Читать книгу "Индеец Российской империи. Дальнобойщик"

Спасали только новая бутылка или рейс.

Хуц-Ги-Сати любил долгие рейсы. Любил останавливаться в маленьких городках и молча смотреть, как живут люди. Любил запахи придорожных кафешек и ощущение чистых, хотя и давно выцветших простыней в мотелях.

Кхм… отозвался организм… Ну и девочек на этих простынях он тоже того… любил.

В рейсе надо было быть трезвым, поэтому на трассе он дрался редко, старался в разборки, которые неизбежно случались у дальнобоев, не встревать, но не только монтировку и биту, но и «Глок» с собой возил.

«Интересно, как тут у них», – подумал он и осмотрелся. Наверное, раз этот мир злые духи придумали, то в нем должно быть много опасности… Но если они его специально… «морочат», всплыло в голове незнакомое, но понятное слово… может, наоборот, будут показывать, как тут хорошо да мирно.

И понял, что соскучился по дороге. Вдруг захотелось положить руки на руль ставшего родным Kenworth W990, выставить маршрут на навигаторе и рвануть… пусть даже к Мексике, хотя те края он не любил, больно жарко да суматошно.

Злые нервные мексы частенько напрыгивали, пытались отобрать груз. Некоторые парни вроде Фредди Гастрита таскали с собой штуки типа укороченных румынских АК, а то и целые арсеналы.

Проклятье, а тут вообще есть Мексика?

А здесь у него есть трак?!

Вдруг прошиб холодный пот. Этот… исправник вроде что-то бормотал, что он тут дальнобоит, но как теперь-то быть, надо же откуда-то все вспоминать…

Ладно, будем разбираться шаг за шагом.

«Воин не должен спешить, воин не должен пытаться понять все и сразу. Воин знает цель и идет, выверяя один шаг за другим, сосредотачиваясь только на том, что делает сейчас», – зазвучал в голове спокойный голос Человека Без Лица.

Это он правильно говорил, так и будем действовать.

Он огляделся.

Народа на улицах опять немного.

Машин, кстати, тоже.

Сейчас, когда схлынуло первое изумление, он начал присматриваться к мелочам.

Вон возле лавки с вывеской «Всегда свежие овощи и лучшие фрукты» остановился потрепанный внедорожник, водитель выключил двигатель, из окна донеслось протяжное: «Выйду-у-у с коне-е-ем-м-м-м» под тяжелую гитару. Радио тоже замолчало, хлопнула дверь. Водитель был под стать автомобилю, крепкий, пузатый и потрепанный. В тяжелых ботинках, линялых джинсах и плотной рубахе с закатанными рукавами. По вороту-стойке шел орнамент, и Хуц-Ги-Сати снова резануло сочетание округлых тлинкитских линий и резких ломаных – чужих! Захватнических!

Мужик же дружелюбно улыбнулся, поднял руку, приветствуя Горюнова, и скрылся в лавке.

– А ты чего Мишане-то не ответил, – хлопнул его по плечу коп, – в любимчиках у него на гимнастике ходил, а теперь морду воротишь? Нехорошо, Дима. Вот правда нехорошо.

Индеец только мысленно застонал и заспешил по уже знакомой дороге к школе.

К счастью, сегодня ему наказали красить на школьном стадионе футбольные ворота, шкурить и красить поручни, огораживающие площадки для прыжков, ровнять и пропалывать беговые дорожки, подновить разметку площадки для игры в какую-то laptu… Что за лапта, да еще оказалось, что он, по словам Горюнова, в ней был одним из лучших: «Дурак ты, Дима, тебя ж даже в команду звали, на губернии выступать!».

М-да, похоже, характер у него во всех мирах одинаковый.

Так что Хуц-Ги-Сати снова обозлился и приободрился.

Но стадион, признал он скрепя сердце, был просто загляденье, особенно для школы маленького городка, – просторный, чистенький, любовно оборудованный. Да и сама школа была такой же – за ней явно следили и денег не жалели. Во всяком случае, так снаружи казалось.

Часов в десять появились первые стайки ребятни, которых Горюнов тут же погнал с футбольного поля:

– А ну, кыш! Не видите, ворота красють!

Ребятня с воплями похватала велики и унеслась куда-то: «Айда на низы, на старое поле!»

Подростки появились ближе к обеду. Сначала одна компания, в которой явно верховодил парень лет четырнадцати-пятнадцати, рослый, со светлым чубом, падавшим на глаза. Парень привычно сдувал его, приглаживал пятерней и снова смотрел на весь белый свет гордо и чуть вызывающе.

Вокруг него сгрудилась кучка таких же рослых, быстрых в движениях парней, рядом стояли, конечно же, в нетерпеливо-скучающих позах три девчонки в легких летних платьях. Еще совсем девочки, но уже с начинающим просыпаться женским чутьем…

Была и пара ребят помладше. И что Хуц-Ги-Сати удивило, верховодил явно этот, как его, русский, но и среди пацанвы, и среди девчонок были явные индейцы! Настоящие тлинкиты, он чуял родную кровь, видел характерные черты, повадки, телосложение! А один парень и вовсе был черноволос и скуласт, но сероглаз, и нос был явно не индейский.

На него Хуц-Ги-Сати глянул с неприязнью – да, и в его мире были те, кто отверг чистоту крови, но их индеец считал предателями своего народа, они продавались белым ради удобной сытой жизни! И если для женщин он еще мог найти хоть какое-то оправдание, то тлинкит, взявший белую в жены, просто переставал быть не только мужчиной, но и человеком.

Здесь же, видимо, его народ совершенно забыл остатки гордости.

Впрочем, вот тот, что помладше и пониже ростом, был явно чистокровным – хотя бы его родители помнили, что такое род!

Горюнов на них посмотрел искоса, но ничего не сказал, компания ушла в дальний конец поля к волейбольной сетке, разбилась на две команды, и началась игра.

Играли азартно, парни орали, девчонки, забывшие о том, что надо быть томно-женственными, вопили, по мячу лупили так, что гулкие шлепки эхом отражались от школьных стен.

Под этот аккомпанемент Хуц-Ги-Сати до того ушел в неторопливую работу, что не заметил, как начал тихонько улыбаться.

Что-то тихонько бубнил Горюнов, которого индеец слушал вполуха, но услышанное запоминал, чтоб потом обдумать.

И о том, что «верховские» совсем обнаглели и теперь требуют с управы за казенный счет чинить подъездные дорожки, хотя у самих куры не клюют, а начальство не чешется. И о том, что новую «множилку» никак не привезут и старую не чинят, а что ему, Горюнову, теперь хоть пером от руки рапорты пиши, так-то никого не колышет. И что «вот ты опять баранку пока крутил, а мы тут по округе сайгачили, беглых ловили, и откуда их только черт принес».

Говорил Горюнов спокойно, ругался тоже больше по привычке и из врожденного занудства, поскольку жизнь, по мнению индейца, тут была тихая и спокойная. На дорогах никто не беспределил, в городке шалили только «концовские» да «золотая молодежь», что повадилась ездить на площадку к озеру да на машинах хулиганить по дороге – газуют так, что аж покрышки жгут! Все фильма эта японская про Хонду Стрелу! Вот и эти начали! Предводитель-то дворянства лба своего отмазал, остальные волю и почуяли!

Горюнов аж сплюнуть хотел, но сдержался.

Хуц-Ги-Сати осторожно бросил:

– Ну хоть с ночными безобразиями не так донимают… – И снова сосредоточенно завозил кисточкой.

– А, ты про «ночник», что ль? Так Валерьяныч мужик правильный, у него особо не забалуешь, так что наши, как раньше, в Говорово оттягиваться ездят. Забыл, что ль?

Индеец опять промолчал.

И голову вскинул. Что-то изменилось.

Тихо стало.

Мяч не звенел.

И голосов не было слышно.

Оказывается, компашка сгрудилась у края волейбольной площадки.

Напротив выстроилась другая…

Вроде и было их поменьше, но парни были явно постарше, девиц с ними было только две, но выглядели они… словом, не как те, что только что по площадке прыгали.

И один из пришлой компашки держал за шиворот пацаненка-тлинкита, которого Хуц-Ги-Сати в самом начале приметил. А в другой – мяч.

А другой, гогоча, не сильно, но унизительно шлепал малого по ушам.

Краем глаза Хуц-Ги-Сати увидел, что Горюнов уже потянулся за свистком, и придержал его руку.

Глянув на копа, покачал головой.

– Погоди чуток.

Пришлые и вели себя, и выглядели иначе, чем волейболисты, – и одежка поновее, и держатся знакомо.

Да, точно, у них в школе так держалась банда Стива Йорубы, ниггера, чей папашка управлял филиалом какой-то компании. А заодно подрабатывал у наркобосса по финансовой части. Говорили, не только финансовой, но мало ли что скажут. Стив держался так же – расслабленно, «на чилле», хорошо зная, что ему ничего ни за что не будет.

Похоже, это те самые «верховские» и были.

Мелкий молчал, зло сверкал глазами и пытался вывернуться.

Парень со светлым чубом сделал пару шагов, протянул руку, мол, мяч отдай. Что-то негромко сказал, вожак богатеньких, как их сразу назвал про себя индеец, выпустил парнишку, заржал и… да твою ж мать, достал нож.

Прижал мяч к груди, замахнулся, чтоб пропороть старый истертый мячик.

Светловолосый бледнолицый коротко шагнул вперед и неуловимым движением отвесил противнику пощечину.

Короткую сухую оплеуху.

Богатенький выронил мяч и мягко завалился набок.

Его подпевала, державший мелкого, выпустил жертву и подхватил вожака.

Остальные рванулись к волейболистам.

Мелкий тлинкит в два прыжка оказался рядом со светловолосым и встал рядом, выставив кулаки. Девчонки заголосили, протиснулись между парней, одна сцапала мелкого и рывком утащила назад.

– Убью, тварь! Я твою калошу сейчас порву!

– Валите отсюда, варенички!

– Давай волоки своего Гошеньку, пока ходить можешь, – это уже кто-то из девчонок подначивал.

Горюнов тяжело вздохнул и дунул в свисток.

В эту ночь ему снились грузовики.

Потом почему-то учительница мисс Джесси, она снова хлопотала, проверяла, все ли зашли в экскурсионный автобус, потом они куда-то долго ехали, а когда приехали, оказалось, они в каком-то плохом квартале и на них бычат ниггеры в красных спортивных костюмах, суют в лица стволы и грозят завалить.

Потом на них начинает кричать Салли Паттерсон, маленькая славная Салли, которую он не мог ненавидеть, хотя она была рыжая и белокожая, а ее папа работал в банке. Правда, какой-то мелочью, но Салли всегда была чистенькой и сытой.

Потом негр стреляет в Салли, и Хуц-Ги-Сати во сне плачет, а его хлопает по спине и говорит: «Ну, не реви, колоша» парень со светлым чубом.

Сон был такой дикий, что индеец проснулся.

И долго лежал, вспоминая Салли Паттерсон.

Мисс Джесси и правда возила их несколько раз на экскурсии, но ниггеры в них стволами не тыкали. Мэр их городка даже гордился тем, что за все время, что он грел жопу в своем кресле, в школе не было ни одного случая стрельбы и даже поножовщина случалась не чаще двух-трех раз в год.

Салли убили позже.

После того как ее отец увез семью, кажется, в Лос-Анджелес. Им об этом сказала мисс Джесси. Училка была старенькая, когда говорила, заплакала. Они пожали плечами.

Ну, бывает. У них свободная страна, и у людей есть оружие для защиты.

А сейчас, глянь, вспомнилась с чего-то.

Впрочем, долго раздумывать он не стал, зевнул и снова уснул.

Больше негры с пушками за ним не бегали.

Следующее утро началось с привычного уже позвякивания ключей, сытного запаха снеди и тихого вздоха Горюнова. Похоже, он и правда переживал за непутевого однокашника.

Хуц-Ги-Сати принял поднос, с удовольствием принялся уплетать кашу – на этот раз пшенную, да на молоке!

Вкусно было так, что он чуть не подавился.

– Пореже мечи, – буркнул Горюнов, – тетка Маша для тебя, бестолочи, старалась, помнит, что ты ее стряпню любишь. Загляни хоть, скажи спасибо.

М-да, вот она, беда маленьких городков – все друг друга знают, и даже у такой вот второсортной бестолочи, как индеец-выпивоха, найдется сердобольная тетушка-соседка. Вот и как ее искать, тетю Машу эту?

Задачка…

– Вместе сходим, – буркнул Хуц-Ги-Сати, а себе в голове пометочку сделал – ухо востро держать, похоже, его тут неплохо знают. Значит, могут начать здороваться да лезть с расспросами. Что-то с этим надо будет делать, но что – пока решительно непонятно. Так что сейчас один вариант – изображать отходняк после драки и похмелья, стыд и неловкость, тупить глазки и бурчать.

– Лады, сходим, – легко согласился Горюнов, хлопнул индейца по плечу и бодро возгласил: – Отправляешься наводить блеск да лоск на Взгорье, во владения господина Пухлачева!

Индеец только плечами пожал: ну, Взгорье так Взгорье. Снова чужое имя земель, обманом занятых колонизаторами.

Взгорье оказалось тихой окраиной, от которой пахло не только летней листвой и мокрым асфальтом – асфальт пришлось поливать ему, из шланга, присоединенного к уличной колонке, – но и большими деньгами. Дома тут прятались за старыми раскидистыми деревьями и основательными оградами. Многие каменные, другие деревянные, резные, а одна и вовсе из потемневших заостренных бревен, ровно ограда какого-нибудь форта из фильма о том, как проклятые бледнолицые захватывали земли индейцев.

– Ты давай тут как следует мети, не филонь, – кивнул Горюнов, – сам знаешь, Пухлачев варежку откроет – голова весь день звенит и стоишь как оплеванный.

Хуц-Ги-Сати только покосился украдкой, Горюнов смотрел на крышу дома из дорогой красной черепицы с явной неприязнью. С такой же неприязнью глянул он и на герб, украшавший ворота. Железные, кованые, с выведенными над гербом буквами «АП».

Интересно, кто это такой?

Впрочем, сейчас есть и более насущные вопросы. Например, узнать, где же он живет? Но и это – потом.

Он мёл и присматривался.

Прокатила стайка ребятни на великах. Велики непривычных каких-то расцветок, все больше трех– и четырехцветные, рули странно гнутые вниз, как у взрослых гоночных велосипедов, а шины, наоборот, шире, колеса вроде больше.

Машины добротные, но «боевые». Сами ребятишки на вид сытые и ухоженные – наверное, из этого района как раз, где богатенькие частные дома.

Все пацаны, пятеро, на вид лет десять-двенадцать. Загорелые все, но у двоих кожа характерного тлинкитского оттенка, черты лица тоже – индейцы чистой крови!

А перекрикиваются на ходу все на этом здешнем русском!

Хуц-Ги-Сати ожесточенно заработал метлой.

Так и проходил с метлой по Взгорью. Местечко было небольшое, жило явно обособленно, жителей почти и не попадалось, но с теми, кто встречался, Горюнов вежливо раскланивался, ежели дама попадалась, а при виде мужчин с тщательно выверенной небрежностью вскидывал к козырьку фуражки два пальца, так, чтоб это не выглядело подобострастно, но и неуважением не казалось.

Похоже, здешних обитателей он недолюбливал.

А когда молодой, его лет, мягонько-полноватый мужчина с пышными ухоженными усами ответил на его приветствие снисходительным кивком и бросил: «Что, Славик, отрабатываешь дружку школьные долги, когда он за тебя в драку лез?», – и вовсе налился дурной кровью.

Хуц-Ги-Сати решил, что только перепалки ему сейчас не хватало, и, вытянувшись с метлой у ноги, отрапортовал:

– Мести закончил, вашбродь, куда дальше прикажете следовать?!

«Откуда я все это знаю?» – с отчаяньем думал он – настолько естественно вылетели эти незнакомые обороты. Что это за «вашбродь»? Но сработало же – Горюнов повернулся, в глазах мелькнуло облегчение.

– Следуйте за мной, Смирнов, время к обеду, затем я отведу вас на следующий участок работы.

По-строевому повернулся на каблуках и зашагал вниз, к центру города.

Горюнов плелся сзади, что-то бурчал о толстосумах, на которых креста нет, и в сердцах бросил:

– Вот, Дима, ты как появишься, так вокруг тебя неприятности! Шел бы ты снова баранку крутить! Или правда, как Евграфыч советовал, в корпус заверстался. С твоей подготовкой – самое оно, с руками оторвут!