Читать книгу "Индеец Российской империи. Дальнобойщик"

Роман Злотников, Максим Макаренков
Индеец Российской империи. Дальнобойщик

© Злотников Р. В., 2025

© Макаренков М. А., 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Эпизод 1. Два пробуждения

ТИХИЙ ГОРОДОК НА АЛЯСКЕ

– …Дже-е-ек! Дже-е-ек, мать твою так, Джонсо-он! Джеки, восстань ото сна и сияй!

Хуц-Ги-Сати очень хотелось застонать и отвернуться к стене. Хорошо бы еще натянуть на голову одеяло.

Но он не отвернулся. И не натянул одеяло. Ибо не пристало гордому тлинкиту бежать от превратностей судьбы. А одеяла попросту не было.

А был шеф Грегори Андерсон.

И полицейский участок крохотного городишки. Хуц-Ги-Сати постарался припомнить, что он здесь делает в этот раз, но так толком и не сумел. Он попытался сосредоточиться, занудный голос Андерсона поплыл, стал почти неразличим. Что-то он бормотал о туристах, претензиях, жалобе тетушки Шават-хиц, но Хуц-Ги-Сати не слушал. Это все потом…

Он точно помнил, что оставил свой грузовик на стоянке.

Рейс был долгий, груз он доставил даже с опережением, ему даже выплатили премию, значит, он был при деньгах.

И как решил в родной дом наведаться – тоже помнил.

Да, после смерти родителей он бывал тут все реже, но здесь были духи его предков, здесь была его связь со всем родом… От которого, будь прокляты белые завоеватели, остался он один – горько подумал Хуц-Ги-Сати.

Индеец наконец огрызнулся:

– Я не Джек. И не Джонсон. Ты сам знаешь, как меня зовут, Андерсон!

Сказал и почувствовал, как саднят ребра, а во рту сильнее появился хорошо знакомый вкус – крови.

Значит, вчера он дрался.

И ему набили морду.

– А в правах у тебя что написано, Джеки? – ласково спросил Андерсон и вздохнул. – Ну, вот скажи, что у тебя за дурь? Что сказала бы матушка твоя, миссис Джонсон?

Это он зря ляпнул.

Хуц-Ги-Сати резко поднялся, шагнул к решетке «обезьянника» – и охнул. Боль скрутила не только ребра, но и тяжелым кулаком ударила в грудину. Он со свистом выдохнул и медленно опустился обратно на скамью.

– Ты мою мать не трожь! И отца не смей! Если бы не вы, проклятые белые колонизаторы…

Он замолчал.

Что толку объяснять этому бледнолицему…

Сколько угодно могут они лицемерно извиняться и напоказ заявлять, что сейчас, в XXI веке, тлинкиты живут на своей земле и общество делает все, чтобы… ну и дальше все эти благоглупости про равные права и открытые дороги к американской мечте.

Он-то за свои почти тридцать лет хорошо понял, что белые веками истребляли его народ и даже саму память о величии тлинкитов, древняя цивилизация которых много тысячелетий процветала на Аляске! И если бы не подлый обман…

От злости он скрипнул зубами.

– Да и не трогаю я ее, – махнул рукой шеф Андерсон. Красная его рожа даже изобразила что-то вроде сочувствия. – Ты ж и не помнишь небось, как я и Пенни вам помогали? И соседи помогали…

Помогали они, как же…

Жалкие подачки, получая которые мать плакала.

А нормальную страховку после смерти мужа компания так и не выплатила.

Пусть терзают вечно злые духи тех гладеньких юристов, что вывернули закон! «С сожалением сообщаем, что мистер Джонсон нарушил требования безопасности, и вы не можете претендовать на страховку и другие компенсационные выплаты, которые полагались бы по контракту, будь соблюдены все нормы охраны труда».

Он совсем маленьким был, но хорошо помнил, как закаменело лицо матери.

С того дня Хуц-Ги-Сати тщательно взращивал в себе ненависть.

Ко всем белым вообще.

К законникам – особо.

К богатеньким – отдельно.

Особенно когда умерла мать. Так и не смогла пережить смерть мужа, надорвалась, пытаясь вырастить сына, порвала сердце, глядя, как раз за разом возвращается он из школы с разбитым носом, распухшими губами и смотрит волчонком.

Ведь он понял, что его обманывают учителя и скрывают настоящую историю его великого народа, – возненавидел и их.

И белых – тоже.

Черных было мало, но и они на самом деле были не лучше, держались стаей и воевали против всего мира.

Главное – были чужаками на его земле.

– Вот скажи мне, на кой черт ты с этими русскими туристами связался? – прервал его воспоминания коп. – Мало того что себе жизнь испортил, а людям отдых, так еще и тетушке Шават-хиц – они ж как раз к ней в лавочку за сувенирами зашли. Зачем тебя туда понесло? – Андерсон даже руками развел. К решетке, правда, ближе подходить не стал. – Как ты ходить вообще мог?

И отпрянул – индеец вдруг оказался прямо у решетки. Глаза едва видели, морда отекшая, куртка в грязи и какой-то дряни, но шеф Андерсон хорошо помнил, что Джек-тлинкит был парнем резким, жилистым, а после смерти родителей – со все более мерзким характером.

Ну вот чего его обратно принесло? Все уж думали, сгинул, но нет. «Ну за что мне это?» – с тоской подумал Андерсон.

А индеец уже шипел:

– С русскими?! И ты засадил в каталажку меня?! Вы, белые, готовы на все, лишь бы унизить коренного американца! Нас, тлинкитов! Тех, кто еще двести лет назад воевал с русскими! Мы единственные были заслоном на пути русских орд!

Хуц-Ги-Сати даже забыл о боли в груди, не обращал внимания на брызги кровавой слюны, летевшие изо рта, когда он плевался проклятьями.

Белых он ненавидел отчаянно. Но больше всего он ненавидел русских. Его народ воевал с проклятыми белыми дикарями! Тлинкитские воины вырезали заносчивых пришельцев и освободили Ситку от незваных гостей, что возомнили себя хозяевами! И снова лишь хитростью и обманом бледнолицые лишили его народ заслуженной славы!

Он лишь чувствовал, как растет в голове кровавая волна.

А Андерсон с опаской смотрел. И думал, что это хорошо, что Джек не помнит, кто его так отделал. И правильно, что он не пустил сюда Шермана, которого пришлось от Джека оттаскивать после того, как чертов индеец сломал помощнику нос. Хорошо еще, с русским удалось решить нормально.

«Когда же он угомонится…» – устало думал Андерсон.

А Джек вдруг кашлянул и замолчал. Устало махнул рукой, пробормотал:

– Сволочь ты, Андерсон. – И лег на лавку.

Отвернулся к стене. Замолчал.

Хуц-Ги-Сати мутило. Красная волна ярости ушла, оставила только горькое серое безразличие. Очень хотелось спать, и индеец закрыл глаза.

Чуть слышно кашлянул, рот снова наполнился теплым и соленым.

Потом стало темно.

– А скажи мне, Дима, ну за каким хреном, прости господи, ты полез на вахтовиков?

Голос был одновременно и знакомый, и незнакомый. Слова отдавались в голове каким-то странным… не гулом, а будто бы эхом, доходили до мозгов с задержкой. Словно были они поначалу незнакомыми, а потом он их медленно узнавал. От этого речь шефа Андерсона звучала странно, непривычно.

Диковинно – всплыло откуда-то незнакомое слово.

«И почему он меня назвал каким-то новым, но тоже поганым именем?!»

Хуц-Ги-Сати прислушался к себе. Морда болела. Но не так сильно, как… когда? Сколько прошло времени? Судя по всему, немного, он даже не успел выспаться, и ребра – ох-х-х… А вот грудина саднила не так сильно, и кровянки во рту не было.

Зато было ощущение какой-то неправильности всего вокруг.

«Запахи!» – понял он и осторожно втянул воздух.

Мир вокруг пах иначе – он чувствовал ароматы теплого дерева, крепкого табака… Откуда?! Андерсон никогда не курил, да и цены на курево были такие, что не подступишься.

Пахло и чем-то съедобным, но тоже неизвестным и потому пугающим.

– Дима, ты не прикидывайся, я ж вижу, что ты очухался.

Пришлось открыть глаза и повернуться. Стена была вроде знакомой, крашенной в мерзкий тускло-зеленый цвет. Он сел на лавке, поднял голову – мир дико взбрыкнул, картинка перед глазами раздвоилась и затряслась так, что Хуц-Ги-Сати чуть не блеванул, и встала на место.

Хуц-Ги-Сати сидел за решеткой.

Только вот всего того, что было за ней, он никогда раньше не видел.

Просторная комната, в ней три стола. Окна большие, но забраны решетками. На стенах плакаты, как в нормальных полицейских участках, только слова на них странные, буквы плывут, прежде чем встать на место, как и фразы, которые произносит мужик за столом… Чем-то неуловимо похожий на шефа Андерсона. Но копы – они все друг на друга похожи. Чарли Ворон, старый дружок, не раз хохмил, что их всех в тайных лабораториях растит правительство.

Но у этого куда более обветренная рожа, усы, какие Хуц-Ги-Сати видел раз в жизни, когда училка смогла для класса организовать поездку в Ситку. Там, кажись, музей был, а в нем старые рисунки. Вот на них люди как раз с такими усами были.

И форма – не видел он такую ни разу. Темно-зеленая куртка с высоким воротом, непонятные нашивки и медаль почему-то почти посередине груди. Невиданная круглая шапка с плоским верхом, лихо сдвинутая на затылок.

Не-Андерсон глядел на Хуц-Ги-Сати с любопытством и жалостью.

А тот икнул и ошалело выдавил:

– Что… Где…

Замолчал. Незнакомые, при этом непонятным образом известные ему слова давались тяжело, челюсти едва ворочались, нижняя еще и странно щелкала.

Хуц-Ги-Сати окончательно перестал что-либо понимать и замолчал, тупо глядя на усатого копа в шапке. Тот рассмеялся, заворошил бумаги на столе. Индеец, мысленно застонав, прикрыл глаза. Даже бумага тут была не такой – более плотной на вид и желтоватой.

– В околотке ты, Дима, где ж тебе еще быть-то после твоих художеств. Вот, насладись! – Усатый нашел нужный лист, дальнозорко вытянул перед собой и с выражением начал читать: – Так, вот… ага… «…Июля сего года мещанин Смирнов Дмитрий Христофорович – ты, значит, – будучи пьян и в состоянии полного изумления, находился в трактире “Три сосны”». Ну да, где ж еще… «В означенном трактире находились мещане Возников Трофим Викторович и Легостаев Иннокентий Спиридонович, а с ними еще трое лиц, значимость которых в произошедшем не столь велика…» А?! Как излагает, заслушаешься! – воскликнул усатый и торжествующе глянул на окончательно ошарашенного сидельца. Хуц-Ги-Сати сидел, прикрыв глаза, руками вцепился в лавку так, что суставы побелели. Какой Дмитрий? Что такое Христофорович? Ладно, был навеселе, это привычно, но почему он вообще понимает этот язык?

– Читаем дальше, – вернулся к бумаге коп. – «Между означенными мещанами произошла взаимная неприязнь в виде оскорбительных высказываний мещанина Смирнова, таковых как “белые скоты”, “непотребные твари” и иных оборотов, кои приводить даже и не следует. В результате означенных словесных оборотов взаимная неприязнь выразилась в причинении означенными мещанами друг другу ударов руками, а также иными подручными предметами в область головы и иных органов туловища». – Усатый опустил лист на стол, припечатал ладонью. – Давно говорю: Загорулько надо книжки писать. Про сыщиков. Не хочет. – И уже задержанному: – Ну, что скажешь, мещанин Смирнов? – Усатый коп смотрел почему-то с сочувствием. – Дима, я все понимаю, но матушки твоей уже два года как не стало. Может, хватит горе ханкой заливать?

Мещанин Смирнов глупо улыбался.

Все понятно.

Это ду´хи.

Злые ду´хи, о которых ему рассказывала мама. Умершая много лет назад. Хоронили которую за счет города… Так что это все ду´хи.

И усатый – это злой дух, морок, который хочет завладеть обеими его душами. Иначе никак не объяснить, что он, тлинкит Хуц-Ги-Сати, которого записали в документах белых поработителей как Джека Джонсона, всю жизнь говоривший на языке британских захватчиков, понимает буквы, написанные под портретом неизвестного мужика в незнакомом мундире. С такими же усами, что и у копа. С внимательными светлыми глазами и курносым славянским носом.

«Его Императорское Величество Владимир III».

Мещанин Смирнов глупо улыбнулся, сказал:

– Что-то мне нехорошо. Посплю немного. – И улегся на лавку.

Крепко зажмурился.

Это ду́хи. Морок. Все пройдет.

Не прошло.

Не исчезло.

Хуц-Ги-Сати проснулся от запаха свежего кофе. И другого – незнакомого, но на редкость уютного, сытного. От которого заурчало в животе, рот наполнился слюной, и индеец вспомнил, что последний раз он ел…

А собственно, где и когда?

– Давай, Дима, налегай, только осторожно. – Давешний мужик в непонятной форме стоял у решетки. В одной руке здоровенная, исходящая паром кружка, в другой металлическая миска, а в ней – золотистая каша. Полная миска, аж с горкой.

«KASHA» – cлово само всплыло в голове, одновременно и знакомое, и непривычное.

За плечом мужика возвышался еще один. В такой же странной форме, такой же кряжистый и усатый, но на полголовы выше. Вроде бы помоложе, может, и одних с индейцем лет.

Смотрел он на Хуц-Ги-Сати как-то странно – с неодобрением, жалостью и отчего-то разочарованием. Не, не жалостью – сочувствием. Так смотрят на знакомого, которого давно не видел, а тут, понимаешь, «ой, помните, соседский сынок. Такой был хороший мальчик, на скрипочке играл. Представляете, спился».

– Горюнов сейчас дверь откроет, я миску поставлю. Позавтракаешь. Посуду потом к решетке поставишь, – старший коп тяжело вздохнул, – хотя что я тебе говорю, сам все знаешь. К сожалению.

И добавил в сердцах:

– Вот что ты барагозишь? Ну, болит у тебя в родном городе сердце, так иди в рейс снова, не сиди на месте. Или уже в экспедиционный корпус заверстайся, вон у них листовки на каждом столбе! Двигай в этот их Белуджистан, хоть мир посмотришь! Индуски, опять же, говорят, красивые.

Молчаливый здоровяк позвенел ключами – настоящими железными ключами в нехилом таком врезном замке! Отошел в сторону, все так же непонятно-осуждающе глядя на задержанного.

Неожиданно густым басом спросил старшего:

– Пал Евграфыч, успеем доставить-то?

– А что тут успевать-то, а, Горюнов? Сейчас вот Дмитрий Христофорович откушают, да и пойдем, помолясь.

Хуц-Ги-Сати слушал и уже вовсю наворачивал горячую кашу. Сначала обжегся, хлебнул кофе – такого же горячего!

– Shit!

– Ты что это по-бусурмански сквернословишь? – удивился тот, кого Горюнов назвал Пал Евграфычем. – Негоже так!

Он внезапно насторожился, подошел ближе.

– И откуда ты ругань-то ихнюю так узнал? Она-ка не задумываясь вылетает?

Хуц-Ги-Сати опустил глаза, лихорадочно думал. Знал он этот взгляд, так смотрели на него шеф Андерсон и те агенты ФБР, что приперлись аж в их дыру на краю света, чтоб допросить по какому-то делу Движения американских индейцев. Точнее, не самого движения, а «Железных сердец», которые решили, что AIM слишком мягкие и чересчур любезничают с бледнолицыми. Хуц-Ги-Сати был с ними полностью согласен, но присоединяться не спешил. Поскольку был по натуре одиночкой, никому особо не доверял, тем более после смерти родителей. А еще, хоть он бы никогда в том не сознался, был романтиком.

Потому и пошел в дальнобои. Любил дорогу, ночевки то в городах, где раньше ни разу не был, то в мотелях, а то и вовсе под открытым небом на обочине трассы. Выходил из кабины, да и ложился в придорожном лесочке в спальнике.

Если, конечно, вокруг спокойно было.

Да и платили неплохо, хотя профсоюз время от времени начинал бузить. Тут Хуц-Ги-Сати встревал в бучу на стороне профсоюзов – за свой кровный доллар можно и со злыми духами поплясать, не то что с бледнолицыми.

Все это вертелось у него в голове, булькало кашей, такой же горячей, что была в миске, на привычные слова налезали новые, невесть откуда взявшиеся, но отчего-то понятные.

Внезапно всплыло слово «ispravnik» и фамилия – Bryazgin.

Голова от этого лопалась, но Хуц-Ги-Сати призвал на помощь всю древнюю мудрость и тренировку тлинкитского воина. Представил, что он в волнах зимнего океана и этой холодной силе должен противопоставить такую же холодную решимость и сосредоточенность.

Говорил он медленно, понемногу привыкая к тому, как складываются в непривычные слова губы. Для чего то дул на ложку с кашей, то неторопливо жевал.

И не забывал морщиться – губы-то и нёбо он и правда неслабо обжег.

– Вы, Пал Евграф-фыч, меня на испуг-то не берите. Я, может, и похмельный, да не тупой. Что вы сквернословия не терпите в любом виде – помню. Мне зачем вас злить-то?

Брязгин уже открыл рот, явно каверзу какую учинить хотел, но неожиданно помог незнакомый-знакомый Горюнов.

– Да он по всей стране, почитай, колесит, сам же рассказывал, как его у границы порубежники наши трясли. Нешто с ихними-то водителя´ми не балакал?

– Во, опередил! – чуть не подавившись от радости кашей, Хуц-Ги-Сати показал на спасителя ложкой. – Я там такого наслушался! Хотите, загну?

И он заржал, стараясь выглядеть как можно глупее.

Брязгин быстро повернулся к подчиненному, тот вытянулся по стойке «смирно», глядел на начальство преданно и слегка испуганно.

– Поперек батьки в пекло не лезть, слышал? – очень спокойно спросил Брязгин. Горюнов дернул кадыком и только молча кивнул.

– Вот и хорошо.

До конца дня Хуц-Ги-Сати с трудом сдерживался, чтобы не начать истерически хихикать.

Его отвели в туалет, там все так же молчаливо сочувствующий Горюнов выдал кусок мыла, застиранное до невозможности, но чистое полотенце и одноразовый бритвенный станок.

Индеец до пояса разделся, умылся как следует.

Побрился, впервые в ясном уме неторопливо разглядывая себя в зеркале. Вроде такой же, как в настоящем мире. Высокий, жилистый, на плече – шрам, как и там. Лицо тоже сухое, черты лица резкие, нос прямой, только чуток набок свернут – это в юности еще. Глаза большие, это в маму. Темные, бабы млеют, говорят, как в жаркую ночь смотришься.

Не качался особо никогда, а плечи от отца достались – широкие, покатые. Потому всегда любил свободные рубахи да куртки из грубой кожи. И удобно, и не порвешь, если руками машешь.

А вот волосы в этом мире он стриг отчего-то почти под «ежа».

Только бриться закончил, как коп сунул ему зеленую фуфайку и плотную добротную рубаху с воротом-стойкой.

– На вот, оденься хоть по-людски, надо ж было так одежу кровищей заляпать.

В комнате его уже ждал Брязгин, стоял у стола, поигрывал ключами.

Кивнул, и они пошли.

Хуц-Ги-Сати сощурился от яркого солнца. Здесь, как и в настоящем мире, стояло лето. Но пахло как-то иначе, гуще был запах зелени, а водорослями почти и не пахло. Да и море само не чувствовалось так близко, как ТАМ.

Выше были близкие горы, а городок…

«Ты всегда должен быть настороже и смотреть по сторонам. Но не привлекай внимания, будь бесстрастен и готов к действию», – зашептали в голове голоса. Один – отцовский, что приходил к нему лишь иногда и звучал чуть слышно. Второй – Человека Без Лица. Он слышал его лишь два раза – потом пришли федералы, и пришлось срочно меняться рейсами, брать груз… Чтобы уехать от ненужного внимания, проклиная себя за то, что был неосторожен.

Не могло быть такого городка. Диковинные островерхие крыши. Домики опрятные, все больше деревянные. Палисадники вокруг, ворота, украшенные невиданной резьбой, – но – тут сердце индейца сбилось, пропустило такт – в большинстве в невиданный чужой узор вплетены знакомые тлинкитские образы. Ни с чем нельзя спутать эти плавные вытянутые обводы, точные линии, исполненные силы образы!

Откуда они здесь?

Почему они вон на тех голубых наличниках и на том здоровом, в два этажа, доме?! И вместе с какими-то дурацкими петушками и завитушками?!

Людей было немного, и Хуц-Ги-Сати решил, что утро раннее, а день рабочий. Когда выходили, на часы он не смотрел, не до того было – взгляд приковал непривычно большой портрет усатого мужика в парадном мундире.

И то, чего ни в одном полицейском участке нормального мира не было, – иконы. Хуц-Ги-Сати знал, что это такое, поскольку не раз до хрипоты спорил со стариками, хоть и не пристало так говорить с почтенными людьми, убеленными сединами.

Но Хуц-Ги-Сати достаточно было увидеть у них на шее крестик, чтобы глаза налились кровью.

Как они могли предать веру предков!

Всю мудрость о сотворении мира, великую науку жить в единении с природой, завещанную теми, кто ушел в иные миры!

И не просто предать, а перейти в веру бледнолицых, с которыми они воевали много десятков лет, – в православие!

А здесь – вот они, эти самые иконы, в полицейском участке.

И говорят на русском.

Все вокруг.

– Здравия, Пал Евграфыч! – почтительно обратился к копу благородного вида старик с широкими покатыми плечами. – Загляни ты ближе к вечеру, ну сил нет, пацаны опять за полночь горланят.

– И тебе здравствовать, Святослав Дементьевич. Концовские, что ль?

– Да там и концовские, и колоши! Я и не против, дело молодое, но что ж под окнами-то!

Дед говорил и говорил, копы кивали головами, слушали внимательно, а Хуц-Ги-Сати не мог отвести глаз от старика. Точнее, от его широкой груди. Погода стояла теплая, и на старике были широкие штаны, синие, вроде джинсов, только покрой чуть иной, рубаха с воротом-стойкой, украшенная все тем же странным узором, в котором сплетались настоящие тлинкитские плавные линии и образы и непривычные – с ломаными линиями, соединяющимися в хитро ветвящиеся кресты. Шляпа на нем была мягкая, настоящая тлинкитская, с бронзовокожего морщинистого лица смотрели ясные мудрые глаза настоящего Великого Предка. Но почему у него такое имя?!

Старец оглаживал густую седую бороду – но тоже странную! Широкую, спускавшуюся до середины груди.

Но самое главное – седые пряди ложились на ножны настоящего шакатса, грозного оружия, передававшегося в родах от воина к воину!

Ножны были потертые, рукоять обтянута такой же потертой кожей. Перед ним был уважаемый воин, получивший право носить шакатс! Но что рядом с этим знаком настоящего тлинкита делал крест, какой носят белые поработители его народа?! Крест был, похоже, серебряный, массивный, с плавными обводами концов перекладин. На такой же массивной цепочке искусного плетения.

Хуц-Ги-Сати поклонился старшему, как и полагается.

– Что, Дима, достукался-таки? Снова… – всплеснул руками старец. – Ты когда уже образумишься? Сколько с тобой уже Пал Евграфыч возится!

Хуц-Ги-Сати понял, что уже перестал вздрагивать, услышав это имя. Ну, был он Джеком. Теперь, значит, Дмитрий… Разберемся, дал он себе слово. И решил относиться ко всему вокруг как к наваждению, насланному злыми духами.

Потому решил промолчать.

Но старика и его ножны запомнил.

Ладно, главное – пережить суд. Судя по тому, что ему даже не надели наручники и повели пешком, в тюрьму его не отправят, рассуждал он, продолжая незаметно посматривать по сторонам. Это хорошо. Надо получить свободу передвижения, а там уж он сообразит, что делать в этом морочном мире. Может, получится и чары разрушить.

Вышли на небольшую круглую площадь.

По правую руку золотилась верхушка небольшой чистенькой церкви с почему-то округлым, лишь в верхней части вытянутым вверх куполом.

Рядом трехэтажный дом однозначно казенного вида. Над входом теплый ветерок покачивал флаг с тремя широкими полосами – белой, голубой и ярко-красной. В складке у древка мелькнуло и ярко-желтое пятно. Хуц-Ги-Сати вгляделся, ветерок как по заказу расправил полотнище, оказалось, в верхней левой части был еще и солнечно-желтый квадрат, а на нем черный орел с двумя головами.

Как там было написано на карте и на портрете? Российская империя?!

Сердце индейца наполнилось тоской и гневом – в этом мире, созданном злыми духами, у его старших украли гордость и память! И здесь его народ угнетен!

У мирового судьи первое и второе имя, которое тут называли «отчество», звучали по-русски – Иван Александрович. А вот фамилия удивила – Катленов[1]1
    Упоминание о тлинкитском имени Ка-Тлен – Большой Мужчина, действительно существующем. – Здесь и далее примеч. авт.


[Закрыть], созвучно родовому имени Ка-Тлен. Да и обликом судья походил на тлинкита, хотя кожа его была светлее, да и нос был как у белых людей.

«Кто-то из его предков предал чистоту крови и отрекся от своего рода», – с неприязнью подумал индеец, глядя на мирового судью.

Тот тоже был в форме, хотя эта больше походила на обычный деловой костюм – только старинный, такой Хуц-Ги-Сати в каком-то старом фильме видел. Или по кабельному?

Он любил смотреть разные кабельные каналы, особенно где про тайны и всякие загадки, хотя, конечно, как говорили парни из AIM, все средства медиа находятся в руках белых поработителей и служат тому, чтобы уничтожить память коренных американцев о славном прошлом их великих цивилизаций.

Судья быстрым шагом вошел в комнату, которую коп торжественно назвал «малый зал заседаний», сел за широкий стол светлого дерева и пододвинул к себе папку в кожаном переплете. Быстро просмотрел пару листов плотной желтоватой бумаги.

Хуц-Ги-Сати равнодушно смотрел на здоровенную золотистую бляху на широкой цепи, ждал.

– Что ж, Павел Евграфович, – судья осмотрел комнату, будто только сейчас увидел и простые деревянные стулья, выставленные в пять рядов, и людей в комнате, – время раннее, как видите, зрителей нет, даже госпожа Сосновцева не смогла посетить нас в столь ранний час.

Он со вздохом шлепнул ладонью по папке.

– И что ж мне с вами делать, мещанин Смирнов? – Судья подпер щеку кулаком и воззрился на Хуц-Ги-Сати.

Тот сжал зубы. Сейчас начнется унижение… Что ж, он уже проходил это в том, настоящем мире, переживет и теперь. Будет молчать.

– М-да… как обычно. Молчите, мещанин Смирнов, – он снова открыл папку, поворошил листы, – а между тем вам надо говорить большое спасибо нашей доблестной полиции. Ибо после душевной беседы, проведенной нашим многоуважаемым городовым и его молодым, но очень, – тут судья хмыкнул чему-то своему, – активным коллегой Мстиславом Николаевичем Горюновым…

Индеец покосился на молодого копа. Тот потупился и всем своим видом выражал скромную и мужественную готовность служить закону.

– В общем, господа Возников Трофим Викторович и Легостаев Иннокентий Спиридонович свои заявления забрали, потому такие отягчающие обстоятельства, вроде членовредительства и хулиганства, мною, мировым судьей то есть, рассматриваемы быть не могут.

Судья потер переносицу.

– А за непотребные речи, пребывание в общественном месте в нетрезвом виде, а также порчу чужого имущества путем разбития стеклянной кружки о неустановленный тяжелый и очень тупой предмет я назначаю наказание в виде пятнадцати часов общественных работ, а также выплату компенсации владельцу означенной кружки мещанину Владимирову, хозяину трактира «Три сосны», в размере одного рубля сорока двух копеек.

Судья встал, потянулся.

– Все, свободны. – И, уже в спину индейцу: – Заканчивай буянить, Дмитрий Христофорович, Христом-богом тебя прошу.

Всю обратную дорогу Хуц-Ги-Сати молчал и был задумчив.

Ни слова не сказал, даже когда городовой и отчего-то такой же погруженный в свои мысли Горюнов провели его через комнату с клеткой-«обезьянником», толкнули дверь – за ней тянулся короткий коридорчик, в конце которого оказались две маленькие камеры. Почти такие же, как «обезьянник», но в этих были еще и откидные столики, на койках – тонкие матрасы, аккуратно свернутые одеяла и даже подушки.

– Ладно, Дима, распорядок знаешь, заселяйся, потом Горюнов тебя в душ отведет, переоденешься, да и после обеда приступишь к благоустройству родного Бобровска.

Брязгин почти дружески хлопнул индейца по плечу и ушел.

Хуц-Ги-Сати щурился от теплого солнышка и против воли улыбался, до того хорошо было снова оказаться на свежем воздухе. Воздух действительно был свежим, погода отличной, день перевалил за середину и потихоньку двигался к вечеру, покормили, по меркам полицейского участка, просто шикарно. Горюнов выдал синий комбинезон, сунул метлу и повел «проводить общественно полезные работы в соответствии с уложением».

Общественно полезные работы оказались подметанием территории местной школы, на которую Хуц-Ги-Сати старался не пялиться. Оказалась она обнесенной невысоким заборчиком, вдоль которого росли березки. Само здание было двухэтажным, с широкими окнами и плоской крышей. Флага над крышей не наблюдалось, оказалось, он укреплен у входа в школу.

Пустую и тихую по летнему времени.

– Что, вспоминаешь, как тебя Сергеичева за ухо выводила? – хмыкнул Горюнов.

Хуц-Ги-Сати лишь дернул плечом и решил промолчать.

– А как ты тарарам поднял, чтоб меня с Маринкой Близневской в школьной радиорубке не застукали, помнишь? – в голосе Горюнова были и ностальгия, и улыбка… И еще что-то, чего Хуц-Ги-Сати не понимал. – Помнишь, Дим?

Надо было отвечать.

– Что было, то прошло. Давай командуй, – буркнул индеец и взял на заметку: значит, учился он вместе с копом, да еще, похоже, и друганами они были. Во влип…

Горюнов вздохнул и кивнул.

– Давай, мети. Отсюда и до ужина.

Мел он действительно до ужина, после чего Горюнов проводил его обратно в полицейский участок, проследил, пока приговоренный к искуплению трудом примет душ, проводил в камеру и принес ужин.

Хуц-Ги-Сати с аппетитом – метлой-то намахался – уплетал ужин и слушал голоса, доносившиеся из-за неплотно закрытой двери.

Хлопала дверь, кто-то входил, выходил, раздавался командирский бас Брязгина, знакомый уже голос Горюнова, еще чей-то. Наверное, тоже копа, прикинул индеец.

К вечеру включили радио.

Индеец стал вслушиваться еще внимательнее, надеясь услышать новости, но Брязгин кому-то бросил:

– Семеныч, «Напевы Юкона» поставь, а?

Послышались треск и свист, а потом чистый протяжный женский голос негромко запел о несчастной любви какой-то Маруси-казачки к «колошу-молодцу, с моря живущему, сердце девичье тоской рвущему». Мелодия была незнакомая, но что-то чувствовалось в ней близкое, да и слова некоторые проскакивали такие, что Хуц-Ги-Сати их почти узнавал. Будто бы и тлинкитские, но бывшие в обиходе у чужих людей и приспособленные ими для своих нужд.

«Они крадут даже наш древний язык», – думал индеец, лежа на койке и слушая о бедной Марусеньке, что всю жизнь прождала своего суженого, ушедшего в «море студеное, море недоброе», да и не вернувшегося к ней.

Лишь совсем к ночи, когда в участке остался лишь дежурный – худой, морщинистый, по виду тлинкит, которого остальные называли Карпом Семенычем, удалось послушать новости.

Слышно было хорошо, молчаливый Карп Семеныч сделал радио погромче, да и дверь прикрыл неплотно, так что Хуц-Ги-Сати хорошо слышал, как полицейский настраивал приемник на другую станцию. Остановился там, где мужские голоса что-то оживленно обсуждали. Говорили о каких-то непонятных местах и людях, обсуждали какую-то «новую трактовку жизни за царя», гастроли какой-то Мариинки по Приморскому и Аляскинскому краям, один из голосов отчего-то горячился и говорил, что выступать солистам Мариинского в Вегасе – это просто унизительно, тем более что и гонорары янки платят просто недостойные звезд мирового уровня. Второй увещевал сытым таким бархатным голосом, мол, «батенька, расценивайте это как жест человеколюбия, коими издавна славна великая Русь. Кто, если не мы, познакомит дикие народы с наилучшими образцами мировой культуры?»

Под этот рокочуще-баюкающий баритон он и уснул.

На следующее утро Горюнов снова повел на школьный двор. Поднял отчего-то раньше, чем обычно, но индеец выспался на удивление хорошо. Даже обычная послепохмельная хандра не доканывала, хотя обычно после крепкой пьянки он проваливался в тоскливую ненависть к себе и миру, все вокруг казалось серым и стылым, а в душе ворочался тяжелый ком брезгливого раздражения.