказательств? – спросил профессор.
– Каких? Что это правда, потому что вы это рассказали?
– Какие же еще доказательства ты хочешь получить?
– Кожу могли бы показать.
– Но я же показал.
– Нет, не показали, – сказал Норман.
– Отнюдь, мальчик мой, я показал. Я приказал выдубить сброшенную ей кожу и сделать из нее шкатулку. Ту самую, из которой ты ел сладости.
До этого мне ни разу не приходилось быть свидетелем реактивного блева, и, надо признаться, картина была впечатляющей. Лицо Нормана стало ярко-серым, он, шатаясь, вывалился из фургона и бросился бежать.
Пара– другая особенно крупных псов бросилось ему вдогонку, но Норман без труда оторвался от них.
Профессор уставился на перепачканный ковер.
– Если его так вывела из себя шкатулка, – сказал он, – хорошо, что я не сказал ему, из чего сделаны сладости.
– Так из чего же, все-таки, были сделаны сладости? – спросил я Т.С. Давстона, когда мы однажды ночью, месяц спустя, отправились к «грязным акулам».
– Из кусачих жуков, наверно.
Я бросил в канал пару червяков.
– Не знаю, стоит ли мне ходить к твоим так называемым дядюшкам, – сказал я Т.С. Давстону. – Кого ни возьми, все со странностями, и после них мне снятся кошмары.
Т.С. Давстон рассмеялся.
– Профессор как раз нормальный, – сказал он. – У него самая большая коллекция китайских табакерок с эротическими картинками из тех, что я видел.
– Ради бога. А как насчет этой истории, которую он рассказал? Ты веришь, что это правда.
Т.С. Давстон покачал головой.
– Нет. Но на Нормана это подействовало именно так, как должно было, ты не находишь? Сейчас он намного приятнее.
А вот это точно была правда. Норман стал намного приятнее. Более того, он стал нашим лучшим другом, и теперь смотрел на Т.С. Давстона как на ментора. Послужила ли этому историю профессора, можно только догадываться. Я думаю, что этому, скорее, послужило то, что произошло днем или двумя позже.
По– видимому, когда Норман сбежал из фургона профессора Мерлина, он каким-то образом обронил ключи. Кто-то подобрал их и ночью забрался в лавку мистера Хартнелла, стащил несколько блоков американских сигарет и оставил ключи на прилавке.
Норман не рассказал отцу ни о том, что он потерял ключи, ни о том, что он был на ярмарке, но мистер Хартнелл, по всей вероятности, выбил бы из него правду, если бы за него не вступился Т.С. Давстон.
Юный Давстон рассказал старшему Хартнеллу весьма убедительную историю про то, как младший Хартнелл спас пожилую леди от ограбления на улице, но в результате был избит и ограблен сам.
Когда у Т.С. Давстона потребовали описать грабителя, он смог вспомнить лишь, что тот был в маске, но «сильно смахивал на цыгана».
Глядя сейчас с высоты пятидесяти лет, прошедших с того момента, я подозреваю, что профессор Мерлин рассказал эту историю совсем не для того, чтобы улучшить характер Нормана. Я думаю, она предназначалась для Т.С. Давстона. Профессор был прав, когда говорил, что «возможно, лучше продолжать искать, чем действительно найти».
Т.С. Давстон всю жизнь искал славы и богатства; он нашел и то, и другое, но не удовлетворился этим. Сам процесс поиска был приключением, и я счастлив, что приложил к этому руку. Большей частью, однако, сталкиваться приходилось со всякой жутью. Такой, какой нам в детстве казались змеи и жуки. Зато были и веселые времена, и женщины с длинными ногами, и я не отказался бы ни от того, ни от другого, ни за что в жизни.
– Ну, значит, все хорошо, что хорошо кончается, – сказал я Т.С. Давстону, доставая сигарету.
– Не все так плохо в этой жизни, – отозвался мой юный собеседник. – Погоди, не прикуривай, попробуй лучше мои. Новые, и светятся в темноте.
6
В молодости я в первый раз поцеловал женщину и в первый раз выкурил сигарету в один и тот же день. Поверьте, с тех пор я больше никогда не тратил времени на табак.
Артуро Тосканини (1867—1957)
Однажды утром я проснулся, и обнаружил, что мои способности ощущать цвет, звук и запах стали слабее процентов на десять. Обои, казалось, выцвели за одну ночь, и шум утра за окном казался глуше. Обычно густой, сочный, острый запах шипящего сала, на котором готовилась яичница, поднимавшийся через трещины в потолке кухни, сквозь голые доски, прямо в мою спальню, утратил как раз ту долю насыщенности, которая делала его ароматом. Но я заметил и другой запах, сочащийся из-под простыни. Резкий запах серы.
Я выбрался из постели и сонно уставился в зеркале на стене. Мое обычно румяная, хотя и изрытая болезнями физиономия, была бледна, искажена и мрачна. Верхнюю губу обрамляли редкие щетинки, а на подбородке расцвели большие красные пятна.
Мое внимание привлекли пижамные штаны. Они загадочным образом выдавались вперед пониже пояса. Я распустил завязку штанов, и они опустились на пол.
Узрите же: эрекция!
Пронзающая косые лучи утреннего солнца. И в вышине запели ангелы.
– Боже мой, – сказал я. – Вот она – половая зрелость.
Короче говоря, я должен был ее опробовать. И опробовал.
Через пять минут я спустился на кухню.
Мама поглядела в мою сторону и покачала головой.
– Чем-то ты там не тем занимался, – сказала она.
– С чего это? – возразил я. – Откуда у вас только берутся такие мысли?
Отец взглянул поверх «Спортивной жизни».
– Наверно, мы пришли к такому заключению, услышав громкие вопли «Я кончил! Я кончил!», – мягко сказал он.
– Запомню на будущее, – проворчал я, тыкая вилкой в сало на тарелке.
– Кстати, – сказал отец. – Президента Кеннеди застрелили.
– Президента чего?
– Кеннеди. Президента Соединенных Штатов. Убили.
– Боже мой, – сказал я, второй раз за день.
– Чудовищно, правда?
– Точно, – я провел рукой по волосам. – Я даже не знал, что у них есть президент. Я думал, Америка все еще колония Британии.
Отец покачал головой. Довольно печально, как мне показалось.
– Ты капаешь салом на пижаму, – заметил он. – Пора уже научиться пользоваться ножом и вилкой. – И презервативом, – добавил он.
Я отправился в школу позже обычного. Я решил перед уходом ощутить зрелость еще раз. На этот раз – без воплей. Мама решительно постучала в дверь ванной и потребовала прекратить дикие прыжки.
Теперь моей школой была школа св. Аргентия Недоносого, учебное заведение святого ордена, братия в который подбиралась по принципу малости органа обоняния. Это была школа только для мальчиков, где основное внимание уделялось дисциплине и носовой тренировке. Курить в классе не разрешали, но поощряли нюханье табаку.
Каким– то образом мне удалось провалить экзамен после начальной школы, и вот, хотя Т.С. Давстон, Билли, Норман и почти все остальные в моем классе перешли в грамматическую школу, мне пришлось отправиться к св. Аргентию вместе с прочими недоумками из нашего прихода.
Я не слишком переживал по этому поводу. Достаточно рано я свыкся с мыслью о том, что мне вряд ли удастся добиться чего-то большего в этой жизни, и скоро у меня появились новые друзья среди латиноамериканцев-чикано и прочих выходцев из мексиканского квартала Брентфорда, которые стали моими одноклассниками.
Среди них были: Чико Вальдес вожак банды «Крэдс», в лучших традициях рок-н-ролла презиравший любые запреты, и трагически погибший в результате идиотского несчастного случая с участием уличной стрельбы и кокаина; Каральдо, по прозвищу «Припадочный», вожак «Переметных», эпилептик, чей жизненный путь кончился столь же внезапно; Хуан Торамера, вожак «Вопящих Грибос», пришедший к не менее преждевременному концу; и Хосе де Фаррингтон-Смидт, который ушел из школы уже через год и поступил в духовную семинарию.
Потом он стал священником.
И его пристрелил ревнивый муж.
Встречи одноклассников в нашей школе проходили очень тихо.
Я очень привязался к Чико. Он плохо говорил по-английски, зато у него были татуировки на руках и волосы под мышками, и он рассказал мне, что еще в младших классах у него уже был секс с «членом педагогического коллектива».
– Чтоб еще раз – ни за что в жизнь, – добавил Чико. – Задница после очень болеть.
Чико принял меня в «Крэдс». Я не слишком много запомнил из самого ритуала, помню только, что Чико отвел меня в сарай на огороде, где мы выпили изрядное количество бесцветной жидкости из бутылки без этикетки.
Еще я помню, что потом неделю не мог сесть на велосипед. Но тут уж делайте выводы в меру своей испорченности.
«Крэдс» были не самой большой подростковой бандой в Брентфорде. Но, как заверил меня Чико, они были самой престижной бандой. В их числе был сам Чико, вожак, был я, и, без всякого сомнения, вскоре должны были появиться другие.
Как только мы «завоюем авторитет».
Авторитет – это самое важное. Это значило больше, чем алгебра, история или правописание. Завоюешь авторитет – и только тогда станешь кем-то.
Как именно завоевать авторитет, было не очень ясно. Когда Чико спрашивали об этом, он всегда отвечал очень туманно. Но, по всей видимости, для этого требовались огнестрельное оружие и кокаин.
Я прибежал в школу как раз тогда, когда брат Майкл, наш учитель, проводил перекличку. Он вычеркивал из списка имена тех ребят, которые пали жертвой во вчерашних перестрелках и, похоже, был очень рад видеть меня.
Я был подвергнут стандартной порке за опоздание, ничего особенного, пять ударов «кошкой», одел рубашку и сел на свое место.
– Чико, – прошептал я, прикрыв рот рукой, – новость слышал?
– Как тебя мама поймал, когда ты дрочить в ванной?
– Да нет, не то. Президента Кеннеди застрелили.
– Президента чего?
– Чего слышал. Он был президент Соединенных Штатов.
– Одним мертвым гринго больше, – сказал Чико и поковырял ногтем в зубах.
И все тут.
И начался первый урок. Как всегда, это была история Единственно Верной Церкви, и, помнится мне, мы добрались до папы Борджиа. Мы, однако, обсуждали его не больше десяти минут, когда открылась дверь, и в класс вошел отец Дуранте, директор.
Мы быстро вскочили. – Здравствуйте, святой отец! – сказали мы хором.
– Здравствуйте, мальчики, – сказал он, – садитесь, пожалуйста.
Отец Дуранте подошел к брату Майклу и прошептал несколько слов ему на ухо.
– Президента чего? – переспросил брат Майкл.
Отец Дуранте прошептал еще несколько слов.
– О-о, – сказал брат Майкл, – а был ли он католиком?
Еще несколько слов шепотом, и святой отец покинул класс.
– О Господи, – сказал брат Майкл, поворачиваясь к классу. – По-видимому, президента Кеннеди – президента, чтобы вы не задавали лишних вопросов, Соединенных Штатов – убили. Обычно такого рода вещи не имеют к нам отношения. Здесь, однако, случилось так, что президент Кеннеди был католиком, и мы все должны выразить скорбь по поводу его кончины.
Чико поднял руку.
– Святой отец! – сказал он.
– Да, что случилось, Чико?
– Святой отец, этот гринго, который сыграл ящик – кто под ним ходил?
– Под ним, Чико, ходил один великий народ.
– Ух ты, – удивился Чико. – Целовал мне в зад.
– Не здесь, – заметил брат Майкл. – Может быть, вы хотели бы узнать что-то конкретное о президенте Кеннеди?
– Эль Президенте,а? А как именно этот ублю…
Но Чико не удалось закончить свой, без всякого сомнения, весьма уместный вопрос.
– Сейчас мы всех отпускаем домой, – сказал брат Майкл. – Остаток дня проведите в тихом размышлении. Молитесь о душе нашего усопшего брата и напишите сочинение в пятьсот слов на тему: Чтобы я сделал, если бы я стал президентом Соединенных Штатов?
– Я бы нанять телохранитель получше, – заявил Чико.
– Ступайте с Богом, – сказал брат Майкл.
И мы пошли.
Я догнал Чико у школьных ворот. Он шел, разглядывая забор из колючей проволоки вокруг школьной площадки. Чико научился развязной походочке еще в раннем детстве, а я все еще передвигался, только шаркая.
– Куда направился? – спросил я.
Чико подбросил монетку, и наклонился, чтобы поднять ее.
– Может, в прачечная, – сказал он. – Я любил, как носки вертятся в машина, в пена. Возбуждает, а?
– А то, – сказал я. И подумал, что на самом деле не особенно.
– А ты чего делать?
– Ну, – протянул я, – раз уж я только что, буквально этим утром, достиг половой зрелости, я надеялся заняться сексом с какой-нибудь длинноногой женщиной.
Чико оглядел меня с головы до ног.
– Хочешь, буду знакомить тебя с мой мама?
– Очень любезно с твоей стороны, но она для меня старовата.
– Ты каз-зел, тебе глотку буду резать! – Чико схватился за нож, но оказалось, что он забыл его в других шортах.
– Не расстраивайся, – сказал я. – Я уверен, что твоя матушка – очень приятная женщина.
Чико рассмеялся.
– Значит, ты никогда ее не видал. Но ты неправильно понять. Нормально, да. Я не говорил, чтоб ты имел мой мама. Я сказал – мой мама доставать тебе девушка.
– С чего бы она это будет делать – для меня?
– Потому что она это делать. Она продавать курв.
– Чико, – сказал я, – твоя матушка держит курятник. Она продает кур.
– Чтоб тебя, – сказал Чико. – Опять все слова перепутал.
Солнце зашло за тучку, и где-то вдали завыл бродячий пес.
– Я что говорил, – вдруг повеселел Чико. – Я тебя буду отводить тетя. Она заведует Исправительный дом, и ты не сказать мне, что это есть никакой публичный дом.
Исправительный дом действительно был настоящим публичным домом. Благодаря прекрасному управлению он содержался в образцовом порядке. При входе нужно было снимать обувь; не разрешалось прыгать по мебели и дразнить кота.
Исправительный дом размещался в полукоттедже на тенистой улочке на окраине Брентфорда. Те, кто помнят, как был опозорен последний американский президент, без сомнения узнают его на снимках, сразу опубликованных в Сети.
Тетушка Чико, которая управляла им в шестидесятых годах, относилась к тому типу большегрудых женщин, который прославила Маргарет Дюпон в фильмах тридцатых годов с братьями Маркс и который, увы, в наши дни уже не найдешь.
Дверь в переднюю была открыта, и Чико провел меня внутрь. Его тетушка обычно принимала гостей в комнате, которая, соответственно, именовалась гостиной. Сейчас она разговаривала по телефону.
Мне показалось, что я услышал слова «Президента чего?», но, принимая во внимание закон убывающего плодородия, я, скорее всего, ошибся.
На меня произвели большие впечатление масштабы тетушки Чико, и то количество плоти, которое она ухитрилась упрятать под минимумом одежды. Она поглядела вниз, на наши ноги – в носках, а потом вверх, на наши лица – в чулках.
– Ну и зачем вы это надели? – спросила она.
Чико пожал плечами.
– Это гринго предлагать, – сказал он.
– Врешь, гад, – я стянул с головы чулок. – Это ты сказал, что нужно замаскироваться.
– Только если ты знаменит, – заметила тетушка Чико. – Ты знаменит?
Я покачал головой.
– Не сбрасывай гнид мне на ковер.
– Извините.
– И у тебя в волосах сало.
– Гринго хотеть женщину с длинные ноги, – объяснил Чико.
– Этим утром я достиг половой зрелости, – объяснил я. – И не хочу впустую тратить время.
Тетушка Чико улыбнулась такой улыбкой, какую можно увидеть обычно только на физиономии грабителя с большой дороги.
– Не терпится попробовать свою пипиську, – сказала она. – Думаешь, что весь женский пол – две длинных ноги и одно влагалище между ними, и так и ждет, чтобы ты в него с размаху воткнул.
– Я бы выразился несколько по-другому, – сказал я.
– Но, по сути, я права?
– Ну да. По сути – правы.
– Тогда тебе лучше открыть счет. Сколько у тебя денег?
Я порылся в карманах шорт.
– Примерно полкроны, – сказал я.
Тетушка Чико поцокала языком.
– За полкроны много не получишь, – заметила она. – Сейчас посмотрим на цены. – Она взяла со стола блокнот, и внимательно изучила верхний лист. Я смотрел, как она вела пальцем с верхней строки вниз, до самой нижней.
– Курица, – сказала она наконец. – За полкроны только курица.
– Курица? – в полном ужасе спросил я.
– Это не какая-нибудь перезрелая курица. Это шведская курочка. Специально обученная всяким штучкам, которые нравятся мужчинам.
– Я не собираюсь заниматься этим с курицей, – заявил я. – И кроме того, я уже слышал этот анекдот.
– Что за анекдот?
– Ну, там мужик заходит в бордель, а денег у него нет, а ему хочется, прямо надо вот, и он соглашается на курицу, а на следующий день он идет по улице и думает: – Стоп, меня надули, я бы в магазине курицу дешевле купил, хоть в «Сентсбери». И он тогда приходит обратно в бордель, жалуется, и ему говорят: – Ладно, мы тебя бесплатно за это обслужим. И его приводят в темную комнату, а там еще полно мужиков, и они через зеркальную стену смотрят, как в соседней комнате настоящая оргия. Ну, он тоже насмотрелся, потом говорит соседу: – Ну круто, а? А сосед ему отвечает: – Думаешь, это круто? Ты бы вчера посмотрел…
– Тут мужика с курицей показывали, – сказала тетушка Чико.
– Так вы тоже слышали.
– Нет, я догадалась.
– Короче, я не буду заниматься сексом с курицей, – сказал я. – И все тут.
Тетушка Чико снова чудовищно улыбнулась и отложила блокнот.
– Я тебя проверяла, – сказала она. – Просто чтобы посмотреть, есть у тебя какие-то приличия, или нет. Рада видеть, что есть. Чаю хочешь?
– Спасибо, с удовольствием.
Тетушка Чико приказала подать чаю, и его тотчас принесли. Меня поразил чайник. Он был весь обшит кожей, и у него на ручке были шипы, а вокруг крышки – клепки.
– Для особых клиентов, – объяснила тетушка Чико.
Чико вразвалочку отправился в прачечную смотреть, как вертятся носки в машинах, а я очень приятно провел время в компании его тетушки. Она рассказала мне кое-что новое о женщинах, и наставила меня на путь истинный во многих, многих отношениях. Женщины, сказала она мне – не просто сексуальный объект. Они тоже люди, и их надо уважать. Нетне означает да, даже если ты к этому моменту употребил десять кружек пива. Никогда нельзя пускать газы перед женщиной. Дождись, чтобы она сделала это первой [Юмор (хотя едва ли уместный)]. И еще много, много других вещей, которые, следует признаться, весьма помогли мне в дальнейшем при взаимодействии с противоположным полом. Я не считаю, что, занимаясь любовью, думал только о себе, и я никогда не изменял своим женщинам. Я не возводил женщин на пьедестал, но и не принижал их. Я считал, что они тоже люди, и именно тетушку Чико следует благодарить за это.
Она взяла с меня полкроны за консультацию, и я решил, что это недорого. На прощанье она поцеловала меня в щеку, и я ушел из Исправительного дома с тем, чтобы никогда не возвращаться.
Я еще побродил перед крыльцом некоторое время, размышляя, чем бы заняться до вечера. Я как раз решил присоединиться к Чико в прачечной, и посмотреть, как бесконечно вертятся носки, когда тетушкина дверь открылась, и из нее вышел Т.С. Давстон.
– Привет, – сказал я, – а ты что тут делаешь?
– Я тут по делу, – подмигнул мне Т.С. Давстон.
– С женщиной?
– Именно, – ответил Т.С. Давстон, поправляя галстук.
Я вздохнул и оглядел его с головы до ног. И поинтересовался: – А что это у тебя за перышки на штанах?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?