Читать книгу "Право: нормативность и девиантность"

3.2. Правовая культура в постсоветском пространстве

1. Постсоветское пространство как культурно-географическая ойкумена

Ойкумена, экумена (др. – греч. οἰκουμένη) «заселенная» (земля), от оοἰκέω «населяю, обитаю») – освоенная человечеством часть мира. Термин οἰκουμένη введен древнегреческим географом Гекатеем Милетским для обозначения известной грекам части земли с центром в Элладе. Изначально он обозначал зе́мли, заселенные греческими племенами, позже – зе́мли, заселенные и известные человечеству в целом[70]70
  См.: Комлев Н. Г. Словарь иностранных слов. М.: Эксмо-Пресс, 2000. Цит. по: URL: http://dic.academic.ru/dic. nsf/dic_fwords/25147.


[Закрыть]. В русском языке греческое οἰκουμένη традиционно передавалось как «обитаемая Вселенная» – мир человеческой культуры, человеческая цивилизация.

Вплоть до настоящего времени восприятие социальной среды, именуемой человечеством, осуществляется в рамках системного видения, в котором противопоставляются две несводимые полярности: культура и варварство.

В системе международного права такое противопоставление вплоть до начала XX в. являлось основанием для легализации рабовладения и работорговли и вплоть до настоящего времени оправдывает деление государств и народов на «развитые» и «неразвитые/развивающиеся».

В национальном праве официальной правовой культуре и позитивному правосознанию противопоставляется криминальная субкультура, представители которой являются носителями перерожденного криминального сознания.

Россия, представляя собой сегмент цивилизационного мирового пространства, на разных этапах своей истории по-разному позиционирует себя по отношению как к миру в целом, так и к его представителям.

Можно выделить две сменяющие друг друга модели мировосприятия:

• Россия – центр мира;

• Россия – часть мира.

Восприятие России в качестве центра мира (Вселенной) первоначально обусловлено концепцией «Москва – третий Рим» (XVI в.). «Два Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не бысти». В основе концепции – достаточно стандартная и не единожды используемая различными идеологиями мысль о национальной исключительности «народа-богоносца».

Самопровозглашение в XVIII в. Российской Империи имело своей основной целью самоидентификацию российского государства как одного из европейских государств, развивающегося по европейским стандартам и в соответствии с европейскими ценностями. На тот период имперская форма государственного устройства (независимо от того, включалось слово «империя» в название государства или нет) являлась своего рода показателем «развитости» государства. Большинство развитых европейских государств и США являлись государствами империалистического типа. Наличие колоний являлось необходимой составляющей процесса государственного развития, а сами колонии рассматривались в качестве ресурсных придатков метрополий.

Россия, являясь империей, кстати, задолго до самопровозглашения себя в качестве таковой, никогда не была империалистическим государством. Сибирь и Дальний Восток, равно как и другие «окраинные территории», включенные в состав российского государства в период XVI–XIX вв., не рассматривались в качестве «придатков» европейской России, а являлись полноправными административно-территориальными образованиями в составе российского государства. Носители других религий причислялись к инородцам, но на их социально-правовом статусе это негативным образом не отражалось и по своим практическим возможностям они мало чем отличались от представителей титульной нации – православных русских.

Советский Союз, по сути, возродил идею государственной исключительности, придав ей не религиозный, а идеологический характер. Причем носителем коммунистической идеи предстояло стать не какой-то отдельной, избранной нации, а наиболее прогрессивному интернациональному классу – мировому пролетариату. Победа коммунизма связывалась с отмиранием государства как инструмента классового принуждения и классовой борьбы. Но на промежуточном этапе социалистического строительства функции флагмана и лидера всего «прогрессивного мира» возложил на себя СССР – первое в истории человечества интернациональное государство, в котором власть осуществляла диктатура пролетариата, впоследствии трансформировавшаяся в партийно-советский государственный механизм.

В зависимости от отношения к СССР и проводимой им геополитики, со стороны международного окружения мир делился на три части: прогрессивное человечество, представленное странами социалистического лагеря и социалистической ориентации; «отмирающую, разлагающуюся часть мирового сообщества», объединяющую империалистические государства и развивающиеся страны с неоколониальными режимами; третью часть составляли государства, не определившиеся в своем выборе направления стратегического развития. При этом в основу мировосприятия был положен догмат неизбежности мировой победы коммунизма.

Право в советском государстве – это инструмент государственной политики, используемый в государственных целях. Противопоставление социалистического и капиталистического миров обусловило противопоставление социалистического (советского) и капиталистического (буржуазного) права. На идеологическом уровне в индивидуальное и коллективное правосознание советских людей внедрялись установки, которые, с одной стороны, имели своим предназначением стирание национально-культурных различий, а с другой – предполагали принудительную «русификацию и советизацию» всех тех, кто попадал в «сферу влияния» социалистического государства и права.

Советское право, являясь «самым передовым» правом мира, применительно к советскому государству отрицало такие «язвы империализма и неоколониализма», как организованная преступность, межнациональные конфликты, насилие в семье и т. п. Криминальное сообщество воспринималось как «наследие старого мира», имеющее тенденцию к вырождению и отмиранию. В основу правоохранительной деятельности был положен тезис об окончательном искоренении преступности и уничтожении ее как социального явления.

Кризис коммунистической идеологии, распад СССР и крах мировой социалистической системы обусловили появление новой ойкумены – постсоветского пространства. Причем эта пространственная сфера распространяется как на представителей бывшего социалистического мира, так и на наших идеологических противников, для которых разрушение противостоящей системы означало появление проблемы организации дальнейшего мироустройства и выбора путей и средств поддержания и защиты мирового правопорядка.

2. «Живое право»: от процесса применения к искусству творения

Право как искусственное образование

Бытие представлено двумя формами: естественной, объективной природой и искусственной культурой. Естественность природы заключается в том, что она существовала до появления человека, существует вместе с ним и будет существовать после. Человек может влиять на природу, при этом человеческое влияние имеет как конструктивные, так и деструктивные результаты. Процесс преобразования природы и результаты преобразовательной деятельности формируют человеческую культуру. При этом культурой, изначально понимаемой в качестве преобразования, является любое человеческое действие – и то, которое направлено на созидание, и то, которое имеет своим последствием разрушение. В таком понимании культура в целом и отдельные формы ее проявления являются искусственными, сделанными руками человека, либо они изготовлены механизмами, которые человек придумал и воплотил в действующие конструкции.

Право представляет собой явление человеческой культуры и инструмент регулятивно-охранительной деятельности. И в первом, и во втором случаях право есть нечто искусственное, не существующее вне человеческого общества и бессмысленное вне человеческих отношений. Нельзя говорить о существовании права применительно к животному и растительному миру, хотя эти миры также возникают и развиваются в соответствии с определенными закономерностями, в ряде случаев достаточно сходными с юридическими законами («право сильного» в стае; закономерности сосуществования животных и растительных популяций; принципы упорядочения и управления коллективных культур – пчел, муравьев, термитов и т. п.).

И право, и государство возникают в процессе общественного развития. При этом так же, как язык или религия, право и государство проходят сложный и тернистый путь от простейших примитивных форм к современным. Взаимодействие различных государственно-правовых культур обусловливает заимствование менее развитыми культурами опыта более развитых. Россия взяла у Запада не только православие, театр, систему образования, но и право. При этом заимствованы были только юридические формы материального и процессуального права, которые были заполнены своим, качественно отличным от западного, русским правовосприятием.

Таким образом, русское/российское право изначально представляло собой искусственное, во многом чуждое отечественной ментальности явление, что, с одной стороны, порождало правовой идеализм и инфантилизм, в основе которых было традиционное для России преклонение перед всем иностранным, а с другой стороны – отторжение формального закона и связанной с ним законоисполнительной деятельности в силу отношения к закону как к «дышлу», которое «куда повернул, туда и вышло». Отсюда и, опять-таки традиционное, противопоставление формального «узаконенного» права, исходящего от государства, а точнее – от государственных чиновников, «бессовестных и вороватых», и «живого» права, основанного на добре и справедливости.

Добро и справедливость как факторы, характеризующие «живое» русское право

В русском языке многие слова представляют собой полисемичные лингвистические конструкции. К их числу относится слово «добро», понимаемое и как антипод зла (добрые намерения), и как форма вещной собственности (накопленное добро), и даже как физиологическое состояние, связанное с телесной полнотой («раздобрел»). Применительно к идеалу права добро воспринимается преимущественно в первом значении, а именно как антипод зла. Соответственно, право, направленное на торжество добра, имеет своей целью победу над злом и, в идеале, уничтожение зла и воцарение добра. Можно ли смириться с существованием зла? Конечно, нет. Можно ли уничтожить зло? Конечно, нет. Каким образом может соуживаться право, основанное на стремлении к добру, с объективностью зла, российская правовая традиция ответа не дает, а российская правовая культура исключает компромиссные формы разрешения конфликтов между «силами зла и добра» из числа средств правового регулирования. Следующий вопрос, без ответа на который невозможно понять природу «живого» российского права, – это с какими образами связано зло.

Если взять за основу исторический дискурс, то нетрудно заметить, что злоключения, переживаемые русским народом, обществом и государством, имеют два источника: внешний и внутренний. Россию всегда окружали внешние враги, покушающиеся на ее богатства и жаждавшие поработить свободный русский народ. Татаро-монгольское иго, польская оккупация, наполеоновское и гитлеровское нашествия – эти и многие другие примеры трактовались и трактуются достаточно однотипно. С одной стороны, враждебными вторжениями оправдывались отсталая система хозяйствования и низкий уровень жизни простого населения. С другой стороны, подчеркивалась роль России как «щита», заслонившего мир от очередной «чумы». Наряду с внешним злом России всегда угрожало зло внутреннее, носителями которого выступали «враги народа», «агенты Запада», «пятая колонна» и т. п. Если с внешним злом боролись преимущественно армия и флот, являвшиеся, по крылатому выражению Александра III, «двумя надежными друзьями для России», у которой других друзей не было, то внутреннее зло выражалось в уголовной и политической преступности, с которой государство боролось при помощи полицейского аппарата и спецслужб. Причем если смотреть на отношение государства к своим правоохранительным структурам, то можно сделать вывод, что угроза от внутреннего зла непрерывно возрастает. Соответственно, логично задать вопрос: можно ли говорить об эффективности права в том случае, если в результате его воздействия добро не вытесняет зло, а, напротив, последнее демонстрирует расширение и углубление своего влияния?

Рассмотрение справедливости, как правило, осуществляется применительно к сфере юридической и прежде всего уголовно-правовой ответственности.

В действующем УК РФ закрепляется принцип справедливости (ст. 5), понимаемый как соответствие «наказания и иных мер уголовно-правового характера… характеру и степени общественной опасности преступления». Также говорится о том, что «наказание применяется в целях восстановления социальной справедливости…» (п. 2 ст. 43).

По мнению В. К. Дуюнова, «восстановление социальной справедливости – по существу, модифицированная цель кары. Реализация данной цели предполагает не месть, возмездие или требование ужесточения санкций, а справедливое осуждение совершенного преступления, порицание виновного и применение… предусмотренных уголовным законом лишений и ограничений его прав…»[71]71
  Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации (постатейный) / В. К. Дуюнов, Л. Л. Кругликов, А. П. Кузнецов и др.; отв. ред. Л. Л. Кругликов. М.: Волтерс Клувер, 2005. С. 99.


[Закрыть]. Если следовать логике автора, то социальная справедливость сводится к общественному осуждению факта противоправного деяния, проецируемому на личность правонарушителя, и определению лицу, виновному в совершении преступления, соответствующего наказания. При этом ничего не говорится о восстановлении прав потерпевшего. Возникает ситуация, когда «спасение утопающего становится делом самого утопающего». Государство предоставляет потерпевшему право предъявлять претензии к осужденному в рамках гражданско-правовых отношений, соответственно, снимая с себя ответственность за конечный результат. Назвать такое отношение достижением социальной справедливости, на мой взгляд, нельзя.

Еще один момент, непосредственным образом связанный со справедливостью права, а точнее наказания, – это вопрос неотвратимости уголовной ответственности и тяжести наказания. В настоящее время принцип неотвратимости ответственности не получил закрепления в УК, поскольку глава 11 определяет условия и порядок освобождения от уголовной ответственности, и таким образом складывается ситуация, когда человек, совершивший преступление, тем не менее, может избежать не только наказания, но и ответственности как таковой.

Если же говорить о проблеме определения тяжести наказания, то вплоть до настоящего времени в Конституции и Уголовном кодексе Российской Федерации закреплена высшая мера наказания – смертная казнь. При этом данные социологических опросов показывают, что большинство россиян в целом положительно относятся к этому виду наказания, считая его оправданным. Россияне также выступают за ужесточение уголовных наказаний по ряду составов преступлений. Одновременно большинство из опрошенных считают, что в российской правовой системе неотвратимости уголовной ответственности как своеобразного проявления общеправового принципа равенства всех перед законом не было и нет и что для определенного сословия «неприкасаемых» (к числу которых относится высшая бюрократическая и бизнес-элиты) «законы не писаны». Проведенный анализ позволяет утверждать, что ни формальное, ни «живое» российское право не обладает реальной социальной значимостью и авторитетом в глазах населения, прежде всего из-за несоответствия «устанавливаемых сверху» и формирующихся в широких народных массах представлений о целях и ценностях права и правового регулирования. Подобное несоответствие выступает в качестве фактора, негативно влияющего на эффективность деятельности механизма правового регулирования, и предопределяет возможность его быстрого разрушения в условиях глобальных политико-правовых кризисов, подобных имевшим место в России в начале и конце XX в.

Правоприменение: от процесса к искусству

Если «живое» российское право есть инструмент достижения добра и справедливости, то правоприменение есть не что иное, как процесс, в рамках которого обеспечивается победа добра над злом и справедливости над несправедливостью при помощи средств и методов правового характера. Однако если обратиться к учебникам по теории государства и права, то в качестве определения применения права, как правило, приводится подобная дефиниция: «Применение права – это властная деятельность органов государства, их должностных лиц и иных уполномоченных субъектов»[72]72
  Червонюк В. И. Теория государства и права: учебник. М.: ИНФРА-М, 2009. С. 517.


[Закрыть]. Не имеет смысла умножать количество вариантов. Большинство авторов едины в том, что применение права является прерогативой государства. Подобный подход был логически обоснован в советском праве, являвшимся инструментом государства и использовавшимся по принципу обеспечения социалистической законности, фактически являвшейся государственной целесообразностью. Казалось бы, закрепление на конституционном уровне статуса Российской Федерации как правового государства должно привести к смене парадигм как в сфере правопонимания, так и в соотношении права и государства. Однако чудес в реальном мире не происходит. Изменение политико-правового статуса государства в конституционном тексте не привело, да и не могло привести, к моментальной смене устоявшихся взглядов на основы государственного устройства и правового порядка. Россия с момента своего образования и вплоть до настоящего времени продолжает оставаться ГОСУДАРСТВОМ, в котором страна и народ воспринимаются в качестве объекта собственности государственно-бюрократического аппарата, «замкнутого» на фигуре главы государства.

Применение права в рамках «ГОСУДАРЬственной» модели власти и управления представляет собой процесс, осуществляемый государственными органами, а также структурами, которым государство делегировало властные компетенции и в отношении которых государство выступает в качестве контролирующей властной структуры, обладающей возможностью практически безграничного вмешательства в сферу управленческой деятельности.

Западная правовая система, сформировавшаяся в рамках state, представляет собой основанный на правовом законе публичный порядок политического устройства общества и общественной жизнедеятельности. В условиях такого порядка право есть продукт, возникающий в результате комплексной деятельности органов государственной власти (парламента, короны, судов и т. п.) и институтов гражданского общества. Причем последние принимают активное участие как в правотворчестве, так и в правоприменении. Правоприменение, перестав быть процессом, непосредственным образом связанным с государственным аппаратом, приобретает качества творческой деятельности и становится формой юридического искусства, в создании шедевров которого принимают участие как государственные (следователи, судьи, прокуроры), так и негосударственные (адвокаты, правозащитники) юристы, становящиеся в буквальном смысле творцами «живого» права, основной целью и главной задачей которого являются обеспечение и защита интересов всего общества и прежде всего – человека, являющегося первичным элементом социально-правовой системы и первоосновой мира человеческих отношений, создаваемых и сохраняемых при помощи права.

3.3. Государственная целесообразность – основополагающий принцип российской национальной правовой культуры

Принципы права, представляя собой основополагающие начала правотворчества и правореализации, являются нематериальными и вместе с тем реальными базовыми опорами, на которых строится конструкция национального права. Принимая за основу дальнейших рассуждений историческую школу права (Ф. Савиньи, Г. Пухта) и концепцию реалистического позитивизма (Р. Ромашов), полагаю возможным утверждать, что природа права в плане его юридической силы и юридической техники непосредственным образом зависит от национальной культуры и национальной традиции. Будучи подобным языку межнационального общения, право представляет собой продукт общественного развития, подверженный влиянию различных факторов и вместе с тем достаточно устойчивый как к внешним, так и к внутренним изменяющим воздействиям. Так же как язык, право вбирает в себя иностранные конструкции и творит собственный национальный «новояз». Государство как бюрократический аппарат и пространство юрисдикции, безусловно, оказывает влияние на право, однако не обладает абсолютной властью ни в области правотворчества, ни в сфере правореализации. Из сказанного следует, что сам по себе факт нормативного закрепления тех или иных принципов права не означает их восприятия в качестве общезначимых и практической реализации. История российской государственно-правовой системы свидетельствует, что на всех этапах ее существования главенствующим принципом формирования и функционирования государства и права являлся принцип государственной целесообразности, суть которого в наиболее общем представлении сводилась к приоритету «государственного целого» по отношению к любой из его «частных деталей», в число которых входит в том числе «человек, его права и свободы».

Государство в том смысле, который вкладывается в это понятие в русском языке, представляет собой политико-социальную форму организации общественной жизни и осуществления публичной власти в отношении населения, строящуюся по принципу вещного владения. В таком понимании государство в лице государственной бюрократии, «замкнутой» на персонифицированного главу государства, представляет субъект власти, а земля (территория) и народ – объект властного воздействия. Суть государства заключается в его патримониальной природе. Реформирование государства всегда осуществляется «сверху», при этом исходящие от государственной власти преобразования основываются на воле достаточно узкого круга лиц, представляющих государственную власть, а точнее – само государство. В патримониальном государстве в силу его моноструктурности не может существовать официальной оппозиции, разделения властей, федерализма. Личность в государстве обладает правовым статусом не в силу наличия у нее естественных прав, а постольку, поскольку государство посчитает целесообразным либо нецелесообразным говорить как о самом правовом статусе, так и о его объеме и содержании. При этом государство безгранично в своей возможности ограничения и изъятия личных прав.

Западная политико-правовая культура, основанная на ценностях свободы и частной собственности, развивается по принципу циклической спирали. В истории западной культуры можно выделить культуру полиса, культуру республики (общего дела), культуру патримониального государства, культуру публично-правового порядка (state). Данные этапы представляют собой замкнутые циклы, минующие в своей динамике стадии зарождения и становления, прогрессивного развития, стабилизации, стагнации, кризиса и распада. При этом завершающие стадии предшествующего цикла одновременно являются начальными для последующего. Западная политико-правовая культура возникает в античный период в древнегреческих городах-полисах, трансформируется в Римскую империю, распад которой обусловил возникновение европейских государств с их последующим преобразованием в "state of love" – публичные правовые порядки, основанные на признании человека, его прав и свобод основной ценностью и целью публичной правовой политики.

Государственная целесообразность в рамках политико-правовой культуры Запада определяется публичным интересом state как формы социального партнерства, в рамках которого публично-правовой порядок организации общественной жизни и управления обществом складывается из совокупности личных и корпоративных свобод субъектов, являющихся собственниками как самих себя, так и тех продуктов, которые получаются в результате их преобразовательной (культурной) деятельности. Государство – state объединяет, но не поглощает человека, подобно гоббсовскому Левиафану. Место личности в системе state определяется не «высшей волей» государства, представленного государственной бюрократией, а правовым законом, в равной степени обязательным для личности, независимо от ее должностного положения, социальной корпорации, самого state.

Российское государство и общество представляют собой процессуальный продукт российской культуры, которая не может быть отнесена к европейской (западной). В истории российской политико-правовой культуры также можно выделять циклы, однако, в отличие от культуры Запада, данные циклы являются не спиральными, а круговыми (повторяющимися). На всех этапах развития российская культура является государственной, определяемой и задаваемой государственной волей. В качестве циклов российского государства можно выделить удельно-княжеский и централизованный (собственно государственный), при этом формирование России как государства происходит в результате процесса «собирания земель русских», объединяемых под властью московских (российских) государей, а дальнейшее историческое развитие носит сугубо формальный характер. При этом «государЬственная» сущность российского государства на всех исторических этапах остается неизменной.

Для российской правовой культуры не характерно западное понимание свободы и собственности. Личная свобода отождествляется с личной волей и понимается как независимость от каких бы то ни было обязательственных отношений. Иными словами, «свобода по-русски – это свобода от…». В силу иерархичности государственной структуры объем свободы непосредственным образом зависит от места субъекта в системе властной иерархии. Чем выше положение лица в «вертикали власти», тем большей степенью свободы в отношении подвластных он обладает. Абсолютной свободой обладает глава государства, отвечающий за свои поступки исключительно перед «собственной совестью и Богом».

Понимание государства как предмета собственности (патримонии) главы государства (государя) исключает наличие частной собственности, равно как и других форм частного права. Всё, что есть в государстве, без исключения, в том числе объекты и предметы, находящиеся в личном владении и пользовании, первоначально является собственностью государства-государя, который обладает прерогативами в сфере распоряжения собственностью, не зависящими от желаний фактических владельцев.

Применительно к государству понимание интереса основывается на стремлении государственного аппарата к сохранению государственного порядка, выраженного в вертикали власти. При этом отношением к государству как к собственности предопределяется постоянное желание лиц, обладающих властными полномочиями, эти полномочия сохранить. Возникает коллизия между субъективным интересом лица – главы государства (а точнее – государственной бюрократии), стремящегося удержать государство-«вещь» в своем владении, – и публично-правовым интересом государства как объективного социально-политического явления, существующего независимо от конкретных государственных деятелей, являющихся живыми людьми и подверженных физическим болезням и смерти. Независимо от формы правления, существовавшей в российском государстве на разных исторических этапах его развития, существовало две тенденции разрешения вышеназванной коллизии, а именно – передача верховной власти по закону и по воле самого государя.

В условиях российской монархии эти тенденции были закреплены в Уставе «О наследии престола», подписанном Петром I (1722 г.), и в «Акте о престолонаследии», обнародованном вдень коронации Павла I (1797 г.) и содержащем в себе правовые механизмы наследования императорской власти: «дабы наследник был назначен всегда законом самим». Печальная судьба автора акта, ставшего жертвой дворцового переворота, наглядно свидетельствует о том, что в российской практике организации высшей государственной власти волюнтаризм безусловно довлел над правом.

В советской и постсоветской России была установлена республиканская форма правления, формальным признаком которой были выборность и сменяемость властных структур. Однако на практике формирование власти подчинялось не правовым, а волюнтаристским принципам. При советской власти такой волюнтаризм был выражен в политических интригах на уровне членов Политбюро ЦК КПСС, в условиях современной России можно говорить о модели «преемственности высшей государственной власти», когда кандидатура последующего главы государства определяется его предшественником. При этом основным условием передачи власти «правопреемнику» является обеспечение им личной безопасности в отношении «правопредшественника».

Государственная целесообразность в рамках российской политико-правовой культуры представляет собой форму закрепления и выражения публично-правовых интересов, которые как с теоретической, так и с практической точки зрения являются интересами государства как целостной социально-политической системы, а на практике представляют собой субъективные интересы лиц, обладающих реальными властными полномочиями. Очень часто государственные чиновники называют себя «государевыми людьми – слугами народа». Такое сравнение является оксюмороном, подобным ленинской фразе о «диктатуре пролетариата как высшей форме демократии». Государев человек служит не государству, а государю и в этом смысле действительно является слугой, только не народа, а именно государя. При этом, как и любой другой слуга своего господина, «государев человек» в своей деятельности руководствуется не абстрагированным от конкретных лиц законом, а волей своего руководителя. В таких отношениях именно «приказ начальника является законом для подчиненного». То, насколько «приказ сверху» соответствует юридическому закону, имеет значение только в том случае, когда либо «государев человек», либо сам «государь» «выпадают» из существующей «вертикали власти». В этом случае «включается» механизм правового преследования и декларируется «равенство всех перед законом». Подчинение публично-правовых интересов государства субъективному волюнтаризму отдельных представителей государственной бюрократии обусловливает зависимость и подчиненность содержательной составляющей принципа государственной целесообразности конкретным волеизъявлениям конкретных лиц, что, в свою очередь, может приводить как к системным «перезагрузкам», так и к государственным переворотам, в результате которых происходит принудительное смещение носителя той или иной волюнтаристской позиции без изменения самого волюнтаристского принципа «государственной целесообразности», являющегося главенствующим принципом в политико-правовой организации российского общества.